Культура Византии. XIII — первая половина XV в.

ству и народу. Они содействовали своим творчеством сохранению этнокультурного самосоз-
нания греков в трудную эпоху иноземного господства и не отступились от своих гуманистиче-
ских идеалов.

Еще более явственными гуманистическими тенденциями было отмечено развитие

поздневизантийской литературы. К сожалению, в данном томе отсутствует ее сколько-нибудь
полный очерк: по недостатку места опущены такие ее жанры, как любовная лирика, церковная
гимнография, эпистолография, риторика и т. п. Автор соответствующего раздела сосредоточил
основное внимание на жанрах, близких к эпической поэзии и басенному эпосу, а главное, на-
писанных на разговорном греческом языке.

Нельзя сказать, что такого рода литература (на разговорном языке) появилась только

после 1204 г.: она существовала уже в XII в. И этот факт свидетельствует о внутренних причи-
нах  возникновения  этого  явления,  об  осознаваемой  литераторами  необходимости  укреплять
связи с народом, отвечать своим творчеством его запросам и интересам. Однако создание ху-
дожественных  произведений  на  разговорном  языке  как  четкая,  постоянная  установка  у  части
византийских писателей — явление, несомненно, новое, присущее именно поздневизантийской
литературе. В потерпевшем крушение греческом мире в сущности только православие и живой
язык  как  средство  общения  соотечественников  оставались  связующими  факторами  в  жизни
греков, лишившихся единой светской власти и единого церковного управления. В течение ве-
ков литературная элита, обращаясь к античным и эллинистическим образцам и подражая атти-
ческой речи, утверждала общечеловеческие ценности, но одновременно углубляла свой отрыв
от родного народа: элита была двуязычной, народ моноязычным — {599} сочинения интеллек-
туалов ему, даже знавшему грамоту, оставались недоступны.

Степень приближения прежнего литературного языка к живому или живого к литера-

турному была различной в разных произведениях, но в ряде жанров литературы XIII—XV вв.
народный язык  господствовал  фактически безраздельно. На  первом месте среди этих жанров
был  рыцарский  роман,  генетически  связанный  и  по  форме  и  по  языку  с  любовно-
приключенческими  романами XII в.,  но  именно  в XIII—XIV вв.  сформировавшийся  оконча-
тельно как особый вид византийской литературы. Основная идея этого литературного жанра —
прославление идеалов благородной любви и бескорыстной (порой жертвенной) дружбы.

Рыцарский роман соединяет в себе два потока приключенческо-волшебного жанра

предшествующей  литературы:  от  эллинистически-византийского  любовного  романа  он  заим-
ствовал  реалии  сюжетной  канвы,  а  от  собственно  средневекового  фольклора  сказочно-
фантастическую топику. В новом жанре нет четкой грани между естественным и сверхъестест-
венным, волшебное органически соединено с реалиями повседневного, порой сугубо призем-
ленного быта. Образы античной мифологии — почти неизменные атрибуты повествования, но
лишь как аллегории-персонификации чувств. Эстетика рыцарского романа соответствует нор-
мам, принятым в ту эпоху (это — зеркальное отражение мира как идеальное, гармония чувств,
помыслов, дел и реалий, свет и цвет как свойства красоты). Феодальная действительность лег-
ко просматривается во всей ткани повествования, причем действительность христианская, од-
нако  в  рыцарских  романах  отсутствуют  специальные  пассажи,  сюжеты,  эпизоды,  повествую-
щие о религиозных чувствах героев, о вмешательстве христианского Бога и святых в ход дела.
Роман  утверждает,  как  правило,  не  собственно  византийские,  а  общечеловеческие  ценности.
Греческие патриотические тенденции также отсутствуют или почти отсутствуют в рыцарских
романах. В сказках и иных близких к роману произведениях («Ахиллеида») образов античных
богов и героев бывает и больше, но они не имеют ничего общего, кроме имени, с теми, какими
они предстают в мифологии и литературе античности. Этот факт лишний раз свидетельствует
о глубоком разрыве между традициями античной и византийской народной культуры, но вме-
сте с тем и о том, что память о далеком «великом прошлом» не совсем исчезла в народе и мог-
ла в благоприятной ситуации питать чувство греческого патриотизма.

Ноты пессимизма и тоски стали обычным эмоциональным фоном для многих сочине-

ний литературы Византии последнего столетия ее существования. Причины этого крылись не
только в неотвратимой османской угрозе, но и в нарастании внутренней социальной напря-
женности в византийском обществе, усилении противоречий между официально утверждае-
мыми идеалами государства, и церкви и действительностью. Наиболее остро политическая са-
тира воплотилась именно в народной литературе, в «зверином» басенном эпосе.

Естественно в связи с этим сказать о юридическом обеспечении в поздневизантийском

обществе социальных и гражданских прав человека. В науке распространено мнение об упадке

юриспруденции в поздней Византии, основанное на отсутствии крупных государственных ко-
дификаций, на эпизодичности нормативных распоряжений в сфере гражданского {600} и ка-
нонического права и молчании источников, о налаженной системе юридического образования.
Более внимательное рассмотрение вопроса не позволило согласиться с этим мнением. Именно
от XIV—XV вв. сохранилось особенно много рукописей сборников юридического содержания.
Судебные решения светского и церковного суда свидетельствуют о хорошем знании законов и
умении их применять. Имело место и правотворчество в области наследственного, семейного и
брачного права; новые нормы возникали и в сфере канонического права. Об активности в су-
дебно-правовой практике говорит также попытка реформы суда в конце XIII в. при Андронике
II и учреждение нового судебного института Андроником III в 1329 г.— так называемых все-
ленских судей, высшей судебной инстанции: четверо судей из светских и духовных лиц наде-
лялись правом творить суд над любым подданным в пределах империи вплоть до августейших
особ. С одной стороны, это была уступка недовольным ходом дел слоям общества, свидетель-
ствующая о стремлении правительства усилить гарантии социальной справедливости, а с дру-
гой — косвенное признание бессилия своей власти: светский повелитель стал больше нуж-
даться в поддержке церкви, расширяя сферу ее судебной компетенции.

Таким образом, более верно было бы говорить не об упадке правовой науки в поздней

Византии, а о новом этапе ее развития: время грандиозных кодификаций миновало, пришло
время систематизации права, диктуемой необходимостью облегчить использование законов в
судебной практике.

Распространенным в науке было также мнение о творческом бессилии поздневизантий-

ской дипломатии. Действительно, традиционные методы и приемы вырабатывались и оттачи-
вались веками и весь их арсенал находил непосредственное применение и в XIII—XV вв. Од-
нако в течение этой эпохи нагрузка на дипломатию как средство достижения внешнеполитиче-
ских целей постепенно возрастала. В связи с этим получили дальнейшее развитие уже опробо-
ванные приемы и возникали принципиально новые. Так, гораздо более широкой и системати-
ческой стала практика урегулирования внешнеполитических проблем с помощью династиче-
ских браков, на пути к которым дипломатам принадлежала первенствующая роль. Участились
случаи заключения тайных договоров. Занятия дипломатией как профессией и знание языков
снова, как в эпоху Юстиниана, становились само собой разумеющимися качествами византий-
ских послов. Отражением общей тенденции к повышению роли церкви в политической жизни
было становившееся ординарным привлечение к дипломатическим миссиям духовных лиц, а
зачастую и подмена светской дипломатии церковной. Чаще и с большим успехом византийская
дипломатия в борьбе за некогда принадлежавшие империи земли стала апеллировать к этниче-
ским чувствам и культурным традициям греческого населения, оказавшегося под властью со-
седних государств.

Тяжелое внешнеполитическое положение империи, все чаще возникавшая угроза са-

мому  ее  выживанию  обусловили  все  более  частое  в  дипломатической  практике  следование
принципу  «цель  оправдывает  средства».  Впервые  в  расчете  на  военную  помощь  император
«божественной  империи»  Иоанн VI Кантакузин  выдал  замуж  за  турецкого  султана-
мусульманина собственную дочь, впервые в политической  практике  Византии {601} ее васи-
левсы  стали  выступать  в  роли  дипломатов — посланников  собственной  державы,  совершая
турне по западноевропейским столицам.

Дипломатия империи в первой половине XV в. была предельно активна и изворотлива.

Ей удалось на какое-то время продлить агонию империи, но ситуация сложилась так, что ре-
шало дело уже не дипломатическое искусство, а соотношение материальных и людских ресур-
сов и воинских сил.

Как уже упоминалось выше, в поздней Византии утверждалась новая концепция умст-

венного  труда  как  самого  высокого  счастья — благородного  наслаждения  знанием.  Расцвет
науки  традиционно  связывался  с  овладением  культурным  наследием  античности  во  всей  его
полноте. Авторитет античной науки оставался по-прежнему непререкаемым. Цели ее постиже-
ния и систематизации, а также истолкования (с помощью особой дисциплины — герменевти-
ки)  преследовались  и  в  кругу  западных  гуманистов  ренессансной  эпохи  в  очевидной  связи  с
деятельностью  византийских,  сохранивших  и  передававших  на  Запад  сокровища  античного
знания.

Византийские интеллектуалы этого времени были энциклопедистами в гораздо боль-

шей степени, чем ранее. Преимущественное внимание уделялось математике, астрономии, фи-

зике. И все-таки появление ростков подлинно научных знаний и совершенствование исследо-
вательских методов были характерны и для этой эпохи. Через арабское посредничество были
восприняты и внедрены в практику научных занятий десятичная система и индийские (исполь-
зуемые ныне) цифры. Во много раз более интенсивным стал обмен во всех областях знания и с
западными и с восточными учеными, широко осуществлялись переводы с греческого на ла-
тынь и с латыни на греческий.

Научного эксперимента по-прежнему не существовало: изучение материи не признава-

лось источником знания, хотя и накапливались опыт, наблюдения, практика и в медицине, и в
фармакологии, и в химии (т. е. ремесленном производстве). Особенно много новых фактов да-
вала алхимия, само занятие которой было по существу непрерывным экспериментом. Но в ос-
мыслении практического опыта византийцы, всегда переоценивавшие значение чисто теорети-
ческих знаний, стали отставать от образованных кругов западноевропейских стран. Да и науч-
ные  силы Византии быстро слабели: поток эмигрирующих  из  Константинополя  интеллектуа-
лов, особенно после осады столицы османами в 1422 г., нарастал — сначала в Мистру, а затем
далее,  на  Запад,  вплоть  до  Испании.  Византийские  ученые  и  здесь  создали  свои  школы,  где
обучали  в  греческой,  а  не  в  местной  традиции.  Они  оказали  огромное  влияние  на  развитие
итальянской  культуры:  произошел  синтез  палеологовской  образованности  с  итальянским  Ре-
нессансом.

Что касается соотношения географических знаний с античными (с трудами Страбона и

Птолемея), то и в сфере географической и космографической теории в XIII—XV вв. не было
создано  ничего  принципиально  нового.  Однако  в  эту  эпоху  был  написан  ряд  великолепных
географических трудов практического назначения: итинерарии паломников к Святым местам,
портоланы  (своего  рода  лоцманские  книги),  описывающие  основные  средиземноморские  мо-
реходные  маршруты.  Существенно  расширился  и  географический  кругозор  греков:  вошла  в
обиход  новая  информация  о  Скандинавии,  прибалтийском  регионе,  Руси,  о  финно-угор-
{602}ских народах, о Балтийском и Северном морях. Эмпирическим познаниям впервые стало
отдаваться  предпочтение  перед  легендарными  античными  свидетельствами  об  этом  отдален-
ном ареале. И в сфере географии византийцы в эту эпоху сделали особенно много для сохране-
ния знаний античности и их передачи на Запад.

Высокий по меркам средневековья уровень образованности византийских интеллектуа-

лов предполагал налаженную систему обучения. Выше уже упоминалось, что практически, все
видные писатели и ученые в поздней Византии были педагогами. Однако они трудились в ос-
новном в сфере высшего образования. Следовательно, на хорошем уровне было организовано
и образование начальное и среднее. Перерыва традиции Византия здесь не знала: налаженная
уже  в  Никее  система  образования  была  лишь  перенесена  после 1261 г.  в  Константинополь.
Существовали  начальные  государственные  школы  (в  том  числе  для  сирот  и  бедняков),  нахо-
дившиеся  на  казенном  содержании,  и  школы  монастырские  и  частные.  Будущих  деятелей
церкви обучали в высшей патриаршей школе; там преподавали три десятка учителей, имелась
своя библиотека.

Изучаемые в школах науки делились первоначально на «наши» (т. е. христианские) и

«внешние» (т. е. языческие — античные). В зависимости от склонностей учителя особое вни-
мание  оказывалось  разным  отраслям  знания.  Но  общим  было  пристрастие  к  риторике — по-
знания в ней являлись мерилом образованности. Постепенно, однако (возможно, под западным
влиянием),  в  начале  палеологовской  эпохи  стала  внедряться  семичастная  система  обучения
дисциплинам,  делившимся  на  тривиум  (грамматика,  риторика  и  диалектика)  и  квадривиум
(арифметика, геометрия, музыка и астрономия). В это же  время византийские интеллектуалы
еще пренебрегали изучением латыни (письменности «варваров»). К началу XIV в. положение
изменилось:  интерес  к  западной  культуре  нарастал.  В  немалой  степени  этому  содействовали
проповедники-миссионеры  из  монашеских  орденов  францисканцев  и  доминиканцев.  С  конца
XIV в. уже немало итальянцев обучалось в учебных заведениях Константинополя. А еще через
четверть века византийских гуманистов стала посещать горькая мысль об отставании Византии
от уровня развития западной науки.

Идейные течения поздневизантийской эпохи нашли конкретное и многообразное отра-

жение в эстетике — законодательнице вкусов, форм, стилей и мод во всех отраслях культуры и
искусства. Главный водораздел и здесь с первой половины XV в. проходил между гуманисти-
ческими и церковно-монастырскими кругами. Первые стремились к десакрализации мысли, а в
связи с этим к усилению и развитию светских направлений и утверждению светских идеалов в

искусстве.  Эти  идеалы  были  заимствованы  прежде  всего  из  наследия  античности.  Главное
внимание  уделялось  искусству  слова,  изяществу  речи,  благозвучию,  красоте  эмоциональных
описаний  картин  природы,  звездного  неба,  красоты  юности.  Сторонники  этой  эстетической
концепции  содействовали тому, что с XIII в. зодчество, живопись, прикладные искусства пе-
решли  из  сферы  ремесла,  занятие  которым  находилось  прежде  в  пренебрежении  у  интеллек-
туалов  империи,  в  сферу  высокого  искусства  и  даже  онтологии,  философии,  мировоззрения.
Изобразительные искусства и художественные памятники и изделия призваны были способст-
вовать  постижению  изменчивости  мира.  Гармония, {603} соразмерность,  зеркальное  отраже-
ние, соответствие внешнего облика и внутренней сущности (сил души, мудрости, разума, зна-
ния) — такими были эстетические нормативы, пропагандируемые гуманистами. Сравнительно
с античными эти идеалы содержали мало нового, но новыми были акценты на общечеловече-
ских ценностях, идеях человеколюбия, справедливости. Красота в глазах гуманистов служила
выражением добрых чувств и разума.

Что же касается церковно-монастырских кругов, прежде всего исихастов, то они пони-

мали красоту как образ Бога, смирения и веры. Подобная позиция художника не была новой, о
чем можно судить по иконам доиконоборческой эпохи, но с XIII в. она стала гораздо более
четкой, целенаправленной. Церковь, духовенство в целом осознали угрозу своей монополии в
области духовной жизни общества, трактуемую как опасность обмирщения и окатоличивания
православных. Упрочению господства над их умами должна была содействовать мистическая
доктрина Григория Паламы. Но этого было мало — в делах веры не меньшее (если не большее)
значение имела сфера чувств. Не случайно поэтому главный теоретик нового исихазма (Пала-
ма) обратился специально к эстетике как истинно христианскому учению о подлинной красоте.

Страстный религиозный фанатизм, предельно напряженный духовный поиск, грозная

неотвратимая опасность православному миру, слабость светской власти, идеологическая оппо-
зиция гуманистов, воспринимаемая как подрыв основ веры, рост иноземного, (особенно като-
лического) культурного влияния — все это обусловило появление мистической доктрины Па-
ламы, представлявшей собой в сущности путь спасения духа, а не тела, уход в индивидуаль-
ное, в смирении достигаемое единение с божеством, т. е. путь «внутренней (духовной) эмигра-
ции», отречение от реального мира. Такова была идеологическая и политическая сущность па-
ламизма. Иной была, однако, его функция в искусстве, в том числе и в эстетике. Высокая ду-
ховность, перенесенная в область искусства, обусловила новый крупный шаг в понимании кра-
соты и в развитии средств и приемов ее художественного воплощения.

Влияние исихазма на изобразительное искусство было огромно, но вряд ли исихазму

можно приписать такие тенденции в живописи, как усиление светского начала и тяготение к
реализму (натюрморту, картинам природы (ландшафту), архитектуре, воспроизведению реаль-
ных исторических событий рядом с ветхозаветными и евангельскими сценами, портретному
изображению ликов людей, святых, героев, деятелей государства).

Соседствовали одновременно два направления, из которых одно можно условно опре-

делить как приверженное «классицизму», канону, традиции (здесь воспроизведение внутрен-
ней, духовной красоты было доминирующим), а другое — как тяготеющее к «реализму», для
которого прежде всего были свойственны и новые приемы письма (красочная палитра, новая
игра светотеней, разнообразие моделировок, многомерность пространства и композиций). Яр-
кая черта этих новых изображений (фресок, икон, мозаик, книжных миниатюр) — их дина-
мизм, экспрессия и эмоциональность, неразрывная связь центральной фигуры с ее окружени-
ем, тонкость рисунка, индивидуальность и психологизм характеристик. В интимном портрете
перед зрителями представали образы их современников.

Живописное начало, тяготение к более точному отражению действи-{604}тельности

характерны  и  для  книжной  миниатюры XIV—XV вв.,  развивавшейся  под  явным  влиянием
иконописи.  Изучение  богато  иллюминованных  рукописей  палеологовской  эпохи  показывает,
что  недостаток  материальных  средств  отразился  и  в  этой  сфере.  Скрипторий  и  живописная
мастерская  оказались  изолированными  друг  от  друга  в  пространстве  (в  богатых  скрипториях
XI—XII вв. иллюстрации выполнялись одновременно с написанием текста, по мере готовности
соответствующих пассажей). Теперь живописец иллюминировал готовую рукопись, в которой
были оставлены для этого пустые страницы или пустоты на соответствующих страницах. Под
сильным влиянием палеологовской живописи (прежде всего столичной ее школы) развивалось
изобразительное искусство не только провинций, Эпира и Трапезунда, но и Сербии, Болгарии,
Московской  Руси, Грузии, где  складывались  собственные национальные  школы. На  Руси но-

вый расцвет искусства особенно ярко проявился в иконописи. Тема Троицы как символ едине-
ния перед лицом опасности стала столь же популярной на Руси в XIV—XV вв., как она была
популярна в Византии с 1261 г.

Знамением палеологовской эпохи была и более органичная связь между церковной жи-

вописью и самим зданием храма. В зодчестве поздней Византии, как и ранее, доминировала
константинопольская школа, которая была представлена непосредственно также архитектурой
Фессалоники и Святой горы. Особое направление составляло зодчество Греции, и совершенно
особняком, как уже упоминалось, шло развитие трапезундской архитектурной школы, хотя оба
эти направления, в большей мере первое, чем второе, испытали влияние столичной архитекту-
ры.

В палеологовскую эпоху завершилось формирование нового архитектурного стиля, по-

явление первых признаков которого относится к XI и даже Х в. В господствующей, как и пре-
жде, крестово-купольной системе усиливалась и в конце концов восторжествовала тенденция к
объединению внутреннего объема храма. С этой целью резко повышали подкупольное про-
странство, увеличивая размеры храма по вертикали.

Изменилась и концепция украшения храма: прежде всего обогащался внешний декор

здания, особенно фасад, подвергавшийся расчленению с целью усложнения светотеней и кра-
сочного оформления деталей с помощью кирпичного цветного узорочья, перекрестной кладки,
а порой и украшения глазированной плиткой. Расчет был на усиление эмоционального впечат-
ления при созерцании храма снаружи.

Недостаток средств особенно заметен на храмовой архитектуре Греции, где наблюда-

лись нарастающие тенденции к упрощению, архаизации, уменьшению размеров церкви. Воз-
рождалась даже старая форма базилик, иногда крохотных по величине. Чувствовалось здесь в
большой мере и латинское влияние — воздвигались примыкающие к храму колокольни.

Широким и богатым было во второй половине XIV — начале XV в. дворцовое и хра-

мовое строительство в Мистре — столице византийской Мореи. Архитектурный стиль здесь
имел свои особенности, главная из которых состояла в возвращении к купольно-базиличной
композиции, позволявшей увеличить размеры храма.

В целом в декоре провинциального зодчества палеологовской эпохи нашла также от-

ражение, как и в других сферах культуры, тенденция к сближению с народными художествен-
ными традициями.{605}

О высоком уровне поздневизантийских художественных ремесел в палеологовскую

эпоху свидетельствуют сохранившиеся многочисленные изделия прикладного искусства. Его
стилевое богатство и типологическое разнообразие стало еще большим, чем в комниновский
период.

Именно мелкая пластика особенно наглядно свидетельствует о том, насколько воспри-

имчивы были византийские мастера к достижениям иноземного искусства: они охотно усваи-
вали, искусно сочетали со своими и развивали заимствованные и на Востоке и на Западе худо-
жественные традиции, формы, сюжеты, приемы, в том числе элементы мусульманского при-
кладного искусства (орнаментики) и латинской готики.

О популярности поздневизантийского прикладного искусства говорит тот непрелож-

ный факт, что его изделия во множестве рассеяны до наших дней по всему миру. Их ценили и
ими дорожили. Они обретали нередко значение священных предметов и становились, несо-
мненно, также одним из источников плодотворного влияния Византии на культуру других
стран и народов.

Подлинный расцвет в период правления Палеологов пережила византийская музыка.

После 1261 г. занятия музыкой поощрялись государством и церковью, нуждавшимися в испол-
нителях обширных циклов светских (церемониальных) и культовых церковных песнопений.
Единению обоих направлений содействовало то, что одни и те же музыкальные учителя и ру-
ководители действовали и в храмах, и при дворе. Светское направление играло при этом и в
развитии музыкальной теории, и в записи музыки, и в обучении ей, и в организации хорового
пения главную роль. Музыкальная культура империи возрождала древние традиции, впитыва-
ла народные мотивы, использовала и музыкальное искусство соседних народов.

Нотное письмо в Византии, изобретенное уже в XII в., достигло полного развития в

конце XIII—XIV в. Созданные тогда и обработанные, а также собранные в музыкальные сбор-
ники напевы и мелодии для голоса составили золотой фонд церковных песнопений православ-
ного мира. Высокого искусства достигло в Византии на основе ладотональной системы хоро-

вое пение (ангелогласие), активно перенимаемое всеми странами православной ориентации.
Османское завоевание нанесло сокрушительный удар по музыкальной культуре Византии,
Болгарии и Сербии. Без крупных утрат эта культура сохранилась, однако, в культовых песно-
пениях Московской Руси.

Быт и нравы общества — наиболее точный показатель тенденций в судьбах его культу-

ры. В целом поздневизантийский быт, как и в предшествующую эпоху, остался традиционным.
Привычные  формы  жизни  стали  почти  священными  и  подвергались  изменениям  с  большим
трудом. Но быт византийцев в XIV—XV вв. стал значительно беднее и в деревне и в городе, в
семье и рядового труженика, и сановника, и августейшей династии. Померк внешний вид ви-
зантийских городов, скуднее стали меблировка домов, одежда жителей, их питание, празднич-
ные пиры и развлечения. В то же время именно в быту в поздневизантийскую эпоху стало осо-
бенно сильным иноземное, восточное и латинское (западноевропейское), влияние. Византийцы
с  охотой  приобретали  итальянские  ткани,  перенимали  обычаи,  развлечения  и  игры  латинян.
Впервые бритые лица стали встречаться у греков-мужчин. Ранее ромеи были законодателями
{606}  мод — теперь  они  сами  перенимали  иноземную  моду.  Ранее  ромеи  стремились  быть
«лучше всех» — теперь они хотели быть только «не хуже других». Тяжкая эпоха затянулась и
начала деформировать психику и мораль общества. XIV—XV вв. были временем апогея рели-
гиозности византийцев, страстного поклонения Богу и готовности к мученичеству во славу его.
Но эти же столетия были и периодом наиболее глубокого падения нравов.

Византия погибла. История тысячелетнего царства закончилась. Прервалась и «лебеди-

ная песнь» византийской культуры — Палеологовское возрождение. Но  вряд ли справедливо
было  бы  заключать,  что  завершилась  и  история  византийской  культуры  вообще.  Во-первых,
она осталась в основе духовной жизни греческого народа и в эпоху иноземного господства. Во-
вторых, ее традиции сохраняли народы и других православных стран (Болгарии, Сербии, Гру-
зии),  оказавшихся  также  под  властью  завоевателей-иноверцев.  В-третьих,  достижения  визан-
тийской культуры продолжали жить особой жизнью в единственном православном государст-
ве, оставшемся после 1461 г. не подвластным мусульманам,— в Московской Руси. Здесь фор-
мы, приемы, традиции византийской культуры обрели как бы новую родину, где они подверга-
лись усвоению, переработке и дальнейшему развитию. Немало элементов византийской куль-
туры  органически  слились  с  культурой  древнерусской,  ареал  которой  с XVI в.  стал  быстро
расширяться  за  счет  бескрайних  просторов  Азии.  Наконец,  в-четвертых,  духовные  ценности
греко-византийской цивилизации составили весьма существенную и неотъемлемую часть ци-
вилизации общеевропейской, обогатив культуру Ренессанса  и внеся крупный вклад  в форми-
рование культуры реформационной и контрреформационной Европы. Подобно свету далекой,
давно угасшей звезды, огни византийской духовности не померкли окончательно — они про-
должают озарять и в наши дни небосклон мировой цивилизации. {607}

Основная библиография

ОБЩИЕ РАБОТЫ

Безобразов П. В. Очерки византийской культу-

ры. Пг., 1919.

Ћурић И. Сумрак Византије: (Време Јована VIII

Палеолога, 1392—1448). Београд, 1984.

История Византии / Под ред. С. Д. Сказкина.

М., 1967. Т. 3.

Культура Византии: IV — первая половина

VII в. М., 1984.

Культура Византии: Вторая половина VII—

XII в. М., 1989.

Курбатов Г. Л. История Византии: (Историо-

графия). М., 1984.

Лазарев В. Н. История византийской живописи.

2-е изд. М., 1986.

Литаврин Г. Г. Как жили византийцы. М., 1974.
Медведев И. П. Византийский гуманизм, XIV—

XV вв. Л., 1976.

Медведев И. П. Мистра: Очерки истории и

культуры поздневизантийского города. Л.,
1973.

Поляковская М. А. Общественно-политическая

мысль Византии (40—60-е гг. XIVв.).
Свердловск, 1981.

Сметанин В. А. Византийское общество XIII—

XV веков по данным эпистолографии.
Свердловск, 1987.

Удальцова З. В. Византийская культура. М.,

1988.

Удальцова З. В. Некоторые нерешенные про-

блемы истории византийской культуры

ВВ.

1980. Т. 41.

Успенский Ф. И. История Византийской импе-

рии. М., 1948. Т. 3.

Ahrweiler H. Ľidéologie politique de ľempire

byzantin. Р., 1975.

Art et société à Byzance sous les Paléologues.

Venise, 1971.

Beck H.-G. Das Byzantinische Jahrtausend.

München, 1978.

Beck H.-G. Theodor Metochites: Die Krise des

byzantinischen Weltbildes im 14. Jahrhundert.
München, 1952.

Bréhier L. La civilisation byzantine. P., 1950.
Geanakoplos D. J. Byzantine East and Latin West:

two worlds of Christendom in Middle

Ages and Renaissance: Studies in ecclesiastical and

cultural history. Oxford. 1966.

Guilland R. Essai sur Nicéphore Gregoras:

Ľhomme et ľoeuvre. Р., 1926.

Guillou A. La civilisation byzantine. Р., 1974.
Haussig H.-W. Kulturgeschichte von Byzanz.

Stuttgart, 1959.

Hunger H. Byzantinische Geisteswelt von

Konstantin dem Grossen bis zum Fall
Konstantinopels. Baden-Baden, 1958.

Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur

der Byzantiner. München, 1978. Bd. 1—2.

Hunger H. Reich der neuen Mitte: der christliche

Geist der byzantinischen Kultur. Graz etc.,
1965.

Janin P. Constantinople byzantine. P., 1964.
Janin P. Les églises et les monastères des grands

centres byzantins: (Bithynie, Hellesport, Latros,
Galèsios, Trébizonde, Athènes, Thessalonique).
Р., 1975.

Karayannopulos J., Weiss G. Quellenkunde zur

Geschichte von Byzanz (324—1453).
Wiesbaden, 1982. Bd. 1—2.

Kazhdan A., Constable G. People and power in

Byzantium: An introduction to modern
byzantine studies. Wash. (D. C.), 1982.

Mango C. Byzantium and its image: History and

culture of the Byzantine Empire and its
heritage. L., 1984.

Meyendorff J. Byzantine theology. N. Y., 1974.
Moravcsik Gy. Byzantinoturcica. 3. Aufl. В., 1983.

Bd. 1—2.

Nicol D. Church and society in the last centuries of

Byzantium. Cambridge, 1979.

Ostrogorsky G. Geschichte des byzantinischen

Staates. München, 1965.

Podskalsky G. Theologie und Philosophie in

Byzanz; der Streit um die theologische
Methodik in der spätbyzantinischen
Geistesgeschichte (14.— 15. Jh.). München,
1977.

Runciman S. Kunst und Kultur in Byzanz: Ein

Überblick. München, 1978.

Runciman S. The last byzantine Renaissance. N.

Y., 1970.

Ševčenko I. Etudes sur la polémique entre

Théodore Métochite et Nicéphore Choum-
{608}nos: La vie intellectuelle et politique à
Byzance sous les premiers Paléologues.
Bruxelles, 1962.

Ševčenko I. Ideology, letters and culture in the

Byzantine world. L., 1982.

Ševčenko I. Society and intellectuel life in late

Byzantium. L., 1981.

Verpeaux J. Nicéphore Choumnos, homme ďétat et

humanist byzantin (ca. 1250/55— 1327). Р.,
1959.

Weiß G. Joannes Kantakuzenos — Aristokrat,

Staatsmann, Kaiser und Mönch — in der
Gesellschaftsentwicklung von Byzanz im 14.
Jh. Wiesbaden, 1969.

Карпов С. П. Итальянские морские республики

и Южное Причерноморье в XIII— XV вв.:
Проблемы торговли. М., 1990.

Карпов С. П. Латинская Романия // ВИ. 1984.

№ 12.

Карпов С. П. Трапезундская империя и запад-

ноевропейские государства в XIII—XV вв.
М., 1981.

Соколов Н. П. Образование Венецианской ко-

лониальной империи. Саратов, 1963.

Успенский Ф. И. Очерки из истории Трапезунд-

ской империи. Л., 1929.

Angold M. A Byzantine government in exile:

Government and society under the Lascarids of
Nicaea (1204—1261). L., 1975.

Balard М. La Romanie Génoise (XII

— debut du

siècle). Rome; Genova, 1978. Т. 1—2.

Bryer A. The Empire of Trebizond and the Pontos.

L., 1980.

Carile A. Per una storia delľImpero Latino di

Costantinopoli. Bologna, 1978.

Dennis G. Byzantium and the Franks, 1350—

1420. L., 1982.

A history of the Crusades / Ed. K. М. Setton.

Madison, 1975—1989. Т. 3—6.

Jacoby D. La féodalité en Grèce médiévale. P.,

1971.

Jacoby D. Société et démographie à Byzance et en

Romanie Latine. L., 1975.

Jansens E. Trebizond en Colchide. Bruxelles,

1969.

Latins and Greeks in the eastern Mediterranean

after 1204 // Mediterranean Hist. Rev. 1989.
Т. 4.

Lilie R.-J. Handel und Politik zwischen dem

byzantinischen Reich und den italienischen
Kommunen Venedig, Pisa, und Genua in der
Epoche der Komnenen und Angeloi (1081—
1204). Amsterdam, 1984.

Loenertz R. Byzantina et Franco-Graeca. Roma,

1970—1978. Т. 1—2.

Longnon J. ĽEmpire Latin de Constantinople et la

Principauté de Morée. Р., 1949.

Luttrell A. The hospitallers in Cyprus, Rhodes,

Greece and the West. L., 1978.

Maltezou Chr. “Ό

θεσμος

τοΰ

ε;’ν

Κωνσταντινουπόλει βενετοΰ βαίλου (1268—
1453). ’Αθη;˜ναι, 1970.

Miller W. Trebizond: The last Greek Empire. L.,

1926.

Nicol D. М. The despotate of Epiros, 1267— 1479:

A contribution to the history of Greece in the
Middle Ages. Cambridge, 1984.

Pistarino G. Gin delľOltremare. Genova, 1988.
Setton K. Catalan domination of Athens, 1311—

1388. L, 1975.

Thiriet F. La Romanie vénitienne au moyen âge.

P., 1975.

Topping P. Studies on Latin Greece, A. D. 1205—

1715. L., 1977.

Venezia e il Levante fino al secolo XV. Firenze,

1975. Vol. 1—2.

Жаворонков П. И. Гуманистические мотивы в

культуре Никейской империи // ВВ. 1989.
Т. 50.

Жаворонков П. И. Некоторые аспекты мировоз-

зрения Георгия Акрополита // ВВ. 1986.
Т. 47.

Ahrweiler Н. Ľexpérience nicéenne // DOP. 1975.

Vol.29.

Alpatoff M. V. Les fresques de Sainte-Sophie de

Nicée // EO. 1926. T. 15.

Buchwald H. Lascarid Architecture // JÖB. 1979.

Bd. 29.

Irmscher J. Nikäa als Mittelpunkt des griechischen

Patriotismus // BF. 1972. Bd. 4.

Lackner W. Zum Lehrbuch der Physik des

Nikephoros Blemmydes // Ibid.

Richter G. Das Georgios Akropolites Gedanken

über Theologie, Kirche und Kirchenheit // Byz.
1984. T. 44.

Wilson N. Nicean and Palaeologan hands:

Introduction to a discussion // La paléographie
grecque et byzantine. Р., 1977.

Bryer A. Peoples and settlement in Anatolia and the

Caucases, 800—1900. L., 1988.

Bryer A., Winfield D. The Byzantine monuments

and topography of the Pontos. Wash. (D. C.),
1985. Т. 1—2.

Λαμψίδης Ο. Δημοσιεύματα περι;` το;`ν,

‛Ελληνικο;`ν Ποντον και;` του;`ς ‛Έλληνας
Ποντίους. ’Αθη;˜ναι, 1982.

Vasiliev A. Trebizond in history and literature //

Byz. 1940—1941. Τ. 15/1.

Χρύσανθος. ‛Η ’Εκκλησία Τραπεζοΰντος // ΑΠ.

1936. Τ. 4—5. Repr. 1973. {609}

Achimastou-Potamianou M., Bokotopulos Р.,

Triantaphyllopulos D. Βυζαντινά, μεσαιωνικα;`
. και;` νεώτερα μνηέεΐα ’Ηπείρου // ΑΔ 1973—
1974. Τ. 29.

’Ορλάνδος Α. Μνημεΐα τοΰ Δεσποτάτου τη;˜ς

’Ηπείρου. ‛Η Κόκκινη ε;’κκλησία (Παναγία
Βέλλας) // ’Ηπειρωτικα;` Χρονικά. 1927. Τ. II
(1—2).

’Ορλάνδος Α. ‛Η Πόρτα Παναγία τη;˜ς Θεσσαλίας

// ΑΒΜΕ. 1935. Τ. I (1).

’Ορλάνσος Α. ‛Η Παρηγορήτισσα τη;˜ς ’Άρτης.

’Αθη;˜ναι, 1963.

Τωμαδάκης Ν. Οι;‛ λόγιοι τοΰ δεσποτάτου τη;˜ς

’Ηπείρου // ΕΕΒΣ. 1957. Τ. 27.

Панченко Б. А. Латинский Константинополь и

папа Иннокентий III // Сборник в честь ака-
демика Ф. И. Успенского: Летопись ист.-
филол. о-ва при Новорос. ун-те. Одесса,
1914.

Bon A. La Morée franque. Р., 1969. Т. 1—2.
Buchtal H., Belting H. Patronage in thirteenth-

century Constantinople: An Atelier of Late
Byzantine book illumination and calligraphy.
Wash. (D. C.), 1978.

Colin J. Cyriaque ďAncone: Le voyageur, le

marchand, ľhumaniste. Р., 1981.

Dawkins R. The nature of the Cypriote chronicle of

Leontius Macheras. Oxford, 1945.

Demus O. Byzantine art and the West. L., 1970.
Dufrenne S. Architecture et décor monumental ďart

byzantin à ľépoque de ľEmpire Latin de
Constantinople (1204—1261) // BF. 1972.
Bd. 4.

Enlart C. Art gothique et la Renaissance en

Chypre. Р., 1899. Т. 1—2.

Fedalto G. Simone Atumano, monaco di studio,

arcivescovo latino de Tebe. Brescia, 1968.

Gabriel A. La Cité de Rhodes, MCCCX—

MDXXII. Р., 1921—1923. Т. 1—2.

Gerola G. Monumenti veneti nelľIsola di Creta:

Ricerche e descrizione. Venezia, 1905—1932.
T. 1—4.

Müller-Wiener W. Burgen der Kreuzritter im

Heiligen Land, auf Zypern und in der Agäis.
Müncnen; В., 1966.

Prato G. La produzione libraria in area greco-

orientale nel periodo del regno latino di
Costantinopoli (1204—1261) // Scrittura e
civiltà. 1981. Т. 5.

Stringa Р. Genova e la Liguria nel Mediterraneo:

insediamenti e culture urbane. Genova, 1982.

Stylianou A., Stylianou J. A. The painted churches

of Cyprus. L., 1985.

Дмитриев Г. Предоставление феода сеньору на

сохранение по сводам феодального законо-
дательства на завоеванном крестоносцами
Востоке // ПС. 1966. Т. 15 (78).

Медведев И. П. К вопросу о социальной терми-

нологии Морейской хроники // ВО. М., 1977.

Carile A. Partitio terrarum imperii Romanie / SV.

1965. Vol. 7.

Jacoby D. La féodalité en Grèce médiévale: les

«Assises de Romanie», sources, application et
diffusion. Р.; La Haye, 1971.

Jacoby D. Les archontes grecs et la féodalité en

Morée franque // TM. 1967. T. 2.

Laiou A. Contribution à ľétude de ľinstitution

familiale en Epire au XIII siècle // FM. 1984.
T.

Michaelides-Nouaros G. Quelques remarques sur

le pluralisme juridique en Byzance // Byzantina.
1977. T. 9.

Mortreuil J. А. В. Histoire du droit byzantin. P.,

Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 50