содержание .. 29 30 31 32 ..

Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 31

ставляющих ее. Оппозиция же тяжести служит упорядочению четырех элементов в космосе.
Анализ сочинений Хумна показывает, что его мышление в сфере физики, хотя и свидетельст-
вует о некоторых заимствованиях у Платона, тем не менее статично и целиком покоится на
качественной физике Аристотеля

. Метохит упрекает своего противника в незнании Платона,

в упущении одной из важнейших его посылок — количественного аспекта теории элементов,
что в конечном счете является следствием недооценки значения математики. Критика Метохи-
та открывает важные перспективы, реализованные наукой, однако лишь в начале XVII в., когда
были предприняты попытки решения проблем, поставленных новыми открытиями в области
астрономии, которые сразу же выдвинули математику на передний план.

Таким образом, эта идея Метохита была своего рода провозвестницей научной рево-

люции XVII в., значительно расширившей применение математических методов в изучении
физического мира. Однако Метохит, кажется, не отдавал себе отчета в своем предвидении. Эта
мысль — скорее удачный образец полемики и воспроизведение плодотворной идеи платониче-
ского мышления, к тому же не проведенной последовательно в других трудах Метохита, в ча-
стности в комментариях к сочинениям Аристотеля.

Занятия Метохита астрономией были продолжены его учеником Никифором Григорой.

Подобно многим своим современникам, он был широко образован, и предметы квадривиума
более всего привлекали его внимание. Григора не оставил каких-либо значительных трудов по
математике, но, несомненно, был сведущ в ней, поскольку она составляла основу занятий гар-
монией и астрономией, которые благодаря его работам были подняты на новую ступень.

Духовная атмосфера того времени хорошо отражена в диалоге Григоры «Флорентий».

Автор описывает литературные обычаи своего времени, показывает направление научных ин-
тересов.  Проблемы,  затронутые  в  диалоге,  были,  несомненно,  живыми  вопросами  времени,
волновавшими общество и разделявшими мыслителей на партии. В споре двух философов, под
которыми автор подразумевает ученого монаха Варлаама Калабрий-{364}ского (в диалоге он
назван  Ксенофаном)  и  себя  (под  именем  Никагора),  решаются  научные  проблемы,  столкнув-
шие  византийских  и  западных  ученых.  Примечательно,  что  состязание  сторон  начинается  с
предметов, относящихся к области астрономии: указав на гороскоп, Никагор предлагает Ксе-
нофану  определить  час  дня  и  положение  планет  по  отношению  к  зодиаку  (Greg. Fior. P. 87).
Неуклюжий ответ Ксенофана вызывает единодушный хохот всего собрания.

Варлаам Калабрийский обучался в Италии, поэтому, несмотря на свое греческое про-

исхождение,  автор  воспринимал  его  как  представителя  западной  образованности.  Каких  бы
вопросов ни касался в споре Никагор, его противник всякий раз оказывался в затруднительном
положении. Особенно очевидным его невежество оказалось в астрономии. Для Никифора это
неудивительно:  ведь  Ксенофан  воспитывался  у  латинян,  которые  «лишь  кончиками  пальцев
касаются  внешней  двери  образованности».  Они  не  изучают  ни  астрономии,  ни  большинства
других видов мудрости, находящихся в расцвете у эллинов (Ibid. Р. 96).

Отношение византийских интеллектуалов к латиноязычной образованности в раннепа-

леологовский период было пренебрежительным. Этому способствовали и недавнее латинское
завоевание, и неутихающие споры вокруг унии церквей. Западноевропейская духовная культу-
ра долгое время находилась в стороне от внимания византийских ученых. Самосознание визан-
тийцев, считавших себя единственными полноправными наследниками эллинских традиций,
слишком долго не допускало мысли, что варварский Запад способен самостоятельно развивать
эти традиции и создать свою высокую культуру. Катастрофа 1204 г. укрепила антилатинские
настроения. Тем не менее контакты с латинским миром, расширявшиеся в силу исторических
обстоятельств, не остались бесследными для византийской культуры.

Одним из важнейших путей проникновения латиноязычной образованности в грече-

ский  мир  было  появление  на  Балканах  францисканцев  и  доминиканцев,  развернувших  свою
деятельность  в  захваченном  латинянами  Константинополе.  После  реставрации  империи  при
Палеологах латинские монахи были выселены из столицы, однако к началу XIV в. они вновь
там  обосновались

. Двуязычные представители этих орденов, среди которых были и лица

греческого происхождения, играли важную роль в делах, связанных с унией. Через них визан-

Verpeaux J. Nicéphore Chumnos, homme ďétat et humaniste byzantin. Р., 1959. Р. 161.

Tinnefeld F. Das Niveau der abendländischen Wissenschatt aus der Sicht gebildeter byzantiner im 13. und

14. Jahrhunderten // BF. 1979. Bd. VI. S. 264.

тийцы имели возможность познакомиться с достижениями западноевропейской духовной
культуры.

Сочинение Григоры было, пожалуй, одним из последних памятников, столь ярко отра-

зивших неприятие византийцами западной культуры. Диалог сам по себе констатирует факт
научного обмена между греческим и латинским миром, хотя отношение к западной образован-
ности осталось по-прежнему негативным. Даже такие крупные мыслители, как Григора, нахо-
дясь в плену своих патриотических настроений, оказались не в состоянии по достоинству оце-
нить достижения западноевропейской науки.

Образ Варлаама Калабрийского, одного из ученейших людей своего времени, пред-

ставлен Григорой в карикатурном виде, но приписываемое ему невежество, особенно в астро-
номии, вызывает большие сомнения. {365} Варлаам известен как человек компетентный в этой
области, как автор двух трактатов о солнечных затмениях

. Именно в знании астрономии

Григора был в свое время уязвлен Варлаамом, указавшим на путаницу в добавлениях, сделан-
ных Григорой к «Гармонии» Птолемея

Григоре принадлежат также два сочинения об астролябии — угломерном приборе,

употреблявшемся для измерения положения небесных тел. В одном из сочинений он излагает
способ конструирования астролябии, другое, написанное несколько позже, посвящено ее прак-
тическому применению и расчетам

. Трудно сказать, занимался ли сам Григора астрономиче-

скими наблюдениями. А. Тион полагает, что и Григора, и Варлаам — крупнейшие знатоки
птолемеевской астрономии — использовали свои познания, главным образом в полемике и ра-
ди престижа. Оба они достаточно точно рассчитали солнечные затмения, но ни один из них,
видимо, не предпринял труда наблюдать их в отличие от западноевропейских астрономов, за-
фиксировавших те же затмения

Определенный интерес представляет и календарная реформа, предложенная Григорой.

Проблемы хронологии и определения даты Пасхи всегда были важны для византийцев. Юли-
анский календарь, лежавший в основе литургического, постепенно опережал весеннее равно-
денствие, и это вызывало опасение, что Пасха сдвинется к лету, угрожая нарушить ее традици-
онную весеннюю датировку

. Календарная реформа Григоры, основанная на точных астроно-

мических расчетах, должна была устранить этот недостаток. На деле она предвосхищала зна-
менитую григорианскую реформу, проведенную более двух столетий спустя папой Григорием
XIII. Император Андроник II, отдавая должное новаторству Григоры, не решился провести его
реформу в жизнь, и она осталась в Византии нереализованной

В конце XIII в. в византийской астрономической литературе появляется новое направ-

ление, связавшее ее через Трапезунд с арабской астрономией. Начало было положено Григо-
рием Хиониадом, врачом и астрономом, побывавшим в середине 80-х годов в Тебризе и при-
везшим оттуда арабские астрономические рукописи. Деятельность Хиониада в Трапезунде, где
он останавливался по дороге в Константинополь, его переписка с Мануилом и Константином
Лукитами и Андреем Ливадином дали повод предположить существование некоей астрономи-
ческой академии и даже обсерватории в этом городе и связать распространившийся интерес к
астрономии с империей на Понте — мнение, достаточно широко бытующее в научной литера-
туре. Исследования Пингри показали, однако, что роль Трапезунда как астрономического цен-
тра очень преувели-{366}чивается. Интерес к астрономии в то время был скорее связан с Кон-
стантинополем и именем Феодора Метохита. Хиониад бывал в Трапезунде лишь проездом,
переводы же свои сделал в Константинополе между 1292 и 1302 гг.

Около 1347 г. эти сочи-

Mogenet J., Tihon А. Barlaam de Seminara: Traités sur les éclipses de soleil de 1333 et 1337. Louvain,

1977; Iidem. Barlaam et les éclipses de 1333 et 1337 // Janus. 1970. Т. 57. № 2—3. Р. 125—130.

«Гармония» Птолемея осталась незавершенной. Григора дописал главы 14—15 к книге III (см.:

Boll F. Studien über Claudius Ptolemäus // Jahrbücher fur classische Philologie. 1893. Bd. XXI. S. 100—101).

Delatte A. Anecdota Atheniensia. Liège, 1939. Т. II. Р. 195—208.

Tihon A. Ľastronomie byzantine // Byz. 1981. Т. 51. fasc. 2. Р. 16. 22 По юлианскому календарю год

составлял 365 дней и 6 часов. На деле же он короче — 365 дней, 5 часов, 48 минут, 48 секунд. Разница,
изначально небольшая, но возраставшая на протяжении столетий, отодвигала праздник на много дней
вперед.

Guilland R. Essai sur Nicéphore Grégoras. Р., 1926. Р. 283—294.

Pingree О. Gregory Chioniades and Palaeologan Astronomy // DOP. 1964. Vol. 18. Р. 141, 143.

нения комментировал Георгий Хрисококк

. Техническая терминология его сочинений опре-

деленно указывает на элементы восточного происхождения, восходящие к персидскому ориги-
налу

. Эта терминология широко распространилась и стала со временем необходимой состав-

ной частью греческих астрономических сочинений

, число которых значительно возросло в

палеологовский период. Появились и монументальные труды синтетического характера — та-
кие, как «Астрономическое трехкнижие» Феодора Мелитениота, главы патриаршей школы.
Автор использовал в своем сочинении как труды, основанные на традиционной системе астро-
номии Птолемея и Феона, так и переведенные сочинения персидских астрономов, подчеркивая
приоритет греков, ибо восточная астрономия вышла из птолемеевской системы

Астрономией занимался Исаак Аргир, ученик Никифора Григоры, автор многочислен-

ных схолий к астрономическим сочинениям и нового труда об астролябии. Иоанн Хортасмен,
известный прежде лишь как писец, благодаря исследованиям Хунгера предстал человеком
многообразных интересов, уделявшим немало внимания переписке и комментированию астро-
номических сочинений

. Наконец, Исидор, митрополит киевский, позже кардинал римской

церкви, редактировал сочинение Абу Ма’шара, известного астронома IX в., был обладателем
многих астрономических сочинений, часть из которых переписывал сам. Помимо людей, пи-
савших астрономические труды и комментарии, были и многочисленные читатели этих сочи-
нений. Их анонимные примечания, исправления, пометы, оставленные на полях кодексов, сви-
детельствуют не только об интересе к предмету, но и о понимании его.

Астрономия, как и математика, иллюстрирует восприимчивость византийцев к науч-

ным достижениям других народов — черта, весьма примечательная для палеологовского вре-
мени. Наряду с персидскими в тот период распространяются переводы еврейских астрономи-
ческих трудов: таблицами Иммануила Бонфиса из Тараскона пользовались Георгий Хрисококк
и Матфей Камариот, таблицами Якова бен Давида — Марк Евгеник

. {367}

Однако в астрономических исследованиях византийцы проявили, вероятно, не больше

оригинальности,  чем  в  математике.  Занимаясь  главным  образом  компиляцией  и  комментиро-
ванием,  они  не  вышли  за  границы,  очерченные  авторитетом  Птолемея,  хотя  Григора,  как  и
Варлаам, делали  поправки  к  его  расчетам. В чем  же  причина  этой консервативности  мышле-
ния? Одну из них А. Тион видит в национальной гордости византийцев: «Византийцы сознава-
ли себя обладателями знаний греческой древности, и Птолемей был их астрономом — ничто
не могло с ним сравниться, и им нечему было учиться у варваров»

. Однако широкое распро-

странение переводов научных сочинений в тот период — скорее свидетельство того, что ви-
зантийцы не пренебрегали чужеземной мудростью.

Если в XI в. Михаил Пселл утверждал, что эллин не может извлечь ничего полезного из

претенциозной мудрости иностранцев

, то в палеологовское время обмен научными знаниями

становится примечательной чертой эпохи.

Другая причина, гораздо более важная, заключается в отношении византийцев к науч-

ному эксперименту: несовершенные инструменты не могли соперничать с доводами разума.
Это характерно для всей средневековой науки, Византия не является здесь исключением. Нау-
ка понималась главным образом как знание дедуктивное. Именно поэтому могли процветать

Lampsides U. Georges Chrysococcis, le médicin, et son oeuvre // BZ. 1938. Bd. 38, H. 2. Р. 316. Публи-

кацию введения и некоторых глав его сочинения см.: Usener H. Kleine Schriften. В., 1914. Т. 111. S. 356—
371.

Kunitzsch P. Das Fixsternverseichniss in der «Persischen Syntaxis» des Georgios Chrysokokkes // BZ.

1964. Bd. 57, H. 2. S. 382—411.

Neubauer O. Studies in Byzantine Astronomical Terminology // Transactions of the American

Philosophical Society. Philadelphia, 1960. Vol. 50, pt. 2. Р. 1—45.

Mogenet J. Ľinfluence de ľastronomie arabe à Byzance du IX

au XIV

siècle // Colloques ďhistoire des

sciences I (1972) et II (1973). Louvain, 1976. Р. 53.

Hunger H. Johannes Chortasmenos (ca. 1370—1436/37). Wien. 1969.

Solon Р. The Six Wings of Immanuel Bonfils and Michael Chrysocokkes // Centaurus. 1970. Т. 15. Р. 1—

20; Pingree D. The Byzantine Version of the Toledan Tables: the Work of George Lapithe? // DOP. 1976.
Vol. 30. P. 87—132.

Tihon А. Op. cit. P. 614.

Michel Psellus. Epître sur la Chrysopée / Ed. J. Bidez // Catalogue des manuscrits alchimiques grecs.

Bruxelles, 1928. Т. VI. Р. 113.

математические науки, а науки экспериментальные не имели внутреннего импульса к разви-
тию. Средневековая наука представляется прежде всего как интерпретация уже разработанной
традиции, как комментарий текста и герменевтический опыт, который распространялся на все
области знаний

Традиционная наука античности, унаследованная и развиваемая византийцами, тесно

переплеталась с астрологией, магией, алхимией, разного рода оккультными знаниями, состав-
лявшими неотъемлемую часть средневекового мышления и опыта

. Корни этого явления ухо-

дят в позднюю античность, когда идеи неоплатонизма, широко распространившиеся в духов-
ной жизни позднеримского общества, выработали и отношение к научному знанию. Материя
—  основа  всякого  естественнонаучного  исследования,  определенная  Плотином  как  μη;`  ο;’; `
ν,— не могла дать истинного знания. Такая посылка определяла и средства познания, которые
лежали  за  пределами  разумного  или  чувственного  восприятия:  подлинное  знание  возможно
только  через  откровение,  поэтому  теургия  и  магия  приобретали  все  более  реальную  силу.  У
Порфирия и в еще большей степени у Ямвлиха всякое научно-рациональное отношение к ре-
альному миру тонет в оккультной практике и религиозных фантазиях, а математика предстает
в виде числовой символики, элементы ко-{368}торой идентифицируются с гипостатическими
конструкциями познаваемого мира

Такое смешение религиозной мистики, магии и точных наук, вероятно, и не могло вы-

звать к жизни новые формы познания окружающего мира. С этим связано все укреплявшееся
представление о совершенстве достижений античности. Уже в первые столетия новой эры нау-
ка начинает приобретать герменевтический характер, подводит итог, инвентаризируется в ряде
компендиев, справочников, исагог и других компиляций, каковыми были сочинения Птолемея,
Никомаха, Галена

. Формы осмысления окружающего мира, сложившиеся в позднеантичный

период, оказались настолько устойчивыми, что многие их черты мы узнаем и в поздневизан-
тийской науке. Математика нередко предстает в форме неопифагорейской мистики чисел

астрономия переплетается с астрологией, ботаника, минералогия, алхимия, медицина — с гер-
метической традицией. Одними из важнейших положений герметической концепции были
стоические представления о «симпатии» и «антипатии» — об отношении единства и противо-
положности явлений земного мира. Эта концепция охватывала практически все области есте-
ственнонаучного знания от астрономии до медицины, от примитивных предсказаний, основан-
ных на магии, до универсальных законов природы, функционирующей в гармонии с небесны-
ми телами, связывающей самые разные стороны человеческой жизни с окружающей его сре-
дой,— микрокосм с макрокосмом Вселенной.

Геоцентрический космос Птолемея с его концентрическими сферами предполагал бес-

конечное взаимодействие между Землей и планетными сферами, одной сферы с другой. С пе-
риода эллинизма вплоть до Ренессанса доктрина единства космоса и «симпатии», соединяю-
щей все его части, имела значение догмы

. Торндайк подчеркивала, что эта концепция, кото-

рую она назвала астрологической, часто недооценивается исследователями, обращающимися к
проблемам средневековой науки

В Византии палеологовского периода интерес к герметической традиции, тесно связан-

ной с неоплатонизмом, был очень велик. Обратившись к каталогам греческих астрологических
рукописей, мы можем видеть, что подавляющее большинство кодексов, содержащих гермети-
ческие тексты, датируются XIII—XV вв. Этот интерес важно отметить не только для характе-
ристики научной мысли в Византии — он связан и с тем обстоятельством, что греческие руко-

Verbeke G. Science et herméneutique dans la pensée medievale // 2nd International Humanistic

Symposium. Athens, 1972. Р. 32.

Исследования Торндайк показали, что магия в средние века и начале нового времени была глав-

ным источником эмпирического и экспериментального приближения к природе. См.: Thorndike L. The
History of Magic and Experimental Science. N. Y., 1923—1958. Vol. 1—8.

Jürss F. Bemerkungen zum naturwissenschaftlichen Denken in der Spätantike // Klio. 1965. Bd. 43—45.

S. 390.

Festugière O. La revelation ďHermes Trismegist. Р., 1950. Т. 1. Ρ. 2—4.

Как, например, в сочинении Иоанна Педиасима (см.: Cumont F. ĽOpuscule de Jean Pédiasimos Περι;`

ε;‛πταμήνων και;` ε;’ννεαμήνων // Revue Belge de Philologie et ďHistoire. 1923. Vol. 2. Ρ. 5—21).

Festugière О. Ор. cit. P. 90.

Thorndike L. The True Place of Astrology in the History of Sciehce // Isis. 1955; Vol. 46, pt 3. Р. 276.

писи,  попавшие  в  Италию,  дали  импульс  распространению  там  неоплатонизма  и  герметиче-
ской  традиции,  вызвавших  живой  интерес  у  итальянских  мыслителей.  Известно,  к  примеру,
что Марсилио Фичино переводил по просьбе Козимо {369} Медичи неоплатонические и гер-
метические  сочинения

. Этими представлениями насыщена и его собственная космологиче-

ская концепция

Заметных успехов в поздневизантийский период достигла медицина, где бережно со-

хранялась  богатая  традиция  древней  науки.  Авторитеты  Гиппократа  и  Галена  в  этой  области
были так же важны, как  имена  Платона и Аристотеля в философии. В их сочинениях можно
было  найти  сведения  по  самым  разным  вопросам  теоретической  и  практической  медицины.
Они постоянно переписывались и эксцерптировались, входили в курс школьного обучения

Большой популярностью пользовались и труды ранневизантийских медиков — Оривасия,
Аэция Амидского, Александра Траллского, Павла Эгинского, опиравшиеся на сочинения Гип-
пократа и Галена.

Медицина в Византии рассматривалась как часть философии в широком понимании,

которая включала в себя и науку о природе, и науку о человеке. Иоанн Актуарий, один из са-
мых замечательных медиков палеологовского времени, объяснял побудительные причины за-
нятий медициной, ссылаясь на давнюю свою склонность к «естественной части философии»
(φυσικόν μέρος της φιλοσοφίας)

. Известные медики имели, как правило, разностороннее обра-

зование (Актуарий принадлежал к числу учеников Максима Плануда.)

Иоанн Актуарий систематизировал медицинские знания своего времени, изложив ма-

териал точно и содержательно, его труды оказались нагляднее, нужнее и полезнее для практи-
кующего врача, чем труды Галена, на опыт которого он опирался. Актуарий не был открывате-
лем в своей области, но сочинения его содержат не только его собственные наблюдения, но и
опыт медицины других народов. Примечательно и то обстоятельство, что Актуарий был знато-
ком астрономии. Знание этой науки в средние века было необходимой частью образования
врача. В сочинении «О диагностике» Актуарий устанавливает критические дни болезни, свя-
зывая их с положением Луны и Солнца в зодиаке, с зависимостью органов человека от зодиа-
ка

. Эта традиция восходит к древней медицине, к сочинениям Гиппократа. Астроном Григо-

рий Хиониад, принадлежавший к числу друзей Актуария, также занимался медициной. Врачом
был и другой астроном — Григорий Хрисококк

Среди медиков поздневизантийского периода большой, известностью пользовался Ни-

колай Мирепс, получивший звание «актуария» еще при никейском дворе. Его собрание рецеп-
тов, написанное под влиянием знаменитой итальянской школы медиков в Салерно и переве-
денное на латинский язык в XIV в., приобрело популярность не только в Визан-{370}тии, но и
на Западе

. На закате империи медицину в Константинополе преподавал Иоанн Аргиропул,

изучавший медицину в Падуе. Известны имена Константина Мелитениота, Георгия Хониата,
переводивших с персидского языка на греческий собрания рецептов.

В целом же история поздневизантийской медицины изучена крайне мало

. Рукописи

XIV—XV вв. содержат богатый материал, который до сих пор остается малоизвестным, и бес-
конечные inedita во многом препятствуют исследователям. Свои сложности имеет и изучение
текстологической традиции: если ранневизантийские компиляции во многом сохранили богат-
ство и традицию античного оригинала, то в поздний период эта традиция предстает в весьма
деформированном виде. Многие тексты, включенные в медицинские сборники, анонимны и

The Cambridge Illustrated History of the World’s Science. Cambridge, 1984. Р. 274.

Horsky Z.. Le rôle du platonisme dans ľorigine de la cosmologie moderne // Organon. 1976. N 4. Ρ. 47—

54.

Temkin 0. Byzantine Medicine: Tradition and Empirism // DOP. 1962. Vol. 16. Р. 99.

Hohlweg Α. Johannes Aktuarios. Leben — Bildung und Ausbildung — De Methodo medendi // BZ. 1983.

Bd. 76, Η. 2. S. 305.

Актуарий исправил перевод на греческий сочинения Ибн Сины, которое использовал в одном из

своих трактатов. «Древние и современные врачи греков и варваров» — их он называет своими источни-
ками (см.: Hohlweg Α. Johanes Attuarios. S. 312, 319).

Trapp Ε. Die Stellung der Ärzte in der Gesellschaft der Palaiologenzeit // BS. 1972. Τ. 33, fasc. 2. S. 232.

Held F. Nicolaus Salernitanus und Nicolaus Myrepsos. Leipzig, 1916. S. 21—22.

О перспективах изучения практической медицины в Византии см.: Hohlweg Α. Praktische Medizin in

Byzanz // XVI. Internazionaler Byzantinistenkongress. Akten. 1. Beiheft. Wien, 1981. 2. 2. (JÖB. Bd. 31).

трудны для датировки. И все-таки даже немногочисленные опубликованные сочинения дают
представление об удивительно высоком уровне медицинских знаний в поздней Византии

Особого внимания заслуживают практическая медицина и постановка больничного де-

ла, достигшие таких успехов, каких не знала в тот период Западная Европа

. Забота о попече-

нии больных и немощных, с одной стороны, лежала на церкви, распространявшей на них запо-
ведь о любви к ближнему, с другой — всегда поддерживалась центральной властью, органично
вытекая из имперской идеологической доктрины

. Церковь издавна создавала приюты при

монастырях, которые принимали всех страждущих и нуждающихся в лечении. Многие из та-
ких приютов разрастались в больницы со штатом практикующих врачей и систематической
подготовкой новых. Особую известность среди них получило учреждение, основанное в XII в.
Иоанном Комнином при монастыре Пантократора

, и больница при монастыре Продрома,

основанная сербским королем Стефаном Милутином.

Больницы, как правило, располагали библиотеками. Рукописи с сочинениями античных

и византийских медиков здесь не только читались, но и постоянно переписывались, превраща-
ясь в процессе многократного копирования в сборники глав и фрагментов, предназначенных
для быстрой ориентации в практике. В течение последних столетий они приняли форму иатро-
софов, куда, помимо традиционного материала, включались наблюдения и собственный опыт
врачей

. Иатрософы являются ценным свидетельством врачебной практики, своего рода спра-

вочниками, пользую-{371}щимися большим спросом в больницах. Здесь содержались самые
необходимые сведения о болезнях, их симптомах и способах лечения, сведения о кровопуска-
нии, правила диеты

. Большинство этих сборников анонимны и практически совсем не изуче-

ны.

Ни в какой другой области знаний не обнаруживается до такой степени отличие наших

представлений  от  картины  мира  средневекового  человека,  как  в  области  естествознания.  Со-
временная наука давно избавилась от многих понятий, которые были важны для средневеково-
го  ученого.  К  таковым  принадлежат,  к  примеру,  представления  о  конечной  причине  и  цели:
всякое явление не существует само по себе, оно создано творцом для определенной цели — от
движения небесных светил, необходимых для того, чтобы дать людям свет и тепло, до расте-
ний,  имеющих  цвет,  запах  и  форму,  потому  что  оно  предназначено  для  определенного  упот-
ребления. С этими представлениями тесно связано и другое убеждение, не менее важное для
понимания общей концепции средневековой науки о природе: подобные вещи производят по-
добные  действия.  Этот  принцип  основывается  на  широком  разнообразии  «родственных»  от-
ношений: похожая субстанция, похожее географическое происхождение, похожие цвет, форма,
структура. Он является основой проявления «симпатии» — одного из основных герметических
понятий, объединяющих космос в единое целое, основой самых разнообразных форм «симпа-
тической» магии

Отношения подобия объединяют также подлунный и небесный миры. Обратимся к бо-

танике: каждая планета, каждое созвездие зодиака оказывают влияние на определенную, свою
группу растений, с которой их соединяют отношения сходства

Растения представляли для византийцев прежде всего практический интерес — они

были средством лечения и средством магии. Ботаническое знание очень часто выступает в ру-
кописях в виде алфавитных лексиконов, которые появляются на дополнительных или пустых
листах кодексов, написанных более поздней рукой

. Большая часть рукописей, содержащих

См., например, переведенный Г. Г. Литавриным на русский язык византийский медицинский трак-

тат XI—XIV вв.: Литаврин Г. Г. Византийский медицинский трактат XI—XIV вв. (по рукописи Cod.
Plut. VII. 19 Библиотеки Лоренцо Медичи во Флоренции) // ВВ. 1971. Т. 31. С. 249—301.

Philipsborr A. Der Fortschritt in der Entwicklung des byzantinischen Krankenhauswesen // BZ. 1961.

Bd. 54, Η. 2, S. 363.

Hunger H. Die hochsprachliche prophane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. 1. S. 315.

Детальное описание его сохранилось в типике монастыря. См.: Gautier Р. Le Typikon du Christ

Sauveur Pantocrator // REB. 1974. T. 32. Р. 26—131.

Philipsborr А. Op. cit. S. 78.

Temkin О. Op. cit. Р. 113.

Hansen В. Science and Magie // Science in the Middle Ages. Chicago, 1978. Р. 491—493.

Подробнее о герметической традиции в ботанике см.: Festugière О. Ор. cit. Р. 137—186.

Thomson Μ. Textes grecs inédits relatifs aux plantes. Р., 1955. Р. 26.

эти тексты, относится к палеологовскому периоду, когда вкус и интерес к научным сочинени-
ям были особенно велики. Однако ботанические тексты восходят, как правило, к более ранне-
му времени. Различные по объему, они преимущественно анонимны. Названия растений при-
водятся параллельно на нескольких языках, образуя смесь научных и «народных» представле-
ний. Эти ботанические словари представляют интерес и с точки зрения развития ботанической
терминологии византийского периода. Время их возникновения удается определить редко. В
качестве авторов подобных словарей в поздний период известны Неофит Продромин
(XIV в.)

, врач Димитрий Пепагомен (XV в.)

. Максим Плануд перевел с латинского снова

на греческий язык псевдоаристотелевское сочинение «О растениях»

. {372}

Много медико-фармакологических сочинений, где содержатся сведения о растениях,

собрано в упомянутых выше иатрософах. Это главным образом собрания рецептов, где старая
медицинская традиция смешана с разного рода магией, широко практиковавшейся в медицине.
Ни сочинения Диоскура, ни трактаты Павла Эгинского и других византийских медиков не
смогли избежать влияния демонологии. Представления о «материальных демонах» (υ;‛λικοι;`
δαίμονες), властвовавших над лечебными и ядовитыми растениями, было широко распростра-
нено

Оценивая вклад византийцев в развитие науки о растениях, Брюне писал: «Византий-

ские писатели предоставили для изучения растений, особенно целебных, знания, следы кото-
рых сохранились и в наши дни. Византийцы собрали, развили и передали современности свой-
ства многочисленных растений, применение которых было распространено и в ученой, и в на-
родной среде»

Не осталась без внимания в поздней Византии и зоология, интерес к которой сосредо-

точился преимущественно на практической стороне: пчеловодство, шелководство, домашние
животные, охота составляли главный интерес

. Особую ценность представляют сочинения,

посвященные охоте с использованием птиц и животных. Во времена Палеологов большой по-
пулярностью  пользовалась  соколиная  охота.  Известному  врачу  Димитрию  Пепагомену  при-
надлежит  трактат  об  уходе  за  соколом,  написанный  по  просьбе  императора.  Во  введении  он
пишет,  что  целебные  травы  и  камни — благословенный  дар  природы,  который  используется
для  лечения охотничьего сокола, и сообщает, что своими рецептами он обязан снам, послан-
ным Богом, а также многолетнему опыту

. Аналогичное сочинение он посвятил уходу за со-

баками

. Зоологические сюжеты были популярны в литературе. В парадоксографическом

жанре создана поэма Мануила Фила «О свойствах животных» — с описанием птиц, рыб, ми-
фических животных. К середине XIV в. относится «Пулолог», написанный по аналогии с «Фи-
зиологом». Однако эти сочинения скорее литературного, чем научного, жанра.

Представление о природе, основанное на учении о единстве мира, «симпатии» всех яв-

лений, распространилось и на минералогию, и на алхимию.

Византийская алхимия, одна из важнейших областей средневекового знания, изучена

пока крайне мало

. Рукописи, среди которых особый интерес представляют рукописи Paris gr.

2325, 2327 (XIII— XV вв.), дают представление о трактатах, имевших хождение в тот пе-

Публикацию текста см.: Delatte А. Ор. cit. Р. 279—302.

Публикацию текста см.: Thomson Μ. Ор. cit. Р. 90—107.

Hammerdinger В. Le «De plantis» de Nicolas de Damas à Planude // Philologus. 1967. Bd. 111, Η. 1—2.

Р. 56—65.

Hunger Η. Die hochsprachliche profane Literatur... S. 274.

Цит. по: Thomson Μ. Ор. cit. Р. 33.

Theodorides J. Introduction à la zoologie byzantine // Actes du VII

Congrès International ďHistoire des

Sciences. Jerusalem; P. 1953. Ρ. 601—609.

Demetrii Pepagomeni Περι;` τη;˜ς τω;˜ν ι;‛ερακω;˜ν α;’νατροφη;˜ς τε και;` θεραπείας // Ex rec. К.

Hercheri // Claudii Aeliani Varia Historia, Epistolae, Fragmenta. Lipsiae, 1866. Vol. II. S. 335—516; Hunger
Η. Die hochsprachliche profane Literatur... S. 268.

Demetrii Pepagomeni Cynosophium / Ex rec. R. Hercher // Claudii Aeliani Varia Historia... S. 587—599.

Ни восемь томов «Каталога алхимических рукописей», ни пестрящие ошибками публикации

М. Бертело не могут

восполнить этого пробела (см.: Catalogue des manuscrits alchimiques grecs / Ed.

J. Bidez et al. Bruxelles. T. I—VIII; Berthelot М. Collection des anciens alchimistes grecs. P., 1888. Т. II.
Р. 4—459).

{373}риод

. Большое сходство ранних и поздневизантийских текстов показывает, что эта

наука была, вероятно, достаточно статична

Развитие химических знаний в Византии шло в двух направлениях: с одной стороны,

это  алхимические  доктрины,  связанные  с  общей  герметической  картиной  мира,  с  другой —
технические традиции ремесленного искусства, которыми всегда славилась империя (практика
работы  с  металлом,  стеклом,  ювелирное  искусство,  живопись).  Однако  оба  эти  направления
развивались  изолированно.  Знания  и  опыт,  накопленные  ремеслом,  никогда  не  были  предме-
том внимания ученых. Этому в значительной мере способствовало и предубеждение к ремес-
ленному  труду,  будто  бы  недостойному  образованного  человека,  по  мнению  подавляющего
большинства ученых, принадлежавших к правящему классу

Наука в Византии была рафинирована. Она развивалась изолированно от жизненной

практики  и  опыта.  Лаборатории  алхимиков  никогда  не  представляли  интереса  для  византий-
ских  ученых,  которые  ограничивали  себя  редакцией  теоретических  трактатов  о  превращении
элементов.  Это  обстоятельство  и  послужило  причиной,  что  столь  высокая  цивилизация,  как
византийская, не смогла создать опытного и экспериментального методов, которые произвели
переворот в науке и которые были созданы в Западной Европе. Роль алхимии была здесь осо-
бенно велика. Именно в лабораториях алхимиков следует искать начало методического приме-
нения экспериментального опыта — основы науки нового времени. Не случайно крупнейшие
западноевропейские  ученые  (Альберт  Великий,  Роджер  Бэкон,  Парацельс  и  др.)  занимались
алхимией. Их труды предшествовали физическим опытам Галилея и Ньютона

И все-таки, несмотря на то что поздневизантийская наука во многих своих чертах еще

не достаточно исследована, мы можем выделить те характерные приметы времени, которые
позволяют поставить ее в общий гуманистический контекст культуры палеологовского перио-
да. Уже обратившись к рукописям того времени, можно констатировать не только наличие их
необычно большого числа (это обстоятельство было связано также и с широким распростране-
нием бумаги в этот период), но и то, что рукописи сочинений одних античных авторов — это
древнейшие сохранившиеся кодексы, рукописи трудов других — лучшие версии текстов, и это
не случайность

Античная культура, эндемичная для Византии, переживала процесс усиленного изуче-

ния. Это было время интенсификации контактов с культурой античности, контактов, скорее не
прерывавшихся полностью, чем вновь открытых

. В науке палеологовского времени языче-

ское и христианское образуют известный симбиоз, названный Хунгером «христианским гума-
низмом греческого толка»

. При этом речь шла уже не о простой {374} рецепции духовного

богатства античности, как это было обычно для средневековья до XII в., но о духовной дискус-
сии с нею. Попытка переосмысления достижений античной культуры и превращение их в фак-
тор мировоззрения являются идейной основой византийского гуманизма

Неудивительно и то обстоятельство, что ни один из выдающихся поздневизантийских

ученых не принадлежал к партии паламитов. Печальный конец Никифора Григоры свидетель-
ствует о том, сколь велика была ненависть исихастов к представителям гуманистической куль-
туры.

Весьма примечательны для этого времени все расширявшиеся контакты с культурными

ценностями других народов, засвидетельствованные появлением большого количества перево-
дов, прочно вошедших в поздневизантийскую науку. Нельзя сказать, что это явление было со-
вершенно новым для Византии — еще в XII в., к примеру, перевод астрономического трактата
Абу Ма’шара был очень популярен и лег в основу поэмы Иоанна Каматира

; известны пере-

Многие из них опубликованы в указанном в предыдущем примечании издании М. Бертело.

Taylor F. Survey of Greek Alchemy // JHS. 1930. Vol. 50. Р. 111.

Stephanides M. Les savants byzantins et la science moderne. Renaissance et Byzance // Archeion. 1932.

Vol. XIV, N 1. P. 495.

Ibid. Р. 494.

Hunger H. Von Wissenschaft und Kunst... S. 124—125.

Ševčenko I. Théodor Metochites, Chora et les courants intellectuel de ľépoque // Art et société à Byzance

sous les Paléologues. Venise, 1971. Р. 15.

Hunger H. Von Wissenschaft und Kunst... S. 136.

Медведев И. П. Указ. соч. С. 160.

Шангин М. А. Ямбическая поэма Иоанна Каматира «О круге Зодиака» по академической рукописи

содержание .. 29 30 31 32 ..