I. Выполните риторический анализ речи Ф. Н. Плевако по делу Орлова,
обвинявшегося в убийстве
Г осп ода присяжные!
Если бы я был охотником поговорить независимо от уместности и надобности
слова, сегодня мне было бы просторно и привольно: убийство женщины,
убийство признанное, ненормальность душевных сил подсудимого не
доказана,
- какая благородная тема для обвинения, для возбуждения неблагородного
негодования в ваших сердцах!..
Но я этим не воспользуюсь - из уважения и веры в вас, как людей и судей.
Нет никакого сомнения, что вы не признаете убийства делом безразличным;
нет сомнения, что настоящее убийство не вызовет в вас тех редких,
впрочем, чувств сострадания, которые внушают к себе дошедшие до кровавой
драмы, влекомые к ней не страстями и похотью плоти, но несчастным
стечением обстоятельств, когда оскорбленный в самых святых своих
верованиях человек видит совершающуюся неправду, зовет на помощь и никто
ему не откликается... И вот, под давлением благородного негодования, он
сам становиться судьей и исполнителем своего приговора.
Настоящее дело не из таких: не супруг здесь защищал семейный очаг от
непрошеного гостя, не отец или мать мстили надругавшемуся над честью их
детища, - здесь низкая, чувственная страсть уничтожила чужую жизнь, раз
последняя, отрезвев от временного опьянения увлечением, захотела
вернуться к долгу матери и честной женщины. Здесь слепое самолюбие, не
зная иного закона, кроме своих желаний, разрушило чужое существование,
осмелившееся заявить свое право на свою личность...
Нет, другая сторона дела влечет меня сказать вам два слова: я хочу
напомнить вам, что, говоря об убийце и убитой, вам сказали не все,
позабыли о многом.
Когда 9 марта в коридоре театра Орлов всадил две
пули в несчастную Бе-фани, он сделал более зла, чем кажется... Удар
выстрелов отразился в другом углу Москвы и в одну минуту превратил в
круглых сирот двух малюток, которые только что испытали счастье
возвращенной любви со стороны временно увлеченной матери, теперь
стряхнувшей с себя нугы нечистой страсти...
И вот за этих-то сирот я и говорю теперь.
Но не денег, не цены крови ищу я с подсудимого. Их пет у пего. Сиротская
доля, с холодным благодеянием чужих, с ласками, которые будут поставлены
в счет, с вечной тоской об утраченном счастье - удел моих малюток.
А за что? Что сделала ему бедная женщина?
Дайте же вашим приговором, карающим убийцу, основание для сирот защитить
память матери; дайте им возможность сказать, что судьи, взявшие в свои
руки дело их матери, осудив убийцу, защитили и очистили ее имя от всех
тех подозрений, достоверность которых заставляла нередко судью смягчать
суровые веления писаного закона приложением закона любвеобильной
благодати; дайте им возможность, указав на ваш приговор, сказать: «Он
виновен, следовательно, мать наша была не виновна в своей горькой
доле!..»