Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 49

хранившиеся  материалы  источников  различны  для  всех  четырех  регионов,  да  и  разной  была 
степень развития той или иной из культурных сфер во всех обособившихся после 1204 г. ре-
гионах империи. 

Никейская империя не только сохранила достижения культуры Византийской империи 

предшествующего периода, но и умножила и развила {587} их, несмотря на всего лишь полу-
вековое  существование,  подготовив  тот  последующий  культурный  расцвет,  который  принято 
обозначать как Палеологовское возрождение. В прославленных культурных центрах империи, 
прежде всего в ее столице — Никее, уже в 10—20-е годы XIII в. процветали философия и ис-
торическая мысль, литература и естественнонаучные изыскания, изобразительные искусства и 
зодчество. Было заново налажено здесь и начальное и высшее образование, находившееся под 
защитой и опекой императорской власти. В числе крупнейших писателей и мыслителей оказы-
вались и сами василевсы Никейской империи (Феодор II Ласкарис). Глубокие знания и эруди-
ция  высоко  ценились  при  дворе  и  в  высших  слоях  общества.  Императоры  оказывали  личное 
внимание учителям, материально поддерживали школы, содействовали созданию при них биб-
лиотек, способствовали занятиям не только философией, историей и поэзией, но и астрономи-
ей,  медициной,  математикой,  географией,  поощряли  организацию  кружков,  где  происходили 
литературные и научные диспуты. 

Энциклопедически  образованные,  приближенные  ко  двору,  живущие  в  гуще  общест-

венной жизни писатели Никеи создали множество литературных произведений. При всем жан-
ровом многообразии  и прозаическим  и поэтическим  памятникам никейского периода свойст-
венны три черты, которые можно рассматривать как  дальнейшее развитие старой и недавней 
византийской традиции. Это, во-первых, обостренный интерес к актуальным проблемам жизни 
страны (таким, как власть и общество, образ идеального государя); во-вторых, рост гуманисти-
ческих (индивидуалистских) тенденций, выразившийся в повышении интереса к внутреннему 
миру  человека,  к  сфере  чувств  и  интимных  переживаний;  в-третьих,  широкое  использование 
античного  литературного  наследия,  его  жанровых  и  стилевых  форм,  богатства  его  изобрази-
тельных  средств  и  сюжетно-мифологической  топики.  Обращение  к  наследию  античности  об-
рело  в  этот  период  новые  акценты:  оно  оказалось  связанным  с  углубляющимся  осознанием 
тесного культурного родства с далекими (эллинскими) предками-язычниками, укрепляло этни-
ческое  самосознание  населения  Никейской  империи  как  особого  народа  (греков),  имевшего 
славное прошлое и полного надежд на великие свершения в будущем. 

В архитектуре и изобразительном искусстве также отчетливо доминировали недавние 

общевизантийские (точнее, константинопольские) и местные, малоазийские традиции. Наибо-
лее целенаправленно, вполне сознательно по старому (столичному) образцу организовывались 
вся  жизнь  и  быт  императорского  двора,  как  и  быт  высшей  никейской  знати.  Проявившиеся 
здесь черты упрощения и отступления от канона — результат не каких-то спонтанно (или под 
чуждым влиянием) возникших веяний, а существенно меньших сравнительно с XII в. матери-
альных возможностей империи «в изгнании». 

Вопреки  политической  изоляции  и  трудностям  сухопутного  сообщения  с  Трапезунд-

ской империей (связи с нею поддерживались в основном по морю) развитие ее культуры пред-
ставляло  собой  наиболее  близкий  вариант  к  никейскому,  а  затем  и  к  общевизантийскому. 
Культурные ценности, созданные в империи до 1204 г. и в Никее после 1204 г. (точно так же, 
как позднее, во второй половине XIII—XV вв., в восстановленной Византии), воспринимались 
по-прежнему  жителями  Трапезунда  как {588} «родные»,  как  общее  духовное  достояние.  По-
добным  же  было  и  отношение  в  Никее  (а  затем  в  Константинополе)  к  явлениям  культурной 
жизни Трапезунда. Более того, сами  деятели культуры и мастера искусства, меняя место жи-
тельства и несения службы, чувствовали себя в культурной среде Никеи или Константинополя 
точно так же, как и в Трапезунде. 

Культура Трапезундской империи — это прежде всего культура ее столицы, крупного 

черноморского  порта,  перекрестка  морских  путей.  Литературные  похвалы  ему  (энкомии)  со-
ставили  целый  цикл  панегирического  жанра  понтийской  литературы — выражение  местного 
патриотизма,  гордости  за  храмы,  дворцы  и  укрепления  родного  города,  средоточие  науки  и 
искусства. 

Вереница мастеров культуры, писателей и ученых, покинувших павший в 1204 г. Кон-

стантинополь  и  достигших  Трапезунда,  была  значительно  беднее,  чем  в  случае  с  Никеей. 
Оживленный обмен представителями культурной элиты и результатами их деятельности меж-
ду Трапезундом и другими византийскими регионами наладился не в период до 1261 г., а зна-

чительно позже — в конце XIII — XIV в. Взыскательное, высококультурное  сообщество  ин-
теллектуалов сложилось  здесь  позднее, чем  в  Никее, позже  была  восстановлена система  низ-
шего,  среднего  и  высшего  образования,  период  собирания  сил  и  восстановления  культурных 
традиций растянулся здесь на гораздо более длительное время. 

Отчетливо  проявилась  при  этом  тенденция  к  архаизации.  Так,  например,  стиль  архи-

тектурных  памятников  Трапезунда  свидетельствует,  с  одной  стороны,  о  преемственности  с 
зодчеством комниновского времени и о развитии некоторых новых элементов, уже тогда ясно 
различимых (богатый внешний декор здания и пышный интерьер), а с другой стороны — в ар-
хитектуру  Трапезунда  исподволь  внедрялись  архаичные,  не  свойственные  другим  византий-
ским регионам черты. И тем не менее ранние архитектурные памятники Трапезундской импе-
рии позволяют заключить, что они были созданы, скорее всего, представителями константино-
польской школы. Что касается монументальной живописи, иконописи и книжной миниатюры 
Трапезунда,  то  тенденции  оставались  здесь  такими  же,  как  и  в  Никее:  палеологовская  живо-
пись генетически восходит в той же мере к никейской, в какой и к трапезундской первой поло-
вины XIII в.  Как  полагают,  и  в  этой  сфере  в  Трапезунде  трудились  на  первых  порах  также 
представители  константинопольской  художественной  школы.  Однако  менее  связанные  в  но-
вых условиях со столичным каноном, эти же художники смело использовали в своем творчест-
ве элементы местной (и вообще восточной) традиции (в том числе грузинской, армянской, си-
рийской) и воспроизводили сплошь и рядом при изображении ликов людей трапезундский эт-
нический тип. Существенная часть персидских и арабских естественнонаучных знаний прони-
кала в этот период (XIII— XV вв.) в греческий ученый мир через давние и устойчивые связи 
трапезундской науки с Востоком. Слава трапезундских мудрецов благодаря венецианцам и ге-
нуэзцам, имевшим в Трапезунде свои фактории, достигала берегов Атлантики. 

Длительное  самостоятельное  существование  Трапезундской  империи,  ее  положение 

«перекрерстка культурных течений», идущих со всех концов {589} света, ее оживленные связи 
с  Грузией  и  с  соседними  расположенными  к  юго-востоку  и  югу  мусульманскими  странами, 
непрерывающееся тесное взаимодействие с культурными кругами Константинополя — все это 
обусловило появление в культурном облике этого региона таких особенностей, которые позво-
ляют  определять  трапезундскую  культуру  лишь  как  специфическую  ветвь  византийской.  На-
рочито архаичный стиль получил здесь даже политическую окраску: он насаждался официаль-
но  в  зодчестве,  живописи,  дворцовом  церемониале,  быте  и  нравах  аристократии  как  важное 
свидетельство заботы о свято сохраняемой комниновской традиции (от Комнинов трапезунд-
ская династия вела свой род), служащей делу упрочения престижа империи на международной 
арене.  В  Трапезунде  получил  права  гражданства  в  литературе  местный  понтийский  диалект, 
который стал широко использоваться даже в официальном делопроизводстве. 

Существенно меньше известно о культурной жизни Эпирского царства. Причины этого 

не только в том, что крайне ограничен относящийся к этому региону материал источников, что 
крайне плохо сохранились (как правило, разрушенные или подвергшиеся полной перестройке) 
материальные памятники Эпира XIII—XV вв., но и в том, что уровень развития культуры здесь 
был в указанную эпоху, несомненно, более низким, чем в Никее и Трапезунде. До превраще-
ния в независимое государство Эпир был византийским захолустьем, отрезанным от крупных 
культурных центров не столько расстоянием, сколько труднопроходимой горной местностью. 
Горы защищали Эпирское царство, но они же содействовали его культурной изоляции. 

Наиболее скудной сравнительно с Никеей и Трапезундом была в Эпире и иммиграция 

византийской  культурной  элиты.  Но  она  все  же  имела  место  и,  безусловно,  способствовала 
оживлению культурной жизни в Эпирском царстве в первой четверти XIII в. Мало того, есть 
основания полагать, что именно в этот, и только в этот, начальный период были созданы наи-
более значительные памятники культуры Эпира, которые в таком случае с большими основа-
ниями следует считать общевизантийскими, чем местными, собственно эпирскими. 

Так,  например,  все  три  значительных  писателя-правоведа  Эпирского  царства  (Иоанн 

Апокавк, Георгий Вардан и Димитрий Хоматиан) не были уроженцами Эпира: Апокавк и Хо-
матиан были, в сущности, константинопольцами, Вардан происходил из Афин. О Хоматиане, 
архиепископе охридском (болгарском), как деятеле культуры Эпирского царства можно гово-
рить  вообще  весьма  условно:  Охрид,  резиденция  Болгарской  архиепископии,  принадлежал 
Эпиру едва треть столетия и населен он был по преимуществу не греками и албанцами, а бол-
гарами.  Все  трое  были  высшими  духовными  персонами,  участвовали  в  острой  политической 
борьбе того времени, но в отличие от многих других деятелей культуры тесно соприкасались с 

местным  населением,  знали  нравы,  низовую  культуру,  обычное  право,  распространенные  в 
среде их паствы. С одной стороны, их воззрения и юридические определения и решения, выне-
сенные  на  основе  канонического  и  светского  права,  имели  значение  для  всех  византийских 
правоведов, вошли в золотой фонд византийской юриспруденции и как науки, и как практики. 
С другой стороны, эти писатели отразили в своих трудах местные, зачастую уникальные в пре-
делах  бывшей  Византийской {590} империи  культурные  тенденции,  обычаи  и  нравы,  высту-
пая, таким образом, помимо прочего, также в роли бытописателей-краеведов. 

Не  случайно  и  то,  что  крупнейшие  архитектурные  памятники  Эпира  были  созданы 

также в первый период истории Эпирского царства и явно представителями константинополь-
ской  и  фессалоникской  школ,  хранившими  комниновские  традиции.  По-видимому,  привер-
женность к художественным нормативам XII в. имела и здесь политический оттенок (деспоты 
Эпира также вели свой род от Комнинов). Аристократическое, традиционное (комниновское) 
направление в эпирской живописи сохранялось, пожалуй, на еще более высоком уровне, чем в 
зодчестве. 

Расположенный  между  Фессалоникой  (в 1224—1242 гг.  ею  владела  эпирская  дина-

стия), Болгарией, Сербией, Пелопоннесом (занятым в XIII в. латинянами) и Адриатикой, Эпир 
играл в известной мере роль культурного посредника между Юго-Восточной и Западной Евро-
пой, между византийцами, славянами, итальянцами и франками. Эпир оказался хранителем и 
древней, и современной ему византийской культуры, являясь вместе с тем очагом созревания 
тех новых тенденций, которые в полной мере раскрылись в палеологовскую эпоху. Иначе го-
воря, и эпирская культура, как и никейская и трапезундская, в силу ее многовековых традиций 
в целом развивалась в общевизантийском русле. 

Гораздо более сложным, неоднозначным и многообразным стал культурный процесс в 

Латинской Романии. Как известно, в эпоху средневековья покровительство, материальная под-
держка,  заказ  верховной  государственной  власти,  придворных  кругов  и  светской  и  духовной 
аристократии играли огромную роль в развитии культуры, особенно элитарной. Вкусы мецена-
тов не могли быть оставлены без внимания деятелями и мастерами литературы, науки и искус-
ства. Так было и в Никее, и в Трапезунде, и в Эпире. Латинская Романия состояла из множест-
ва государств, которыми правили и франки, и итальянцы, и каталонцы со своими культурными 
традициями.  Крупнейшими  из  латинских  государств  (сроки  существования  которых  были 
весьма  различными)  являлись  Константинополь  с  округой,  франкская  Морея,  Афино-
Фиванское герцогство. Каталонское княжество, венецианский Крит, Кипр, Родос и др. И в ка-
ждом из них судьбы культуры, зависевшие от соотношения местного и пришлого населения, от 
политики властей, от внешних влияний, были далеко не одинаковыми. 

Соответствующая  глава  первой  части  данной  книги  представляет  собой  первый  в  со-

ветской историографии опыт обобщающего рассмотрения судеб западной (латинской) культу-
ры на византийской земле и судеб византийской культуры на захваченных латинянами терри-
ториях. Здесь, в Заключении, мы коротко остановимся именно на судьбах византийской куль-
туры там, где высшая власть принадлежала представителям иной (западной, католической) ци-
вилизации. 

Осуществленный  в 5-й  главе  анализ  показал,  что  такие  явления,  как  сплав  (синтез) 

культур и возникший в результате этого ее новый, оригинальный облик, преобладание запад-
ноевропейских черт сравнительно с византийскими в материальных и письменных памятниках 
или,  напротив,  преобладание  византийских  черт  и,  наконец,  сохранение  византийских  тради-
ций  практически  не  затронутыми  латинским  влиянием,  не  зафиксированы  все  вместе  или  в 
большинстве одновременно в одном и том же, под-{591}властном западным рыцарям регионе. 
В целом можно, по-видимому, заключить, что до середины XV в. ни в одной из захваченных 
латинянами провинций западная культура не была принята в качестве господствующей мест-
ным населением, даже его высшими слоями — греческой знатью. Крайне ограниченно число 
известных  науке  фактов,  которые  можно  было  бы  истолковать  как  свидетельство  глубокого, 
органического  синтеза  культур.  Следы  латинского  влияния  очевидны,  прослеживаются  без 
труда, но почти полностью отсутствуют созданные византийцами памятники литературы или 
искусства,  в  которых  преобладали  бы  черты  «чуждой»,  заимствованной  культуры.  В  целом 
следует, видимо, считать справедливым наиболее общий вывод: во всех частях Латинской Ро-
мании и синтез и взаимодействие двух культур неизменно совершались на базе местной визан-
тийской  культуры;  при  постоянном,  даже  самом  интенсивном,  влиянии  Запада  культура  Ла-
тинской  Романии  оставалась  в  своей  основе,  в  ее  главном  обличье  культурой  византийской. 

Более того, в ряде регионов (например, в Афино-Фиванском герцогстве, на Эгине и ряде дру-
гих островов Эгейского моря) византийская культура в сущности не подверглась под западным 
влиянием  никаким  заметным  деформациям.  К  тому  же  она  почти  повсеместно  в  Латинской 
Романии  испытала  мощное  воздействие  палеологовского  искусства:  монументальная  живо-
пись, иконопись, книжная миниатюра, мозаика развивались здесь в целом в рамках общевизан-
тийского культурного процесса. 

Существеннее влияние на судьбы византийской культуры в Латинской Романии оказы-

вали  следующие  факторы,  негативное  воздействие  которых  было  особенно  значительным  в 
первые  десятилетия  иноземного  господства.  Во-первых,  греческое  население  на  захваченных 
латинянами  землях  практически  лишилось  своего  высшего  культурного  слоя;  континуитет 
элитарной византийской культуры был здесь в отличие от Никеи, Трапезунда и Эпира ограни-
ченным; культурные контакты латинских княжеств с греческими государствами стали налажи-
ваться только к началу XIV в., когда произошли глубокие демографические и культурные пе-
ремены в самой среде латинских завоевателей. Во-вторых, деятели византийской культуры (по 
крайней мере архитекторы, художники, мастера прикладного искусства), оставшиеся под вла-
стью  западных  пришельцев,  лишились  поддержки  со  стороны  официальной  государственной 
власти, заказов двора и высшей аристократии; поступившие на службу к латинянам греческие 
архонты  принадлежали  в  лучшем  случае  к  среднему  звену  привилегированного  военного  со-
словия — они выступали в роли меценатов-заказчиков, поддерживавших мастеров «родного» 
(греческого)  искусства  (строительство  и  украшение  церквей,  создание  икон,  переписка  и  ил-
люминирование рукописей, изготовление ювелирных украшений и т. д.) лишь эпизодически и 
в ограниченных масштабах. В-третьих, в приниженном, неравноправном положении оказалась 
греческая (православная) церковь; высший, наиболее образованный ее слой покинул пределы 
Латинской Романии; оставшиеся на месте иерархи были подчинены латинским епископам, ут-
ратили былое благополучие; их возможности строить и украшать культовые здания резко со-
кратились;  само  отправление  православного  церковного  обряда  было  в  некоторых  регионах 
затруднено, а в ряде мест принявшие под давлением завоевателей церковную унию греческие 
иерархи потеряли доверие народа, свято хранящего верность православию. {592} В-четвертых, 
большинство крупных греческих городов (включая Константинополь) в латинских княжествах 
утратило, былое  значение  центров  византийской  культуры: латинская  знать  либо  основывала 
новые  города,  где  старалась  воссоздать  и  материальный  комфорт,  и  духовную  атмосферу  по 
образцу и подобию городов своей родины, либо проживала в сельской местности в возведен-
ных ими или перестроенных из греческих укреплений замках, либо благоустраивала в старых 
городах лишь те кварталы, где селилась, оставляя в полном пренебрежении жилища и архитек-
турные памятники «схизматиков». В-пятых, наконец, само греческое население в ответ на уг-
нетение и презрение латинян к культурным (в том числе конфессиональным) ценностям греков 
сознательно культивировало с гораздо большим упорством, нежели в Трапезунде и Эпире, ста-
рые комниновские традиции и в зодчестве и в живописи, возвращалось порой к более архаич-
ным, примитивным  и огрубленным  стандартам,  долго  оставалось  невосприимчивым  к  новым 
(«палеологовским»)  веяниям.  Латинское  завоевание  консервировало,  замедляло  темпы  разви-
тия византийской культуры в качестве культуры отечественной, греческой. Униженный завое-
вателями народ как носитель местной культуры оказался не только плохим реципиентом дос-
тижений чуждой культуры, он был ее противником, отвергая все, что «отдавало» латинством. 
В  неизмеримо  большей  степени,  чем  на  территориях,  не  затронутых  латинским  завоеванием, 
народ здесь стал главным хранителем отечественных культурных традиций, прежде всего на ее 
глубинном, низовом уровне. Именно это обстоятельство и обусловило тот непреложный факт, 
что в конечном итоге и в освобожденных в XIII—XIV вв. от западных пришельцев районах, и 
на оставшихся во власти латинян к 60-м годам XV в. землях культурный облик подавляющей 
массы  населения,  включая  привилегированное  сословие,  оказался  византийским,  греческим, 
восточноправославным. 

Кроме  того,  ограниченность  западного  культурного  влияния,  слабость  процессов  ак-

культурации  коренного  греческого  населения  в  Латинской  Романии  обусловливались  рядом 
объективных причин иного характера. Прежде всего, господствующий во всех латинских госу-
дарствах слой с самого начала и до конца владычества западных рыцарей оставался лишь не-
значительным меньшинством  населения. Несмотря на  развивавшуюся  со  временем  колониза-
цию — приток  с  Запада  поселенцев  из  демократических  кругов  становившихся  в  латинских 
княжествах воинами, моряками, торговцами, ремесленниками (в том числе мастерами в облас-

ти художественных ремесел), несмотря на участившиеся со временем браки между латинянами 
и греками (как правило, мужчины-латиняне женились на гречанках) и появление целого слоя 
метисов — гасмулов, демографическая структура населения латинских государств не претер-
пела принципиальных изменений. Общество завоевателей не было в социальном и демографи-
ческом  смысле  нормальным,  естественно  сложившимся,  каким  было  общество  греческое  на 
захваченных крестоносцами землях: латинские колонизаторы состояли в основном из мужчин-
воинов, привилегированных рыцарей, господ, явившихся на «греческий Восток» без женщин и 
детей (семью они чем дальше, тем чаще заводили на месте нового своего поселения) и без под-
властного им на родине люда (прежде всего крестьян). Этнические сообщества латинян в Ро-
мании были лишены корней, фундамента, основной структурообразующей базы, а вместе с тем 
и родной {593} по языку и культуре народной стихии. Не только в социальном и этническом, 
но и в культурном отношении латиняне оказались в изоляции, и процесс аккультурации стал 
быстро прогрессировать не в недрах подчиненного им греческого населения, а в их собствен-
ной среде. Время существования латинских государств на бывших византийских землях было 
эпохой  особенно  интенсивного  и  глубокого  влияния  византийской  культуры  на  культурное 
развитие  Западной  Европы.  Прежде  всего  «огречивались»  сами  графы  и  бароны  Латинской 
Романии, усваивавшие все чаще греческий язык с детства как родной, даже принимавшие пра-
вославие, а вместе с тем и местные, византийские культурные ценности, греческие нравы, вку-
сы,  обычаи.  Само  литературно-художественное  творчество  латинских  культурных  деятелей, 
включая их элиту, оказывалось с ходом времени все в большей степени (при всем разнообра-
зии положения дел в разных подвластных латинянам регионах) лишь своеобразной, иногда яр-
кой и оригинальной, ветвью культуры греческой. Латинская Романия в целом, а в особенности 
венецианский  Крит,  при  активном  участии  итальянских  гуманистов  стала  мощным  очагом 
распространения культуры Византии на Западе. 

Все это тем не менее не означает, что латинское господство можно характеризовать как 

фактор, который либо не имел никакого, либо имел только негативное значение для судеб ви-
зантийской культуры. Латинская Романия стала гигантской мастерской по обмену культурны-
ми ценностями. Влияние латинского зодчества (прежде всего готики) и латинского изобрази-
тельного искусства придавало порой особый колорит греческим памятникам, обогащало фор-
мы и традиционные приемы творчества. Во время венецианского господства на Крите получи-
ли простое для своего развития местные народные (в том числе «монашеские») школы иконо-
писи, и Крит с XIV в. превратился в один из наиболее известных во всей Европе центров ори-
гинальной греческой живописи, в которой бережно сохранялся старый стиль и в то же время 
воплощались достижения палеологовского искусства. 

Через литературное творчество латинских поэтов, менестрелей и трубадуров, в творе-

ниях которых со временем глохла антивизантийская идея и которые переходили на греческий 
язык,  в  византийскую  литературу  проникали  рыцарские  идеалы  уважения  к  женщине,  беско-
рыстной любви и дружбы, верности родине и гражданскому долгу, ненависти к несправедли-
вости и лицемерию (Филипп де Новар, Леонардо Делапорта, Марин Фольер). Живые связи по-
этов и писателей Латинской Романии с итальянскими гуманистами содействовали укреплению 
прогрессивных  гуманистических  тенденций  в  византийской  культуре,  усиливали  внимание  к 
народному устному творчеству. Причудливое сочетание западных и чисто греческих сюжетов 
рыцарских и любовно-приключенческих романов, создававшихся в Византии в XIV—XV вв., 
обязано отчасти, по всей вероятности, посреднической роли литературы Латинской Романии. 
Сравнительно  с  Центральной  Грецией,  франкской  Мореей  и  Кипром  синтез  латинской  и  ви-
зантийской  культур был наиболее плодотворен  именно на  Крите, хотя и здесь в целом он не 
привел  к  органичному  взаимопроникновению  культур  и  их  принципиальному  обновлению. 
Вплоть  до  конца XV в.  духовная,  художественная  жизнь  Крита,  его  литература  и  искусство 
оставались в орбите византийской культуры, как осталась в ее фарватере {594} и культура всех 
других византийских земель, оказавшихся в результате Четвертого крестового похода во вла-
сти  латинян.  Наиболее  слабыми  при  этом  были  связи  с  остальным  греческим  миром  лишь  у 
Кипра, где с трудом прослеживаются следы влияния палеологовского искусства. 

Разумеется, население бывших земель Византии, занятых латинянами, в силу враждеб-

ности завоевателей к никейским императорам и эпирским деспотам поддерживало менее регу-
лярные контакты с жителями Никеи, Трапезунда и Эпира, а затем восстановленной Византий-
ской империи. Время политической и культурной изоляции не прошло бесследно для тех тер-
риторий, которые одна за другой возвращались под скипетр византийского императора и под 

власть  имперского  духовенства.  Конечно,  говорить  вообще  о  восстановлении  византийских 
норм культурной жизни на возвращенных землях нет оснований — эта культура в целом, как 
говорилось,  сохранила  и  здесь  общевизантийский  облик.  Однако  нельзя  сказать  и  того,  что 
здесь совершенно не  было никакой необходимости  в регенерации  и  активизации  институтов, 
связанных с культурными запросами общества. В частности, в срочной помощи нуждалась ос-
вобожденная  от  католической  опеки  православная  церковь,  требовалось  восстановить  работу 
начальных, светских, приходских и монастырских школ, активизировать деятельность скрип-
ториев,  художественных  мастерских,  обслуживавших  потребности  культовых  учреждений,  и 
т. д. Иными словами, в течение какого-то (начального) этапа происходил процесс как распро-
странения  в  отвоеванных  районах  более  высоких  форм  культуры,  сохраненных  и  развитых  в 
Никейской империи, так и восприятия имперской культурой тех духовных ценностей, которые 
были созданы в пределах Эпира, Трапезунда и латинских государств. Восстановление империи 
имело, несомненно, огромное значение и для судеб культуры. На большинстве имперских зе-
мель  процесс  культурного  развития  снова  приобрел  единый  общегосударственный  характер. 
Независимо  от  политических  амбиций  императоров  Трапезунда  и  деспотов  Эпира,  не  желав-
ших воссоединять с империей подвластные себе земли, Константинополь снова стал главным 
духовным и культурным центром греческого мира, наиболее авторитетным ориентиром, зако-
нодателем стилей, мод и вкусов. 

Отвоевание  Константинополя  и  восстановление  империи  создало,  кроме  того,  новую 

духовную и нравственную атмосферу в обществе: деятелями культуры овладело воодушевле-
ние, энтузиазм и радужные надежды увлекали широкие слои населения. Отнюдь не случайно 
Палеологовское  возрождение  как  период  резкого  подъема  культуры  нашло  реальное  отраже-
ние в искусстве едва через 15—20 лет после отвоевания Константинополя. 

Следует  отметить,  что  широко  принятый  в  современной  литературе  термин  Палеоло-

говское возрождение является, несомненно, условным. О его содержании ведутся споры. Ряд 
видных византинистов (например, И. Шевченко) считают правомерным употреблять это поня-
тие  лишь  применительно  к  последним  двум  десятилетиям XIII в.  Во  всяком  случае,  термин 
«возрождение» (как и «гуманизм») не может быть идентифицирован с итальянским Ренессан-
сом  (Возрождением) — сложным  социо-культурным  западноевропейским  явлением,  ознаме-
новавшим начало крушения феодального общества и освобождения умов от религиозного ми-
росозерцания. В общественном строе Византии едва начали пробиваться ростки тех социаль-
но-экономических и культурных явлений, которыми {595} уже была пронизана  жизнь италь-
янских городов-республик. Палеологовское возрождение не могло быть, таким образом, след-
ствием иноземного влияния: почва для идеалов ренессансной культуры не была подготовлен-
ной. В применении к Византии «возрождение» означает лишь новый расцвет на базе традици-
онных направлений греческой православной культуры, отмеченных, правда, гораздо ярче вы-
раженными, чем раньше, гуманистическими тенденциями. Наконец, условно не только наиме-
нование «Палеологовское», указывающее лишь на время правления императоров Палеологов-
ской династии, но и распространение этого термина на весь последний период истории визан-
тийской культуры (с последней четверти XIII до середины XV в.). И. Шевченко прав — имел 
место,  бузусловно,  расцвет  культуры,  но  нет  резонных  оснований  определять  всю  эту  эпоху 
термином, который, согласно его точному смыслу, может характеризовать только ее начало. 

В целом новые гуманистические тенденции в Византии выразились в более свободных 

суждениях по религиозным проблемам, в терпимом отношении к иным религиозным учениям, 
в  попытках  создать,  используя  элементы  античной  мифологии,  новые  религиозные  культы,  в 
рационалистических взглядах на природные явления и на причинно-следственные связи в ис-
тории общества, в усилении внимания писателей, философов, художников к внутреннему миру 
человека. В среде высокообразованных византийских интеллектуалов, являющихся выразите-
лями прогрессивных веяний, культивировалось уважение к личности, к индивидуальному мне-
нию и художественному вкусу, утверждался широкий и глубокий интерес к культурным цен-
ностям других народов. 

Не разделяя, как сказано выше, мнений, согласно которым между итальянским и визан-

тийским Возрождением обнаруживаются черты типологического сходства, автор главы (И. П. 
Медведев) тем не менее считает возможным отметить некоторые объективные факторы, кото-
рые являются общими для итальянской и византийской действительности. Эти факторы свиде-
тельствовали о сближении исторических судеб Византии и Италии в рамках складывавшегося 
в XIII—XV вв.  единого  политического,  экономического  и  идеологического  итало-греческого 

комплекса. К этому же результату вела и адаптация поздней Византии к новым условиям эко-
номической  и  социокультурной  жизни,  созданным  в  Восточном  Средиземноморье  благодаря 
торговой  активности  городов-республик  Италии.  Все  это  не  могло  не  содействовать  опреде-
ленным тенденциям к сближению и в сфере культуры Италии и Византии. 

Сколь ни привлекательной была Никея к середине XIII в. для деятелей культуры, мно-

гие из них оставались вне пределов Никейской империи. Иной стала ситуация после отвоева-
ния Константинополя: сюда  они  съезжались отовсюду — и из  других крупных центров, и из 
захолустных  городов,  и  с  отдаленных  островов.  К  концу XIII в.  в  столице  сосредоточилась 
почти вся интеллектуальная элита империи, по крайней мере светская (духовенство выполняло 
свой  пастырский  долг  и  в  провинции).  Непременной  сферой  деятельности  энциклопедистов 
той эпохи являлось преподавание, и число эрудитов-учителей, причем весьма высокого уров-
ня, быстро росло. 

Новые  веяния  в  интеллектуальной  атмосфере  эпохи,  тяжелые  задачи,  стоявшие  перед 

государством и обществом, властно требовали от дея-{596}телей культуры четко выраженной 
позиции по отношению и к науке, и к литературе. Уже на рубеже XIII—XIV вв. кардинальной 
для литературных и ученых кругов стала дилемма: либо признать несостоятельными знания и 
науку (а вместе с тем и разум), а догматы христианского учения — незыблемыми, либо объя-
вить  сомнительной  теологию,  а  разум  и  знание — истинной  дорогой  к  благу.  В  общем  виде 
именно по отношению к этому вопросу к 40-м годам XIV в. произошел принципиальный рас-
кол византийской образованной элиты, в котором проблемы  онтологии  и  теологии  оказались 
вплоть до 1453 г. неотделимыми от политики. 

Значительную  часть  интеллектуалов  составляли  представители  высшего  белого  и  в 

особенности черного духовенства. Они выступали как защитники чистоты православия. Мно-
гие из них также были искушенными в античной логике, риторике и диалектике. Немало и они 
внесли нового в умение строить силлогизмы, вести тонкую полемику, подняв на более высо-
кий  уровень  искусство  преодоления  диалектических  противоречий.  В  середине XIV в.  они 
сплотились  в  широком  движении  исихастов, (проповедников  мистического  прижизненного 
единения  с  божеством путем «умного делания», «исихии» — покоя и  слияния  с Богом через 
аскезу  и  погружение  в  молитвенный  экстаз). «Партия»  исихастов  во  главе  со  своим  вождем 
Григорием Паламой быстро «политизировалась» и к середине XIV в. захватила «идеологиче-
ские высоты» в империи. 

Неизмеримо ýже был круг эрудитов-гуманистов, сила которых состояла в гораздо бо-

лее широких и глубоких познаниях в культурном наследии античности, в более смелой интер-
претации  проблем  онтологии  и  гносеологии  (включая  теологию),  этики  и  самих  явлений  со-
временной им действительности. Основой их философских изысканий стали платонизм и не-
оплатонизм. Разум (а не веру) они объявили главным инструментом познания и высшей доб-
родетелью,  противопоставляя  его  исихастскому  антиинтеллектуалистическому  поклонению 
церковным догматам. Апология платонизма, попытки не только комментирования, но и разви-
тия  античных  культурных  традиций  гуманисты  и  называли  в  своем  кругу  «возрождением». 
Они  полагали,  что  научное  познание  должно  состоять  в  сочетании  теоретико-дедуктивного 
метода с эмпирически-индуктивным, в том числе познание окружающего мира и его причин-
ных взаимосвязей. Тиха (рок, судьба) впервые предстала в учении гуманистов как альтернати-
ва пронии (божественному провидению), свобода воли — жесткому детерминизму. Эти отсту-
пления от традиционных постулатов православия церковь была готова трактовать как еретиче-
ство.  Современные  исследователи  не  видят  в  идеях  гуманистов  новой  философской  концеп-
ции, радикально противостоящей теологии, но усматривают в их тезисах тенденции к десакра-
лизации мысли, к признанию объективности материального мира (на Западе это течение XIII—
XIV вв. определялось как номиналистическое). 

Исихасты выступали  по преимуществу  как церковные  деятели, священнослужители  и 

проповедники.  Иным  было  общественное  поведение  гуманистов.  Их  нравственным  идеалом 
стало  служение  обществу  и  отечеству.  Они  проявляли  уважение  к  личности,  к  ее  праву  на 
справедливость в земной, а не в потусторонней жизни. Высоким было и самоуважение гумани-
стов,  считавших  порядочность  нормой  человеческого  общения.  Они  воспевали  естественные 
радости жизни, мечтали о славе, с удовольствием {597} созерцали картины природы и шедев-
ры  искусства,  упивались  поэзией,  но  высшим  наслаждением  считали  умственную  деятель-
ность. 

Исихастам удалось помешать попыткам гуманистов утвердить право на самостоятель-

ную мысль, сдержать развитие и распространение в гибнущей Византии ренессансных тенден-
ций.  Победа  исихастов  была  обусловлена  опорой  на  могущественные  консервативные  силы 
(феодальную  аристократию),  решительно  поддержанные  монашеством  и  императорской  вла-
стью. Немалую роль сыграло и невежество народных масс, которые были готовы безоговороч-
но следовать за духовными пастырями. 

Имело значение и то обстоятельство, что исихасты сумели скомпрометировать гумани-

стов политически. Гуманисты поддерживали тесные связи с итальянскими энциклопедистами 
(ненавистными  исихастам  и  народу  латинянами),  они  изучали  западную  литературу  и  науку, 
представители именно гуманистических кругов со второй половины XIV в. чаще всего оказы-
вались  среди эмигрантов, покидавших страдающую родину ради спокойной жизни  в городах 
Италии. С точки зрения православного и великодержавного ригоризма латинофильство ученых 
гуманистов трактовалось как предательство веры и отечества. Действительно, именно гумани-
сты обнаружили мало готовности к подвижничеству и страданиям за веру. 

Политическая  мысль  поздней  Византии  пронизана  нервозностью,  лихорадочными  по-

исками  спасения  государства,  причем  с  помощью  средств,  взаимоисключавших  друг  друга. 
Правоверные патриоты-консерваторы отстаивали старую идею ойкуменизма, великодержавно-
сти,  незыблемости  Нового  Рима.  Однако  триумфальный  марш  османов  по  Балканам,  начав-
шийся во второй половине 50-х — начале 60-х годов XIV в., заставлял приверженцев этой док-
трины  менять  свою  позицию.  Они  возрождали  идею  примата  духовной  (патриаршей)  власти 
над светской (императорской), остро порицали императоров за династические раздоры и скло-
няли  их  к  компромиссам  с  султанами.  Неудачи  и  провалы  порождали  в  среде  идеологов-
ортодоксов уныние; им были свойственны капитулянтские и даже туркофильские настроения. 

Однако  едва  ослабевала  османская  опасность  (например,  после  разгрома  армии  осма-

нов в 1402 г. татаро-монголами при Анкаре), традиционалисты возвращались к мысли об ой-
куменизме, о святости доктрины великодержавия и о реконкисте как главном средстве реше-
ния всех проблем. 

Значительно  разнообразнее  были  политические  идеи  гуманистов,  хотя  и  они  отдали 

долг традиционализму. Трактуя вопрос об образе идеального государя, они перенесли акцент 
на его личные, человеческие качества, умаляя таким образом тезис о богоизбранности «пома-
занника божия»; долгом его они считали труд на пользу общества, служение в качестве арбит-
ра и гаранта справедливости. 

Гуманисты выступали с идеей взаимопонимания между империей и народами Запада. 

Большинство  их  оказалось  в  стане  латинофилов.  Сам  традиционный  для  византийцев  импер-
ский патриотизм обрел у гуманистов новые оттенки, свидетельствующие о росте этнического 
самосознания: термин «ромеи» все чаще заменялся понятием «эллины», т. е. греки. Активность 
латинофилов  повышалась,  когда  усиливалась  угроза  Константинополю  со  стороны  османов. 
{598} 

Трагизм  противостояния  сторонников  этих  двух  противоположных  политических  по-

зиций состоял в том, что и те и другие были и реалистами и идеалистами одновременно, но по-
разному. Особенно ярко это проявилось в борьбе вокруг унии церквей. Реалистично оценивая 
ситуацию,  гуманисты-латинофилы  видели  в  военной  помощи  Запада  единственное  средство 
спасения, а в унии церквей — уступку, на которую нужно идти без лишних колебаний. Не ме-
нее  реалистичны  были  антиуниаты,  верно  констатируя  неодолимую  враждебность  унии  со 
стороны  подавляющего  большинства  духовенства  и  широких  масс  населения.  Идеализм  пер-
вых  состоял  в  несбыточных  надеждах  на  готовность  Запада  спешить  на  помощь  Византии, 
идеализм вторых — в расчетах на соглашение и мирный симбиоз с османами. 

Все  это  нашло  достаточно  полное  отражение  в  историографии  того  времени,  достиг-

шей подлинного расцвета в поздневизантийскую эпоху. Действительность поставила особенно 
властно  в  первую  очередь  перед  историками  задачу  переосмысления  истории  и  места  в  ней 
личности. 

Наиболее общей  для историографии этой эпохи была  нарастающая  тенденция  к  деса-

крализации исторической мысли, к  признанию  значения  фактора личной  активности,  к  более 
реалистическому пониманию причинно-следственных связей. 

Историография  поздней  Византии  делает  честь  византийской  культуре:  большинство 

ее представителей, стоявших на уровне образованности своего времени, перенесли тяжкие ис-
пытания, выпавшие на долю их родины, но они не изменили глубокой любви к своему отече-