Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 48

вековых народов Европы

. Народные гулянья, поздневизантийского времени обычно сопро-

вождались  хороводами,  песнопениями.  В  трактирах,  на  перекрестках  дорог,  в  притонах  пели
под кифару и плясали, кривляясь, пьяные и шуты (Mazar. Сар. 171). Нередко дома знати посе-
щали  бродячие  скоморохи.  По  описанию  Феодора  Ласкариса,  зашедшие  однажды  в  его  дом
скоморохи изображали сцены из народной жизни, в том числе свалку с тумаками и пощечина-
ми,  что  особенно  нравилось  зрителям.  Двое  из  пришедших  скоморохов  разыгрывали  сценки,
используя принцип контраста — один был высоким, другой маленьким; первый был крикуном,
второй говорил тихо; один был глуп, другой хитер

Жители столицы, как и в прежние времена, любили редкие зрелища. Так, в правление

Михаила VIII Палеолога в столицу был привезен из Эфиопии камилопард (жираф) — живот-
ное, как описывает современник, с небольшим, как у осла, телом, горбатой спиной, длинной
шеей, маленькой головкой, светлой с красно-коричневыми пятнами окраской, тонкими ногами
с раздвоенными копытцами. Камилопарда, «будто какое-то чудо... каждый день водили по
площадям для удовольствия зрителей» (Pachym. Hist. I. Р. 177—178).

В поздней Византии сохранялся, как и в других странах в средние века, интерес к жес-

токим публичным зрелищам. Вероятно, Анна Савойская, мать Иоанна V Палеолога, не являла
собой исключения, обнаружив склонность бывать на казнях, что доставляло ей необычайную
радость и наслаждение

Меры наказания оставались по-прежнему жестокими. Виновных или неугодных ослеп-

ляли  (Pachym. Hist. I. Р. 24.6—7; 191.13—14; 493.7—8), им  отрезали  язык,  вырывали  ноздри
(Ibid.  Р. 487.11—14; 489.4—5), секли,  подолгу  держали  на  весу (Ibid. Р. 316.5—6). Георгием
Пахимером  описана  следующая  экзекуция.  Осужденному  остригли  на  голове  волосы,  но  не
под корень, а так, «чтобы оставить пищу огню». Потом голову обложили просмоленным мате-
риалом и подожгли, чтобы она обгорела. Наконец, ему отрезали нос и полуживого отпустили
на свободу (Ibid. Р. 492. 17—493.2). Существовал, видимо, и определенный ритуал при совер-
шении казней. Так, «осужденному на казнь глаза завязывали красным льняным покрывалом»
(Acrop. 50. Р. 95.16—20).

Порой подобного рода зрелища являлись одновременно средством не только устраше-

ния, но и информации населения. Когда при посещении тюрьмы убили Алексея Апокавка, его
окровавленный труп был подвешен на зубцах дворцовой стены, чтобы известить жителей сто-
лицы о случившемся (Greg. II. Р. 734.4—8). Анна Савойская в отместку за убийство своего
сподвижника приказала казнить лиц, причастных к преступлению, {576} и пронести по улицам
Константинополя их отрубленные головы и руки (Ibid. Р. 739.7—11).

Велик был интерес византийцев ко всякого рода зрелищам, связанным с риском и

опасностью.  Большое  впечатление  производили  выступления  заезжих  актеров.  Так,  трюки
странствующих  акробатов  из  Египта (Ibid. I. Р. 384—351), побывавших  до  этого  в  Аравии,
Персии, Иверии, Армении и  других землях, собрали много  зрителей  в  Константинополе. Со-
временник назвал  их представление  «необыкновенным  и чудесным». Один из трюков заклю-
чался в том, что акробат забирался на корабельную мачту, воткнутую в землю и соединенную
вверху нетолстым канатом с другой мачтой, и, упершись головой в ее вершину, поднимал обе
ноги вверх. Затем он начинал вертеться колесом, цепляясь за протянутый между мачтами канат
попеременно то руками, то ногами. Акробат стрелял из лука, стоя на середине натянутого ка-
ната; с мальчиком на плечах он проходил по всему канату. Другой из актеров, «вскочив на ло-
шадь на всем скаку и погоняя ее, стоял прямо то на спине, то на гриве, постоянно перебирая
ногами и смело принимая вид летящей птицы. Иногда он вдруг соскакивал с бегущей лошади,
хватался за ее хвост и неожиданно появлялся опять в седле... опускался с одной стороны седла
и, обогнув брюхо лошади, легко поднимался на нее уже с другой стороны и снова скакал. За-
нимаясь такими фокусами, он не забывал в то же время подгонять коня бичом». Жонглеры но-
сили  поставленную  на  голову  торцом  палку  длиною  в  локоть  с  полным  сосудом  воды  на  ее
верхнем  конце  или  длинное  копье,  снизу  доверху  обвитое  веревкой,  по  которой  взбирался
мальчик. Один из фокусников, бросая вверх стеклянный шар, ловил его то мизинцем, то лок-

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX — начало XX в. Весен-

ние праздники. М., 1977.

Андреева М. А. Указ. соч. С. 172.

Diehl Ch.Figures byzantines. Т 2. P. 249.

тями. Во время представления один из актеров сорвался с мачты и тут же умер. Успех выступ-
ления был необычаен, а со зрителей собраны «большие деньги».

Среди излюбленных развлечений знати следует назвать охоту (Acrop. Р. 125.1—11).

Она требовала содержания огромных псарен. Собак привозили порой из других стран. В нача-
ле XV в. один из представителей знати, близкий к императорскому двору, выписал себе охот-
ничьих собак из Арагона

Участие в императорской охоте обещало не только развлечение, так как позволяло за-

вязывать более короткие отношения с вышестоящими сановниками, а иногда даже с самим ва-
силевсом. Главный ловчий в ястребиной или соколиной охоте (протиеракарис) был весьма по-
читаемой фигурой при дворе из-за своей приближенности к императору. При Феодоре Ласка-
рисе протиеракарисом был один из братьев Музалонов, не принадлежавший к знатному роду,
но связанный с императором дружбой с детства (Pachim. Hist. I. Р. 24.4—5). Охота была доро-
гим развлечением. Никифор Григора упрекал Андроника III, державшего «великое множество
охотничьих собак и птиц», поскольку это наносило урон государственной казне (Greg. I.
Р. 566.3—13).

Охота являлась развлечением и для тех, кто не принимал в ней непосредственного уча-

стия: часто члены императорской семьи (женщины и дети) выезжали на природу вместе с дво-
ром. Так, Ирина, супруга Иоан-{577}на III Дуки Ватаца, верхом на лошади сопровождала им-
ператора, чтобы посмотреть охоту (Ibid. I. Р. 44.9—10).

Знатные мужчины участвовали в спортивных и военных играх. Михаил Палеолог с

друзьями любил конные скачки, развлекался «бросанием копья и гоньбою шара» (Pachym. Hist.
I. Р. 105.1—2). Игра с маленьким, величиною с яблоко, кожаным мячом (циканием) была од-
ной из излюбленных в среде аристократической молодежи XIII в.

Две группы всадников,

держа в правой руке палку с затянутой струнами петлей на конце (похожую на ракетку), пыта-
лись захватить мяч и гнать его к определенному месту. Игра проводилась в помещении типа
манежа (в циканистирии), но иногда молодежь гоняла мяч и прямо на площади перед дворцом.

В правление Андроника III Палеолога, когда влияние латинян стало особенно замет-

ным, распространилась мода на спортивные игры, заимствованные в Италии. Никифор Григо-
ра заметил, что одной из таких игр, проводимых в Дидимотике Андроником III после траура по
Андронику II, был придан «особый блеск». Игра состояла из двух частей. Первая представляла
собой поединок, который у итальянцев назывался джострой

. Участники игры делились на

филы, димы и фратрии. Затем от каждой части состязающихся выходил желающий помериться
мастерством и ловкостью. Сражающиеся один на один бойцы были закованы с ног до головы в
латы и вооружены копьем с тремя остроконечиями. Тот, кому удавалось сбить своего против-
ника с лошади, провозглашался победителем. Вторая часть игры по итальянскому образцу на-
зывалась турниром. Две вооруженные палками стороны выбирали по жребию своих предводи-
телей. Начиналось сражение, в котором по условиям игры могли быть раненые и даже убитые.
Когда бой заканчивался, обе стороны во главе со своими предводителями шли попарно в тор-
жественном строе, возвращаясь на прежнее место. Император подносил вино участникам со-
стязания (Greg. I. Р. 482—483).

На константинопольском ипподроме в XIV в. по-прежнему происходили привлекавшие

зрителей конные соревнования, однако Ипподром уже не являлся центром общественной жиз-
ни столицы, как в прошлые столетия

Одной из любимых детьми игр была ампра. Играющие делились на две группы, каждая

из которых имела своего вождя, склад и место, окруженное рвом. В этом складе (ампре) дер-
жали пленных. Одна группа играющих детей преследовала другую. Прикосновением руки
противник превращался в пленника. Проигрывала та группа, все игроки которой попадали в
плен. О том, что игра была известна в XIV в., имеется свидетельство в Морейской хронике —

Marinesco С. Manuel II Paléologue et les rois ďAragon // Académie Roumaine; Bulletin de la Section

Historique. 1924. XI. Р. 197.

Андреева М. А. Указ. соч. С. 177—178.

Гуковский М. А. Турниры в Италии на исходе средних веков // Средневековый быт / Под ред.

О. А. Добиаш-Рождественской. 40-летию научно-педагогической деятельности И. М. Гревса. Л., 1925.
С. 50—77.

Koukoulès Ph. Op. cit. T. 3. Р. 14; Janin R. Constantinople byzantine... P. 179.

военачальник Фракии, глядя на мужчин, наступающих и отступающих во время, битвы,
вспомнил детскую игру ампру

. {578}

Другой детской игрой, имитирующей военные столкновения, был петрополемос. Игра

проходила  обычно  за  городскими  стенами  и  после  окончания  сражения  победители  триум-
фально  вступали  в  город.  Две  группы  играющих  разделялись  рвом  и  метали  друг  в  друга —
руками или пращой — камни. Игра была довольно опасной и кончалась нередко травмами или
даже смертельным исходом. Дука Крита в 1369 г. запретил эту игру и ввел в случае непослу-
шания  следующие  кары:  мальчиков,  достигших 13-летнего  возраста,  наказывали  розгами  и
штрафом в 5 иперпиров, а детей младшего возраста подвергали порке; штраф для зачинщиков
игры возрастал до 10 иперпиров

Наряду с военными играми мальчишки любили и более мирные, но не совсем безобид-

ные развлечения (например, искать птичьи гнезда в углублениях городских стен) (Greg. I.
Р. 192.2—3). Мужчины не пренебрегали порой и «детскими» развлечениями: в «бабки» играли
как дети, так и взрослые

Однако не только военные и спортивные игры интересовали мужчин. Среди увлечений

знати в источниках упоминается садоводство. Патриарх Нифон «умел искусно растить дере-
вья, ухаживать за виноградниками, производить постройки» (Ibid. I. Р. 260.3—5). При импера-
торском дворе поощрялись занятия науками и литературой. В кругах знати считалось призна-
ком хорошего тона иметь свой интеллектуальный кружок, где читались вслух и обсуждались
сочинения писателей древности или опусы современников, близких к этому кругу. Многие из
образованных людей предоставляли свой дом для подобных сборищ, именуемых современни-
ками «театрами». Чтение риторических сочинений иногда сопровождалось музыкой и пением
(Cydon. Corresp. S. 169.51; 210.8; 400,8; 262.82—83), эмоциональной жестикуляцией

. «Теат-

ры»  часто  становились  местом,  где  разгорались  бурные  дискуссии  по  философии,  риторике,
астрономии.  Страсти  порой  накалялись  до  такой  степени,  что  зрители  либо  «скакали  от  удо-
вольствия»,  либо,  наоборот,  чуть  ли  не  камни  кидали  в  неугодных  ораторов (Mazar. Сар. 18;
Cydon. Corresp. 78.20; 326.17—19; 376.29—32). Напротив,  удачные  выступления  вызывали
бурные рукоплескания и прочие проявления шумного восторга. В поздней Византии очень це-
нилась  книга.  Многие  императоры  (Cydon. Apol. I. Р. 364.49—51) и  знатные  библиофилы
скупали ценные манускрипты, собирая большие библиотеки

Однако и склонность к празднествам, связанным с обильным застольем, веселым раз-

гулом, ночными  похождениями  и  азартными  играми, была  в  высшей  степени характерна  для
поздневизантийской знати и зажиточных горожан. Димитрий Кидонис противопоставлял спо-
рящих  о  Сократе  тем,  для  кого  привычным  делом  были  игра  в  кости  и  выпивка  (Cydon.
Corresp. 380.40—42). Поведение  пьяницы  описано  в  произведении  народной  литературы
XIV в. «Плодослове». Напившись вина, мужчины «захмелеют и не будут ведать, что они дела-
ют; и будут они болтать несвязные {579} слова всяческую несуразицу... и будут они шататься,
опираясь о стены, от одного хлева до другого; и валяться будут они, как осел валяется на траве
и, падая, заголяет себе зад. На улицах будут они дрыхнуть, в грязи гваздаться, свиньи будут их
обнюхивать, и кошки облизывать. И бороды у них вылезут, и куры будут их клевать, они же и
не почуют...» (Памятники. IX—XIV вв. С. 410).

Поздневизантийские авторы писали о публичных домах с флейтистками и танцовщи-

цами, о любителях женских спален и мальчиков (Greg. I. Р. 447.8—10; Pachym. Hist. I. Р. 15—
16; 487.13—14). Часто в вечернее время можно было видеть молодых людей, разгоряченных
вином, разъезжающих «на горячих конях и наполняющих топотом непристойных скачек ули-
цы, площади, театры» (Greg. I. Р. 183.16—17). Огласить улицы неприличной громкой песней
было привычным для константинопольской молодежи, порой и из состоятельных семей. Пер-
сонаж поздневизантийской сатиры «Мазарис» — обученный отцом искусству пения сын при-
дворного музыканта, вместо того чтобы исполнить что-нибудь при дворе или в церкви, «гор-

Koukoulès Ph. Op. cit. T. l, pt 1. Р. 180.

Ibid.

Ibid. Р. 169.

Verpeaux J. Nicéphore Choumnos. Homme ďÉtat et humatuste byzantin (ca. 1250/1255—1327,. Р., 1959.

Р. 67.

Ševčenko I. Society and intellectual life in the XlVth century // XIV

Congrès international des études

byzantines. Rapports I. Bucarest, 1971. Р. 28—29.

ланит в обществе развращенных и нечестивых юношей, пляшет и дурачится, беснуясь, как су-
масшедший... на углах... и перекрестках, в трактирах и вертепах продажных женщин, бряцает
на кифаре, распущенно пляшет и совершает другие непристойности...» (Mazar. Сар. 17).

Внук императора Андроника II, будущий Андроник III, вступив в юношеский возраст,

стал искать удовольствий и развлечений, столь обычных для столичной молодежи, но непри-
стойных,  с  точки  зрения  Никифора  Григоры,  для  царского  отпрыска  (Greg. I. Р. 284—286).
Сначала это были прогулки, псовая охота, а затем и ночные похождения. Однажды, испытывая
пылкие чувства к знатной даме («гетере нравом») и ревнуя ее к любовнику, он расставил во-
круг ее дома засаду, что привело к нелепой случайности — убийству проходившего здесь, за-
кутавшись в плащ, брата Андроника деспота Мануила. Дед-император еще до ссоры, вызван-
ной этим убийством, отказался пополнять кошелек Андроника. В таких случаях молодым лю-
дям  из  знатных  семей  приходилось  либо  делать  долги,  либо  вступать  на  путь  азартных  игр.
Алексей Макремволит писал, что из среды знати выходят «азартные игроки и сибариты» (Al.
Makr. Dial. Р. 210.11—12). Стефан  Сахликис  не  случайно  советовал  отказаться  от  азартных
игр, не участвовать в ночных экскурсиях, а также предостерегал от козней гетер. Он говорил,
что азартный игрок похож на рыбу, попавшую на крючок. Дух подобных развлечений не был
чужд и духовенству. По замечанию Георгия Пахимера, глава адрианопольской церкви больше
думал о нарядах и лошадях, чем о делах духовных (Ibid. I. Р. 302.6—9). Игуменьи напоминали
Стефану Сахдикису гетер

В поздней Византии была весьма популярна игра в кости. Она имела много вариантов.

Никифор Хумн писал, что на масленицу все играют в кости и шашки. Популярна была игра в
тавли и затрикий (род шахмат). Играли византийцы и в игру, называвшуюся у венецианцев
ока. Она представляла собой род настольной игры

. Спиралевидный эллипс был {580} разде-

лен на 63 квадрата, отмеченных цифрами или рисунками (гусь, мост, гостиница, источник, ла-
биринт, тюрьма, смерть). Подбрасывался кубик, и гусь (ока) ставился на соответствующий
квадрат. Фигурка могла двигаться вперед и назад соответственно смыслу изображенного на
рисунке. Попавший в число 58, обозначавшее смерть, начинал игру сначала. Тот, кто первым
достигал числа 63, получал определенную сумму, размер которой оговаривался заранее.

Игра в кости принимала порой столь азартные формы, что дука Кипра в 1350 г. запре-

тил ее. Монах Феодул (XV в.) считал, что игра в кости может развлекать лишь дурных юно-
шей. Такая азартная игра, как карты, появилась в Византии к самому концу ее истории. На кар-
тах были изображены герои мифологии и истории — Афина, Гера, Гектор, Александр Маке-
донский, Карл Великий

Характеризуя образ жизни и нравы поздневизантийской знати, писатели этого времени

отмечают прежде всего стремление к роскоши и комфорту. Угодничество и лесть нижестоя-
щих по отношению к тем, кто достиг социальных вершин, выделяются как черты, определяю-
щие характер морали придворных кругов. Один из авторов того времени писал, что дома бога-
чей полны слуг, на улице же господа появляются в окружении свиты льстецов. По словам Ге-
оргия Пахимера, льстецы «могут слышать гармонию даже в кашле больного царственного ди-
тяти» (Pachym. Hist. I. Р. 91.5—6). Очень выразительно об образе жизни и нравах тех, кто при-
надлежал к знатным или состоятельным кругам, сказал Алексей Макремволит: «Вы восседаете
всегда на конях в окружении прихлебателей и льстецов; что ни день — вы в ослепительных
одеждах; вы устраиваете празднества и увеселения; у вас постоянно роскошный стол; вы имее-
те богатые спальни, привлекающие глаза; в них — заморские ткани, шитые золотом и сереб-
ром, иноземные цветные ковры. Вас окружают толпы друзей, восхваляющих вас, и свита слуг.
Вы имеете дорогие купальни, о вашей жизни заботятся лучшие врачи, для вас — лучшие ле-
карства, благовонные мази и душистые коренья из Египта... У вас — первые места в собрани-
ях, изобилие вещей и связанные с ними наслаждения, всеобщее благоговение и почитание, не-
медленное исполнение ваших желаний и множество всякого добра со всех сторон земли и мо-
ря» (Al. Makr. Dial. 209.10—24).

Характеризуя нравы придворных и деловых кругов, современники выделяли прежде

всего мздоимство, клевету, наушничество (Sphr. I. Р. 10, 13—18). Императорский двор пред-

Любарский Я. Н. Указ. соч. С. 79—80, 73.

Koukoulès Ph. Ор. cit. Т. 1. pt 1. P 185—201, 191, 222—223. Литаврин Г. Г. Указ. соч. С. 181—182.

Koukoulès Ph. Op. cit. P. 223.

ставлялся  современникам  «образцом  болтливости  и  угодничества» (Cydon. Corresp. 114, 6—
10).  Сочинение «Плодослов»  высмеивает  подобострастие по  отношению к  государю (в басне
— к Айве) по поводу каждого высказанного им решения: «Многая лета, владыко государь Ай-
ва, многая лета! Яко тебе подобает царствие, единому изо всех благородному воистину!» (Па-
мятники. IX— XIV вв. С. 410). Душной была атмосфера двора и чиновничьего аппарата: вы-
жидание  должностей,  титулов  и  подачек,  стремление  выдвинуться,  быть  замеченным — «ар-
хитит завидует архититу... архонт архонту, наварх наварху, судья судье, секретарь секретарю,
писец писцу, ритор ритору, врач врачу...» (Mazar. Сар. 18). {581}

Взяточничество считалось нормой деловых отношений (Pachym. Hist. I. P. 246.18—20;

503.4—8).  Стефан  Сахликис,  в  начале  своей  адвокатской  деятельности  освободивший  от  су-
дебных  издержек  бедняков  и  не  бравший  взяток,  навлек  на  себя  неудовольствие  со  стороны
коллег,  поскольку  мздоимство  в  суде  было  нормой

. Набор тех отрицательных моральных

качеств, которые по традиции принято связывать с понятием «византинизм», сохранялся до
последних дней существования империи.

В поздней Византии процветали суеверия. Общественные неурядицы порождали мыс-

ли о приближении конца света. Даже в среде образованных людей были распространены гада-
ния, предсказания, а иногда и занятия магией. Византийские авторы не раз обращались к древ-
нему сюжету о пророчествах Сивиллы, будто бы правильно определившей число византийских
императоров и патриархов и тем самым предсказавшей время гибели империи (Chalc.
Р. 405.21—22). Существовали специальные гадательные книги, предрекавшие будущее (Greg.
I. Р. 30.5.17; Pachym. Hist. I. P. 28.21). В любом труднообъяснимом явлении или факте усмат-
ривали предсказание чего-то недоброго. Так, слух о том, что лошадь, изображенная на одной
из стен дворца против молитвенного дома, вдруг заржала, повергла в тревогу двор Андрони-
ка II (Greg. I. Р. 303—304). Великий Логофет Феодор Метохит был всерьез обеспокоен пере-
меной в отношении к нему императора, поскольку не смог найти объяснения одному загадоч-
ному явлению.

Большое значение византийцы придавали сновидениям. Особенно прислушивались к

толкованиям снов духовных лиц. Патриарх Иоанн Векк, увидев во сне нескольких правителей,
после долгого путешествия по ровному полю начавших переправляться через большую реку,
предсказал им смерть в той последовательности, в какой они вступали в реку (Pachym. Hist. I.
P. 121). Афонский монах Савва на основании сна предсказал благоприятный для сторонников
Паламы исход собора 1347 г.

Видения тех, кто был причислен к лику святых, записывались. Энкомий патриарха Фи-

лофея в честь Григория Паламы содержит изложение многих видений последнего. Так, однаж-
ды Григорию представилось, что он держит в руках сосуд с молоком, внезапно закипевшим и
начавшим выливаться, а затем превратившимся в ароматное вино, оросившее его руки и одеж-
ду (PG. Т. 151. Col. 580 А—В). Видение святого рассматривали как знамение и искали ему ис-
толкование.

В связи с распространением эсхатологических настроений придавали особый смысл

наблюдениям за небесными светилами (Pachym. Hist. I. P. 223.13—224.3). Затмение луны или
солнца рассматривалось как признак грядущей беды (Greg. I. Р. 108, 385—386, 454). Например,
если по наблюдениям луна была закрыта тенью с южной части на десять пальцев, то ждали
угрожающей империи беды с южной стороны. Затмение луны в ночь на 1 сентября 1328 г. бы-
ло понято теми, кто его изучал, как указание на тайные угрозы дворцу (Greg. I. Р. 385). Затме-
ние солнца, затмение луны и землетрясения 1328 г. связывались современниками со смертью
Андроника II (Ibid. I. P. 455). {582}

Часто плохое самочувствие или неудачное течение дел объяснялось воздействием кол-

довских сил. Император Феодор II Ласкарис считал свою эпилепсию результатом колдовства
(Pachym. Hist. Ι. Ρ. 32.12—13). Людей, овладевших различными формами чародейства, побаи-
вались, не желая испытать на себе силу их воздействия. Порой колдунов тем не менее пресле-
довали, чтобы узнать цель их тайных происков против какой-либо персоны.

Любарский Я. Н. Указ. соч. С. 78.

Радченко К. Религиозное и литературное движение в Болгарии в эпоху перед турецким завоевани-

ем. Киев, 1898. С. 153.

Часто прибегали к магии и в кругах духовенства

. Так, один монах, стремясь получить

высокий  сан,  решил  последовать  совету  некоего  мага-каппадокийца:  листок  с  написанной  в
обратном порядке молитвой, с указанием лиц, от которых зависела карьера, и с начертанными
на нем особыми знаками должен был быть освещен светом ночных звезд. При патриархе Фи-
лофее  в  причастности  к  колдовству были  обвинены  монахи  Фудул,  Гавриилопул,  протонота-
рий  церкви  св.  Софии  Димитрий  Хлор,  врач  Сиропул.  К  содействию  монахов  прибегали  и  в
любовных  делах.  Богатая  Эксотрохина,  стремясь  выйти  замуж,  прибегла  к  помощи  некоего
священника  Иакова,  заплатив  ему  пять  иперпиров.  Когда  Иаков  не  смог  в  течение  долгого
времени обеспечить воздействие любовных чар Эксотрохины, она начала жаловаться. Собор в
связи с этим лишил Иакова иерейства (PG. Т. 152. Col. 1338—1340, 1433—1439).

Гадания не поощрялись церковью. Священник Димитрий Хлор, обвиненный в магии,

был заточен в монастырь Перивлепты (ММ. I. № 292. Р. 544—546). В январе 1365 г. монах Ил-
ларион из монастыря Продрома τη;˜ς Πέτρας, заметив исчезновение нескольких золотых монет
из своей кельи, обвинил в воровстве братьев Исайю и Меркурия. Чтобы установить истину,
была приведена гадалка, но она не смогла найти вора. Синод отлучил трех монахов за исполь-
зование магических средств (Ibid. № 228. Р. 488—489). Отказ от занятий магией при чистосер-
дечном раскаянии вознаграждался церковью. Так, имя некоей Амарантины, оставившей кол-
довство, было упомянуто как положительный пример в послании патриарха Филофея к народу.
Ей выплатили сто иперпиров (PG. Т. 152. Col. 1321 А—В).

Было популярным у византийцев и гадание по руке. Поперечная линия в верхней части

ладони правой руки означала знак судьбы, продольная линия в центре ладони — линию жизни.
На астрологическом рисунке XV в. указательный палец имел знак Юпитера, большой — Вене-
ры, средний — Сатурна, безымянный — Солнца, маленький — Меркурия. Соотношением ли-
ний на ладони якобы определялась судьба человека

Суеверия сохранялись и в сфере правосудия, хотя и не были частым явлением. Иногда

обвиняемый  в  тяжелом  преступлении  испытывался  огнем,  его  заставляли  ходить  босиком  по
раскаленным углям или брать в руки раскаленное железо (Pachym. Hist. I. P. 33.6—10). Даже
спорные  вопросы  теологии  порой  решались  подобным  же  образом.  Так,  богословы  пытались
решить некоторые спорные догматические тезисы двух церковных направлений, предав огню
два  манускрипта,  содержащих  религиозное  кредо  этих  направлений  (Greg. I. Р. 166.13—14).
Порой в суде для опре-{583}деления правой стороны прибегали к поединку между обвините-
лем и обвиняемым (Pachym. Hist. I. Р. 92.14—15).

Религиозная настроенность была в высшей степени характерна для поздневизантийско-

го общества. Споры паламитов и антипаламитов обрели широкую аудиторию. Обращенные к
народу проповеди аскезы и анахоретства не могли не оставить следа. Стремлением к уедине-
нию, молитве была отмечена жизнь многих людей, как выходцев из знати, так и представите-
лей  низов.  Слова  Георгия  Акрополита  можно  отнести  не  только  к  одному  деспоту  Иоанну:
«Проводил  целые  ночи  в  молитве...  было  у  него  попечение  о  том,  чтобы  больше  проводить
времени в уединении и наслаждаться... спокойствием или, по крайней мере, находиться в близ-
ком общении с лицами, ведущими такую жизнь» (Acrop. 42. Р. 70.22—71.4). Уход из политиче-
ской жизни в монастырь был, как и прежде, обычным явлением. Пример Максима Ласкариса
Калофера,  который  ушел  в  один  из  афонских  монастырей,  предпочтя  суете  и  излишествам
придворной  жизни  состояние  умиротворенности  (Cydon. Corresp. 72), далеко  не  единичен.
Стремление удалиться от общественных дел объяснялось прежде всего тем, что современники
не видели выхода из тех неблагоприятных ситуаций внутреннего и международного плана, ко-
торые свидетельствовали о падении авторитета империи и приближении ее к катастрофе.

В целом поздневизантийский быт неразрывно связан с традициями предшествующих

веков, особенно в сфере церемониала и празднеств. Это было обусловлено во многом полити-
ческими причинами, стремлением сохранить в окружающем мире свою прежнюю репутацию
могущественного и богатого государства. Вместе с тем многие стороны быта и нравов испы-
тывали в XIII—XV вв. более значительное, чем в предшествующую эпоху, воздействие рели-
гии. Другой особенностью, также присущей быту поздневизантийского времени, являлось, не-

Там же. С. 158—160.

Catalogus codicum astrologorum graecorum. Bruxelles, 1898. Т. 7. Ρ 244; Koukoulès Ph. Op. cit T. 1,

pt 2. Pinax. B.

сомненно, значительное усиление иностранного влияния, преимущественно итальянского. И
наконец, на быте византийцев, как аристократов, так и принадлежавших к демократическим
кругам, лежал явный отпечаток общего обнищания империи. {584}

Заключение.

Основные черты культуры

поздней Византии

(XIII — первая половина XV в.)

ем ближе надвигался трагический закат империи, тем ярче расцветала византийская

культура, богаче и многообразнее становились формы ее проявления. Именно в этом противо-
речии и скрывается разгадка отмеченного феномена: низвержение вековых устоев, безысход-
ность ситуации, безмерное унижение — все это до крайности обострило восприятие, накалило
духовно-эмоциональную атмосферу жизни общества, побуждало его творческие силы к актив-
ной  деятельности.  История  дала  византийцам  достаточный  срок  для  осознания  крутого  пере-
лома в многовековых судьбах империи. За два последних столетия она дважды потерпела кру-
шение: первый раз — под натиском крестоносцев с Запада, чтобы через полвека снова возро-
диться,  и  второй  раз — под  ударами  османов  с  Востока,  чтобы  исчезнуть  навсегда.  Дважды
византийцы  пережили  не  только  огромные  материальные  потери  и  тяжкие  жизненные бедст-
вия,  но  и  глубокое  психологическое  потрясение:  вероломный  удар 1204 г.  впервые  поставил
ромеев перед проблемой пересмотра былых политических и духовно-нравственных ценностей.
И как бы в последующем ни были велики успехи по собиранию сил и возрождению империи,
тревога навсегда затаилась в душе ромея. В 50-е годы XIV в. усиливающееся беспокойство пе-
реросло  в  предчувствие  неизбежной  катастрофы.  Смутная  догадка  сменилась  уверенностью,
что гибель можно лишь отсрочить, но ее нельзя избежать.

И тем не менее как в самой материальной, общественной и духовной деятельности лю-

дей, так и в сфере ее осмысления и отражения художественными средствами последние два
столетия существования Византии отнюдь нельзя характеризовать как единую эпоху, внутри
которой не было особых, вполне различимых периодов упадка, стабилизации и подъема. Как
уже было отмечено во Введении, в истории Византии XIII—XIV вв. целесообразно выделить
три различных этапа, а историю ее культуры рассматривать, сочетая региональный принцип с
хронологическим: в первой части книги рассказано о культуре Трапезундской империи, Эпир-
ского царства и Латинской Романии с начала и до конца их существования в качестве особых
политических образований, а о культуре Никейской империи — до 1261 г., с которого в исто-
риографии принято говорить о восстановленной Византийской империи.

Обобщая в Заключении материал, изложенный выше, мы оказываемся перед нелегкой

проблемой — не нарушить хронологической последовательности и в то же время дать цельное
представление о главных регио-{585}нальных особенностях культурного развития Трапезунда,
Эпира и Латинской Романии, о которых — вплоть до XV столетия — говорится в первых гла-
вах, тогда как ниже (в каждой из глав второй части) рассказ начинается с 1261 г. (т. е. как бы
возвращается вспять). Считаем возможным поэтому придерживаться следующего принципа: о
явлениях в региональной культуре, находящихся в русле развития традиций общевизантийской
культурной жизни, говорить в основном в связи с обобщением материала по Никейской импе-
рии и по второй части книги, где речь идет о культуре восстановленной Византийской импе-
рии. Основное же внимание при обозрении глав, посвященных Трапезунду, Эпиру и Латин-
ской Романии, сосредоточить на особенностях их культурной жизни.

Наблюдения авторов 2—5-й глав не оставляют сомнений в том, что культура по край-

ней мере трех упомянутых регионов бывшей Византийской империи, сохранивших политиче-
скую независимость от латинян, оставалась в первые десятилетия после 1204 г. по существу
византийской. В то же время ее нельзя полностью идентифицировать ни с прежней столичной
(элитарной), ни с местной (провинциальной) культурой. Во-первых, с превращением указан-
ных трех провинций империи, находившихся на разной ступени благосостояния и развития, в
самостоятельные государства местные культурные силы получили мощную поддержку со сто-

роны центральной власти: Никея, Трапезунд и Арта (а также Янина) стали столицами госу-
дарств, подлинными крупными центрами региональной культуры, где усиленно стимулирова-
лось развитие всех отраслей культуры и искусства, обслуживающих здесь теперь гораздо более
широкие, чем ранее, государственные потребности и новые запросы светской и духовной зна-
ти. Во-вторых, в каждую из этих новых столиц, прежде всего в Никею, затем в Трапезунд и,
наконец (в гораздо более скромных масштабах), в Арту и Янину, хлынул из разоренного Кон-
стантинополя, из Фессалоники, Афин и других крупных центров империи, захваченных лати-
нянами, поток беженцев, в том числе высших представителей византийской культуры, литера-
туры и искусства, составлявших славу Византии до 1204 г. Элитарная культура империи «вы-
плеснулась» вместе с этими людьми из бывшей столицы и «стеклась» в упомянутых центрах,
как в убежищах, где деятелям культуры были обеспечены сравнительно благоприятные усло-
вия для их творческой жизни. Провинциальная культура Никеи, Трапезунда и Эпира испытала,
таким образом, единовременную мощную и благотворную «прививку» со стороны культуры
столичной, причем в таких «дозах», в каких провинции Византии не знали этого раньше.

Лишь в одном из четырех регионов — в Латинской Романии, в ее многочисленных сто-

лицах  не  менее  многочисленных  латинских  государств,  указанный  процесс  осуществлялся  в
основном  в  противоположном  направлении:  деятели  византийской  культуры  не  сосредоточи-
вались  при  дворах  западных  государей,  а  стремились  эмигрировать  в  Никею,  Трапезунд  или
Эпир. Не в меньшей (если не в большей) степени синтез местной культуры совершался здесь
не столько с элитарной (столичной), сколько с западной, латинской, принесенной завоевателя-
ми.  Традиции  столичной  культуры  в  некоторых  регионах  трансформировались  с  течением
времени и не всегда получали, особенно в течение первого столетия {586} господства инозем-
цев, стимул к дальнейшему поступательному развитию в русле общевизантийского культурно-
го процесса.

Несомненно, судьбы культуры в каждом из четырех регионов, как показано авторами

первой части книги, не были одинаковыми ни по степени ее развития, ни по его темпам, ни по
соотношению прежних, столичных и местных, провинциальных традиций.

Утрата единого мощного культурного центра (Константинополя), гигантской лабора-

тории, где осуществлялся сложный сплав всех направлений и течений византийской культуры
и были сосредоточены главные творческие силы империи, разрыв политических связей, ослаб-
ление экономического обмена между бывшими имперскими землями — все это, безусловно,
играло роль общего негативного фактора. Но и его воздействие было далеко не одинаково в
Никее, Эпире и Трапезунде. Во всяком случае, латинское завоевание нанесло тяжелый урон и
византийской культуре. Для ее нового подъема точно так же, как и в экономике, и в политике,
был необходим период собирания сил, восстановления ритма культурной жизни.

Сравнительно наиболее благоприятными в период «изгнания» оставались условия для

развития культуры в Никейской империи, при этом относительно наименее значительной ока-
залась здесь в целом роль местных провинциальных культурных традиций. Во-первых, Никея,
отстоявшая от Константинополя едва на 100 км, находилась с ним издревле в тесных связях,
была включена в орбиту столичной культурной жизни. Во-вторых, именно в Никею в 1204—
1210  гг.,  после  падения  Константинополя,  направлялся  основной  поток  представителей  свет-
ской имперской аристократии, а также высших иерархов церкви, черного духовенства из мно-
жества  крупных  монастырей  и,  наконец,  большинство  культурных  деятелей  империи.  В-
третьих, Никейская империя с самого начала и до конца выступала (подтверждая это своими
внутренними и внешними политическими акциями) как прямая наследница бывшей империи,
точнее — как та же империя, лишь временно лишенная Константинополя и владений на Бал-
канах.  Верность  традиционному  имперскому  образу  жизни,  в  том  числе  культурным  ценно-
стям  империи,  становилась  в  новых  условиях  высшей  добродетелью,  приобретала  значение
официального  политического  курса,  фактора  этнической  консолидации  и  сплочения  сил  для
изгнания  латинян.  Культура  Никеи  представляла  собой,  в  сущности,  непосредственное  про-
должение культуры Византии XI—XII вв.

Прежде чем перейти к особенностям культуры Никейской империи, необходимо ого-

вориться, что предложенный читателю обобщающий труд — скорее не систематическое, пре-
тендующее на полноту изложение (эта оговорка в равной степени относится и к двум предше-
ствующим томам), а очерки по истории византийской культуры. В особенности это касается
именно первой части данной книги. Число подвергнутых обозрению отраслей культуры здесь
разное в каждой главе; в целом этих отраслей здесь меньше, чем во второй части, так как со-

содержание .. 46 47 48 49 ..