Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 30

еще само собой разумеющимся, слова «дипломат» и «переводчик» были синонимами

, позд-

нее появилась особая специальность переводчика, а в поздневизантийское время услуги специ-
ального переводчика, по-видимому, снова оказались излишними.

Круг вопросов, которые приходилось решать византийской дипломатии в этот период,

был, несмотря на обилие дипломатических связей, довольно ограниченным. Из 245 внешнепо-
литических актов византийского правительства в период от Мануила II Палеолога до Констан-
тина XI, отраженных в источниках и зафиксированных в «регестах» (сообщаемых историками
и хронистами сведениях о различных посольствах, а также подлинных документах официаль-
ного  характера,  вышедших  из  императорской  канцелярии),  по  крайней  мере 80 имели  своей
непосредственной  целью  добиться  от  различных  государств  в  той  или  иной  форме  помощи
против  турецкой  угрозы.  Если  к  этому  присовокупить  около 50 внешнеполитических  актов,
относящихся к созыву униатского собора и заключению унии, конечной целью которых, с точ-
ки  зрения  греков,  было  также  получение  от  Латинского  Запада  помощи  против  турок,  и 35
упоминаний о посольствах к турецкому султану для урегулирования отношений, то можно еще
раз убедиться, что турецкий вопрос определял всю дипломатическую деятельность византий-
ского государства указанного периода. Формы и размеры помощи, испрашиваемой византий-
цами, зависели от того, к какому государству они обращались.

Казалось бы, наиболее естественным союзником Византии должны были стать страны

православного мира, и в источниках действительно можно {352} найти следы того, что визан-
тийский патриархат в середине XIV в. вынашивал планы если не «православной круазады»,
основой которой должен был стать международный исихазм

, то по крайней мере обширной

оборонительной лиги. Времена переменились — торжествовал трезвый, реалистический взгляд
на империю: политический ее авторитет упал; по мнению Д. Оболенского, «византийское со-
общество государств» после 1282 г. сохранялось лишь как религиозное (православное) единст-
во

. Именно Михаил VIII, восстановитель империи, столь много сделавший для ее расшире-

ния  и  спасения,  впервые  прибегнул  к  таким  трем  новым  дипломатическим  акциям,  которые
уронили и его авторитет среди подданных, и значение Византии как оплота православия среди
единоверных стран. Эти акции: заключение унии церквей в 1274 г., опора на наемные отряды
татар-язычников,  используемых  в  борьбе  с  христианами,  и  выдача  замуж  за  татарского  хана
Ногая собственной (хотя и незаконной) дочери. Исихастский патриарх Филофей Коккин сде-
лал немало для внутренней консолидации православной церкви, для укрепления приверженно-
сти балканских народов, народов Руси, Сирии и Египта идеалам православия. И тем не менее
весь  ход  событий  на  Босфоре  показал  беспочвенность  тех  надежд,  которые  возлагались  на
«политический исихазм» как унифицирующий и консолидирующий принцип также и в поли-
тической сфере. Несмотря на все свое конфессиональное единство, православный мир, лишен-
ный  прочных  экономических  связей,  не  смог  объединиться  политически  и  встать  на  защиту
Константинополя. Защищали его в  последнюю минуту (и притом хорошо, не жалея жизней!)
столь  ненавистные  византийцам латиняне-схизматики, ибо, отстаивая  византийскую столицу,
они тем самым защищали и свои торговые привилегии.

Понимая это, византийцы наибольшие надежды возлагали, как об этом говорится в од-

ном  патриаршем  документе,  адресованном  митрополиту  Киевскому  и  великому  князю  всея
Руси и другим князьям, на христианскую Европу (ММ. II. Р. 360). От русских фактически жда-
ли только ε;’λεημοσύνην, милостыню, причем под словом «милостыня» всякий раз понималась
денежная поддержка — единственная помощь, которую Византия получала из далекой Моск-
вы. Отсутствие прочных связей Византии с Русью по государственной линии объяснялось не
только  внешнеполитическими  причинами,  обусловившими  на  столетие  (с  середины XIII до
середины XIV в.)  почти  полное  прекращение  всяких  отношений,  но  также  тем,  что  русские
князья и в XI—XII вв. не были слишком тесно связаны с «семьей государей», которые толпи-
лись вокруг византийского императора как главы христианской ойкумены. Тем более это ха-
рактерно для XIV и XV вв., когда перемещение центра тяжести русской экономической и по-
литической жизни на север проложило зону торговой, экономическо-политической и военной

Κύρρις Κ. Π. Op. cit. Σ. 112.

Nastase D. Le mont Athos et la politique du patriarcat de Constantinople, de 1355 à 1375 // Σύμμεικτα.

1979. Τ. 3. Σ. 121—177.

Obolensky D. The Byzantine Commonwealth: Eastern Europe, 500—1453. 2-е ed. L., 1982. Ρ. 45.

отчужденности между географическими пространствами, в которых пульсировала политиче-
ская, экономическая, общественная и культурная жизнь обоих государств

. Но по церковной

{353} линии отношения между Византией и Русью в XIV в., когда в связи с вспыхнувшими в
Византии исихастскими спорами и победой исихастов ее политика в отношении отдельных
русских княжеств претерпела изменения, скорее упрочились.

Разумеется, с просьбами о финансовой помощи или помощи продовольствием Кон-

стантинополю  Палеологи  постоянно  обращались  и  к  западным  державам  Европы,  но  акцент
делался все же на дипломатии как таковой. Нередко византийские императоры создавали ло-
кальные  коалиции  против  турок:  тайный  союз  против  Баязида I (1389—1402), заключенный
Мануилом II и сербским деспотом Стефаном Лазаревичем и скрепленный женитьбой Мануи-
ла II на дочери Константина Драгаша; планы тайной антитурецкой лиги, в которую византий-
ские  дипломаты  упорно  стремились  вовлечь  Венецию;  попытка  создать  довольно  широкую
коалицию, состоявшую «не только из христианских князей и народов, но и Карамана, правите-
ля Восточной Анатолии, а также сыновей Каранлюка», как об этом говорится в послании Ио-
анна VIII Палеолога королю польскому и венгерскому от 30 июля 1444 г.

, и т. д. Но главная

цель византийской дипломатии состояла в том, чтобы поднять весь католический Запад на
«священную войну», на крестовый поход против мусульманского Востока. В своих воззваниях
к Ватикану, Венеции, Генуе, Венгрии, Альфонсу V Арагонскому, Фридриху III император
Константин XI настойчиво внушал мысль об опасности для всего христианского мира захвата
турками Константинополя, этого «оплота и бастиона христианства на Востоке»

. Византийцы

предлагают свое посредничество в разногласиях между Венецией и Генуей, между Венецией и
венгерским королем Сигизмундом, чтобы побудить их «как добрых христиан сообща прийти
на помощь императору против турок»

. Щедро раздавая королям и папской курии те подарки,

на которые еще была способна Византия (многочисленные и разнообразные святые мощи, бо-
гато украшенные рукописи), они всеми силами старались пробудить на Западе интерес к собы-
тиям на Босфоре.

В качестве одного из основных средств византийской дипломатии стала широко прак-

тиковаться  матримониальная  политика:  мезальянсы  императоров  и  других  членов  царствую-
щих семей с чужеродными принцессами, которые решительно осуждал еще Константин Багря-
нородный,  но  которые  утвердились  при  Комнинах,  стали  обычными  в  последний  период  ви-
зантийской истории. И хотя династия Палеологов уже была связана династическими браками с
правящими домами всех православных стран (император Мануил II, например, был женат на
сербской принцессе Елене Драгаш, Андроник IV — на Марии, внучке Ивана Александра Бол-
гарского,  будущий  император  Иоанн VIII — на  московской  княжне  Анне  Васильевне

), все

же основное внимание в это время уделялось династическим связям со странами Запада, а так-
же с латинскими родами, {354} обосновавшимися на Востоке. Пример подал брат Мануила II,

Файл byz3_355.jpg

Император Константин XI Палеолог

правитель Мореи, деспот Феодор I Палеолог, женившись в 1388 г. на Бартоломее Аччайуоли,
дочери Нерио II, «самой красивой женщине своего времени». Что касается детей Мануила II,
то Иоанн VIII женился (вторым браком, после смерти Анны Васильевны, а именно в 1421 г.) на
Софье Монферратской (той, что, по свидетельству Дуки, была «спереди пост, а сзади пасха»),
Феодор II — на Клеопе Малатесте (1421 г.), женщине, по свидетельству Плифона, замечатель-
ной красоты и высоких нравственных достоинств, перешедшей из католичества в православие
и ревностно соблюдавшей обряды греческой веры

. Фома женился на Катерине Цаккариа,

Lilienfeld F. Russland und Byzanz im 14. und 15. Jahrhundert // Thirteenth International Congress of

Byzantine Studies: Supplementary Papers. Summaries. Oxford, 1966. Ρ. 25.

Dölger. Reg. N 3507. См.: Цветова Б. Памятна битка на народите. С., 1974.

Guilland R. Les appels de Constantin XI Paléologue à Rome et à Venise pour sauver Constantinople

(1452—1453) // BS. 1953. Т. 14. Р. 226—245.

Dölger. Reg. N 3315.

Медведев И. П. Внучка Дмитрия Донского на византийском троне? // ТОДРЛ. 1976 Т. 30. С. 255—

262.

Georgios Gemistos Plethon. Politik, Philosophie und Rhetorik im spätbyzantinischen Reich (1355—1452)

/ Übersetzt und erlautert von W. Blum. Stuttgart, 1988. S. 97—103.

Константин — сначала на Магдалене или Феодоре Токко (1428 г.), затем — на Катерине Гат-
тилузи. В результате Палеологам удалось объединить под своей властью всю Морею, которая
и стала накануне окончательной катастрофы оплотом государства, продлив на какое-то время
его существование.

Иногда политические выгоды династических браков обусловливали необходимость

развода уже женатого государя, вступающего в родство с императором. В таких случаях ди-
пломаты империи требовали, чтобы прежняя жена новобрачного родственника передавалась
византийцам и жила в империи под неослабным надзором: дома она могла возбуждать оппози-
ционные настроения в отношении бывшего мужа и угрожать прочности нового брака (Pachym.
Hist. II. Р. 284.21—286.13; Greg. I. Р. 61.10— 17; 203.5—204.1).

С целью преодолеть эгоцентричность Запада, занятого своими «домашними делами»,

раздираемого  внутренними  распрями  и  религиозными  разногласиями,  впервые  предпринима-
ются  такие  чрезвычайные  дипломатические  акции,  как  личные  посещения  западных  дворов
византийскими императорами, когда император выступает за пределы империи не во главе ар-
мии,  а  с  миссией,  имевшей  цель  просить  о  помощи.  Первый  раз  это  случилось  зимой
1365/66 г.,  когда  Иоанн V Палеолог  вместе  с  Мануилом  и  Михаилом  отправился  в  Венгрию,
где встретился с королем этой страны {355} Лайошем Великим (по свидетельству Джованны
да Равенна, Лайош встретил императора с обнаженной головой, сойдя с лошади, в то время как
император остался в седле, не снял головного убора и восседал с гордым высокомерием перед
почтительно стоящим Лайошем Великим)

. С этими же целями Иоанн V Палеолог в 1369—

1371 гг. побывал в Риме и Венеции

, Иоанн VII в 1391 г.— в Генуе

, а в 1399—1403 гг. Ма-

нуил II совершает свое  знаменитое  путешествие  по Западной  Европе, посетив  многие  города
Италии (Падую, Венецию, Милан, Геную, Флоренцию), Франции (Париж), Англии  (Лондон),
встретившись  и  осуществив  переговоры  со  всеми  наиболее  крупными  политическими  деяте-
лями той эпохи (с королем Франции Карлом VI, с королем Англии Генрихом IV и др.), а также
повсюду вызывая живейший интерес и сочувствие к находившейся в тяжелейшем положении
древней  империи  (отметим  предшествовавшую  этому  путешествию  активную  дипломатиче-
скую  подготовку,  которую  вели  такие  византийские  дипломаты,  как  Николай  Нотара,  дядя
Мануила II, Феодор Кантакузин и зять императора Иларий Дориа)

. Наконец, практику выез-

дов за пределы империи продолжил Иоанн VIII, посетивший в 1423/4 г. Италию, Францию и
Венгрию (по свидетельству Эбергарда Виндеке, император провел при дворе Сигизмунда во-
семь недель), а в 1437—1438 гг. возглавивший византийскую делегацию на Ферраро-
Флорентийском соборе. И не вина, а скорее беда византийской дипломатии, если все эти чрез-
вычайные акции оказались в конце концов безрезультатными. Общее впечатление от этих вы-
ездов можно выразить, пожалуй, словами английского хрониста XV в. Адама Уска, который в
связи с приездом Мануила II в Англию пишет: «Я подумал: как больно, что этот великий и да-
лекий восточный христианский государь, побуждаемый насилием неверных, вынужден был
посетить далекие западные острова, прося против них помощи. О, Боже! что с тобой, прежняя
римская слава? Великие деяния твоей империи теперь разбиты; о тебе справедливо можно бу-
дет сказать изречением Иеремии (Плач. I, 1): „Великий между народами князь над областями
сделался данником“. Кто когда-либо мог подумать, что ты, который, восседая обычно на пре-
столе величия, управлял всем миром, дойдешь до такого унижения, что не будешь в состоянии
оказать никакой помощи христианской вере!»

Тем не менее культурное значение этих дипломатических акций отнюдь не маловажно:

они в значительной мере способствовали интенсификации культурных обменов, контактов За-
пада с Востоком, пробуждению глубокого интереса у людей Запада к духовному наследию
греческого мира.

Моравчик Д. Византийские императоры и их послы в г. Буда // AASH. 1961. Т. 8. Р. 243—244.

Vasiliev А. А. Il viaggio dell’imperatore bizantino Giovanni Paleologo in Italia (1369— 1371) e ľunione di

Roma del 1369 // SBNE. 1931. Т. 3. Р. 153—191.

Barker J. W. John VII in Genoa: A Problem in Late Byzantine Source Confusion // OChP. 1962. Т. 28.

Р. 213—238.

Васильев А. А. Путешествие византийского императора Мануила II Палеолога по Западной Европе.

СПб., 1912.

Там же. С. 52.

И наконец, о методах византийской дипломатии в отношении самого агрессора — ту-

рецкого султана. Его отношение к византийскому императору до некоторых пор было отноше-
нием могущественного «майордома» {356} к законному властителю

. С точки зрения визан-

тийского  государственного  права  земли,  занятые  турками  и  фактически  ставшие  территори-
альной  основой  Османской  империи,  являлись  вечным  и  неотчуждаемым  владением  Визан-
тийской империи, а сами турки — варварами, подобно печенегам, аланам или аварам, которых
можно сдерживать средствами дипломатии и боевую силу которых можно использовать в ин-
тересах  империи.  Соответственно  этому  регулировались  и  отношения  между  византийским
императором и турецким султаном. Уже Иоанн Кантакузин (1347—1354), использовавший ту-
рок как противовес против генуэзцев и для усиления своей позиции внутри государства и воз-
ведший союз с турками в основной принцип своей дипломатии, писал, что турецкий эмир из
друга превратился в его слугу (Cant. II. P. 398). Это признавали и противники Кантакузина. По
словам Никифора Григоры, эмир был связан глубочайшей дружбой с Кантакузином и добро-
вольно обещал ему, что «в течение всей своей жизни ему и его детям-наследникам будет слу-
жить и сохранять с ними дружбу» (Greg. II. Р. 597).

Нельзя, впрочем, не отметить, что дипломатические успехи Кантакузина в отношениях

с турками были пирровыми победами: именно этот император, преследуя в гражданских вой-
нах цели овладения с помощью турок престолом империи, содействовал утверждению османов
на Балканах: несостоятельность политики узурпатора стала ясна всем, Константинополь вос-
стал. Кантакузин был низложен. Но ничто не могло изменить главного: османы утвердили свое
господство во Фракии, столица империи была отрезана от своих провинций

Дипломатии империи пришлось удвоить усилия, чтобы замедлить натиск турок, и на

некоторое время удалось отвлечь их внимание от Константинополя. Однако уже в лице турец-
кого султана Баязида I византийские императоры впервые столкнулись с правителем, который
не удовольствовался фактическим господством на Балканах, но совершенно открыто, по выра-
жению историка, «протянул руку к византийской императорской короне»

. Однако глубокая

метаморфоза в Восточном Средиземноморье в результате Ангорской битвы (28 июля 1402 г.)
снова дала византийским императорам возможность осуществления своей дипломатии «при-
ручения» в отношении турецких властителей

. По словам Дуки, турецкий султан Сулейман

после Ангорской битвы прибыл в Константинополь, бросился в ноги императору и стал умо-
лять его: «Я буду тебе сыном, будь же и ты моим отцом. Отныне да не растет между нами сор-
ная трава, и да не будет интриг, провозгласи лишь меня правителем Фракии» (Ducas. XVIII. 2).
По договору 1403 г. императору были возвращены города на побережье Черного и Мраморно-
го морей, Фессалоника с соседним районом. Уплата византийской дани турецкому султану
прекратилась

После того как между сыновьями Баязида разгорелась междоусобная {357} война и

Сулейман пал в этой борьбе (1411 г.), византийское правительство видя «непримиримую вра-
ждебность» к империи одного из этих сыновей Баязида (Мусы), отправило к его брату Мехме-
ду в Брусу посольство с уведомлением, что в случае, если тот проиграет войну против Мусы
император примет его в своей столице; если же он выиграет войну то «мы желаем,— говорит
император,— чтобы ты стал правителем и моим сыном»

. Соответственно Мехмед I, уже став

султаном, также обращался к императору Мануилу со словами «святый отче» (Ducas. XIX. 12)
Узнав о воцарении Мехмеда, император Мануил II отправил к нему (после 5 июля 1413 г.) по-
сольство в составе «самых знатных архонтов» с напоминанием о том, чтобы султан пошел на
обещанные во время своего пребывания в Константинополе уступки

. С «радостью» приняв

послов Мехмед I заключил «клятвенный союз» и отдал императору все города на Фракийском

Silberschmidt М. Das orientalische Problem zur Zeit der Entstehung des türkischen Reiches, nach

venezianischen Quellen. Leipzig; В., 1923. S. 68.

Weiss G. Joannes Kantakuzenos — Aristokrat, Staatsmann, Kaiser und Mönch — in der

Gesellschaftsentwicklung von Byzanz im 14. Jahrhundert. Wiesbaden, 1969.

Silberschmidt М. Op. cit. S. 68.

Matschke К.-Р. Die Schlacht bei Ankara und das Schicksal von Byzanz: Studien zur spätbyzantinischen

Geschichte zwischen 1402 und 1422. Weimar, 1981.

Dennis G. T. The Byzantine-Turkish Treaty of 1403 // OChP. 1967. Т. 33. Р. 72—88.

Dölger. Reg. N 3331.

Ibid. N 3334.

побережье Черного моря, а также деревни и города расположенные в Фессалии, и города на
Пропонтиде. Чрезвычайно характерны слова, с которыми, если верить Дуке, султан проводил
послов императора: «Отныне я есть и буду подданным его (императора), как сын по отноше-
нию к отцу» (Ducas. XX. 1).

Разумеется, византийские императоры были далеки от идеализации своих отношении с

турецкими султанами. Их дипломаты зорко следили за тем, что делалось в турецкой зоне вос-
точных  провинций  особенно  в  зоне  складывавшегося  османского  государства,  регулярно  по-
сещали двор султана, завязывали полезные связи, отнюдь не брезгуя подкупом постоянно сея-
ли  вражду между многочисленными  претендентами на турецкий престол. Послы Мануила II,
отправленные  в конце 1409 г. в Венецию, указывали на  «представившийся случай поссорить
обоих султанов (Сулеймана и Мехмеда) и спасти тем самым империю», для чего они просили о
поставке восьми галей, которые должны были соединиться с двумя греческими судами и пре-
градить сообщение между Европой и Азией

. В послании императора Иоанна VIII в Венецию

от февраля-марта 1430 г также указывается на то, что «лучшее средство для защиты от осма-
нов — это поссорить их между собой»

. Эту цель дипломатия империи преследовала посто-

янно: так, перед отъездом Мануила II в западные страны было отправлено посольство к Тимур-
Ленку, чтобы подстрекать его против Баязида I

. С этой же целью императоры охотно прини-

мали неудачных претендентов, изгнанных турецких князей (один из них, младший сын Баязи-
да I Юсуф, найдя убежище при дворе византийского императора был даже обращен в христи-
анство и при крещении наречен Димитрием

), чтобы в нужный момент выставить своего кан-

дидата на освободившийся турецкий престол или выдвинуть опасного соперника. Осенью
1416 г. к султану Мехмеду I было отправлено послание, в котором император отказывался вы-
дать брата султана (Мустафу) и его свиту, бежавших в Фессалонику. «Я, как ты хорошо зна-
ешь,— говорит император,— обещал, что {358} буду отцом тебе, ты же — сыном мне. И если
мы оба будем верны обещаниям — тут тебе и страх Божий, и соблюдение заповедей. Если же
уклонимся от них — вот уже и отец окажется предателем сына и сын будет называться убий-
цей отца. Я-то сохраню клятвы, а вот ты не желаешь этого. Пусть карающий несправедливого
Бог будет справедливым судьей. Относительно же беглецов нельзя ни говорить, ни ушами
слышать о передаче их в твои руки, ибо не царское это дело, но тираническое» (Ducas. XXII.5).

Широко практиковалось воспитание сыновей султанов при константинопольском дво-

ре. Разумеется, со стороны византийцев прилагались все силы к тому, чтобы воспитать их в
духе преданности империи и одновременно использовать в качестве заложников. Первая же
попытка нового султана Мурада II (1421—1451) упразднить этот институт вызвала резкий ди-
пломатический конфликт. Примерно в июне 1421 г. к Мураду II в Бруссу было отправлено по-
сольство в составе Палеолога Лахана и Теолога Коракса, с тем чтобы утешить султана в связи
со смертью его отца, поздравить с вступлением на престол и потребовать, чтобы султан отдал
младших детей Мехмеда императору, которого Мехмед в своем завещании назначил опекуном.
«Если же он не отдаст и не пожелает следовать древнему закону, установленному предками, то
у императора есть соперник, которого он поставит правителем Македонии, Херсонеса и всей
Фракии, а затем — Азии и всего остального Востока». Показателен ответ султана, переданный
послам через визиря Баязида: «Нехорошо и противоречит предписаниям пророка то, что дети
мусульман воспитываются и обучаются у гяуров. Но если император хочет, пусть имеет нашу
любовь и пусть остается в соответствии с прежними договорами другом и отцом этих сирот, за
исключением того, что касается опекунства. С требованием же содержать у себя и воспитывать
детей согласиться невозможно» (Ducas. XXIII.4).

С воцарением Мурада II в отношениях между византийским императором и турецким

султаном наступили глубокие перемены. Восстановив государство турок, новый султан вер-
нулся к агрессивной политике Баязида. Осадой и штурмом Константинополя в 1422 г. начался
последний период агонии Византийской империи

Ibid. N 3327.

Ibid. N 3426.

Ibid. N 3278.

Жуков К. А. Указ. соч. С. 152. Примеч. 93.

Ostrogorsky G. Geschichte des byzantinischen Staates. München, 1965. S. 482; Vasiliev А. А. History of

the Byzantine Empire. Madison, 1952. Р. 640.

Характерно, что от сношений Византии с султанатом почти не сохранилось документов

официального характера. Сведения об этих отношениях мы черпаем у историков и хронистов.
Думается, что это не случайно. При том правоотношении, которое существовало между визан-
тийским  императором  и  турецким  султаном  (законный  государь  и  его  «майордом», «отец»  и
«сын»), связи между ними не могли регламентироваться при помощи таких строго оформлен-
ных договорных актов, как, скажем, знаменитые договоры Византии с Венецией и Генуей (хо-
тя и в них, несмотря на усиление элементов двусторонности, структура жалованной грамоты
не  изживается  до  конца:  документ  составляется  от  имени  императора,  ясно  просматривается
стремление представить статьи договора как благо для адресата, оригинал подписывается им-
ператором пурпурными чернилами и снабжается вислой золотой печатью). Отношения между
императором {359} и султаном, по-видимому, регулировались скорее обычным, чем договор-
ным правом. Тем не менее даже по сообщениям хронистов и историков можно судить о каче-
ственном изменении в отношениях между императором и султаном с воцарением Мурада II. О
все усиливавшемся крушении духовной супрематии византийского императора свидетельству-
ет и тот факт, что для узаконения нового византийского императора Константина XI (1449—
1453)  потребовалась  санкция  султана; 6 декабря 1443 г.  к  Мураду II отправился  Георгий
Сфрандзи с просьбой о признании Константина в качестве императора

И тем не менее идея империи и вселенского императора, из которой до конца исходила

и византийская дипломатия, до самого последнего часа жила в сознании византийцев. Лебеди-
ной песнью этой идеи является преисполненный трагизма ответ Константина Палеолога Мех-
меду II Фатиху на его ультиматум в мае 1453 г.: «Император готов жить с султаном в мире и
оставить ему захваченные города и земли; город уплатит любую требуемую султаном дань,
насколько это будет в его силах; только сам город не может передать император — лучше уме-
реть»

Дипломатия Византии сделала все возможное и невозможное, чтобы, опираясь на свой

тысячелетний опыт, продлить существование империи. Отчасти ей это удалось, и не вина ви-
зантийских дипломатов в том, что в конце концов решающую роль должны были сыграть не
искусные речи послов и политиков, а грохот пушек, сокрушивших стены Константинополя.
{360}

Естественнонаучные знания

в палеологовский период

стественные науки, отражавшие представления византийцев об окружающем их ми-

ре, составляли органичную часть культуры того времени. Они в полной мере запечатлели идеи
своей эпохи, питались ее религиозными, нравственными, экономическими и политическими
воззрениями. Общий подъем культуры и образованности, ярко выраженная Феодором Метохи-
том новая концепция умственного труда, определяющая его как высшую форму наслаждения,
необыкновенная активность поздневизантийских интеллектуалов — все это в течение несколь-
ких десятилетий привело к подлинному «научному ренессансу», возрождению и расцвету ма-
тематических и естественных наук, знание которых казалось уже утерянным в период латин-
ского завоевания

. Это время было особенно благоприятным для рецепции античного насле-

дия: никейский период существования империи стимулировал греческий патриотизм и во мно-
гом подготовил подъем интеллектуальной жизни

Dölger. Reg. N 3519.

Ibid. N 3554.

Общий очерк истории византийской науки см.: Vogel К. Byzantine Science // The Cambridge Medieval

History. Cambridge, 1967. Vol. 4, pt. 2. Р. 264—305.

Hunger H. Von Wissenschaft und Kunst der frühen Palaiologenzeit // JÖBG. 1959. Bd. 8. S. 125—137.

Уже в конце XIII в. были достигнуты заметные успехи, особенно отразившиеся на раз-

витии математических наук. Деление наук на тривиум и квадривиум никогда не было в Визан-
тии столь строгим, как на Западе. До палеологовского времени византийские ученые не выде-
ляли свободных искусств из общей системы философии, куда их включали наряду с прочими
дисциплинами. По традиции, идущей от отцов церкви, гораздо важнее были другие акценты:
выделялось «наше», христианское знание, преддверием которому служило знание «внешнее»,
языческое.  В  первых  же  научных  сочинениях  палеологовского  периода  проводилось  более
четкое  членение  наук,  выделение  квадривиума.  Происшедшая  под  западным  влиянием  более
определенная  классификация  со  временем  становится  привычной  для  византийцев.  Никифор
Григора формулирует квадривиум как η;‛ τω;˜ν μαθημάτων τετρακτύς — математическую чет-
верицу; Иосиф Вриенний говорит о семи свободных искусствах (ε;’πτα;`ς τω;˜ν μαθημάτων —
седьмице наук), а в тривиум, куда входили грамматика, риторика и диалектика, он помещает,
подобно Кассиодору, диалектику перед риторикой

Одно из первых сочинений по математическим дисциплинам принадлежит Георгию

Пахимеру, ученику Георгия Акрополита. Его «Квадриви-{361}ум» является своеобразной от-
правной точкой, позволяющей судить об уровне развития математики в конце XIII в. Это со-
чинение  трудно  назвать  оригинальным. «Квадривиум»  важен  как  первый  учебник,  положив-
ший  начало  новому  научному  движению,  возродившему  математические  штудии.  Пахимер
впервые  обратился  к  уже  забытым  трудам  Диофанта,  обогатил  техническую  терминологию.
Многочисленные рукописи свидетельствуют о широком распространении учебника Пахимера
и большом интересе к нему

Предметами квадривиума занимался и замечательный ученый палеологовского време-

ни Максим Плануд. Его перу принадлежит учебник арифметики. Полагали, что Плануд был
первым, кто использовал индийские цифры на греческой почве, пока не была найдена аноним-
ная арифметика, написанная в 1252 г. и послужившая ему главным источником

. Плануду

принадлежат также утерянное ныне сочинение по гармонии, схолии к трудам Евклида и Дио-
фанта, сделанные с большим знанием предмета

Другой известный филолог — Димитрий Триклиний был автором трактата о Луне, в

котором засвидетельствовал не только компетентность в астрономии, но и попытку опираться
на собственные наблюдения. Сохранились пометы и схолии в астрономических рукописях,
сделанные его рукой

. К проблемам математики обращались и Мануил Мосхопул, автор трак-

тата о магическом квадрате, и Георгий Кипрский, и Николай Равда

Благодаря новейшим исследованиям в области византийской математики можно пред-

ставить себе основные черты ее развития в палеологовский период. Труды византийских уче-
ных не отличает оригинальность мысли, и вряд ли они достигли в этой науке больших успехов,
чем их античные предшественники. Их значение заключается скорее в том, что они старатель-
но сохраняли традицию античной образованности, которая разными путями проникала в За-
падную Европу — сначала через Испанию, где арабы уже в IX в. были знакомы с трудами гре-
ческих математиков, затем через Италию, где греческие рукописи распространялись в Сици-
лии, Флоренции, Венеции

Необходимо отметить и другой момент: на византийской почве произошло соединение

античной традиции с новыми методами, пришедшими благодаря арабскому влиянию из Ин-
дии. Хейберг писал, что важнейшие проблемы средневековой математики, среди которых осо-
бого внимания заслуживает история практического счета, цифр, десятичной системы, можно

Fuchs F. Die höheren Schulen von Konstantinopel im Mittelalter. Leipzig; B., 1926. S. 65.

Laurent V. Introduction sur «Quadrivium» de Georges Pachymère / Ed. P. Tannery // Studi e testi. 1940.

Vol. 94. P. XXXII.

Однако цифры здесь были использованы в западноарабской форме, в то время как Плануд приводил

их восточноарабский вариант. См.: Vogel К. Buchstabenrechnung und indische Ziffern in Byzanz // Akten
des XI. Internazionalen Byzantinisten kongress. München, 1960. S. 660—664.

Wendel С. Maximos Planudes // RE. 1950. Bd. XX. Col. 2227—2228, 2245.

Wasserstein A. An Unpublished Treatise by Demetrius Triclinius on Lunar Theory // JÖBG. 1967.

Bd. XVI. S. 153—174.

Tannery P. Manuel Moscopulos et Nicolas Rhabdas // Mémoire scientifique. Р., 1920; T. IV. Р. 1—9.

Vogel K. Der Anteil von Byzanz an Erhaltung und Weiterbildung der griechischen Mathematik //

Miscellanea Mediaevalia. 1962. Bd. 1. S. 15.

решить, лишь ясно представляя различные влияния, соединившиеся в Ви-{362}зантии

Очень показательна анонимная арифметика XV в., засвидетельствовавшая, насколько глубоко
индийская система счета внедрилась в византийскую практику в первой половине этого столе-
тия

С конца XIII в. большую популярность приобретает другой предмет квадривиума —

астрономия, об этом говорит значительный рост числа астрономических рукописей

. Одним

из направлений ее развития было направление традиционное, птолемеевское. Своим расцветом
в  палеологовское  время  оно  обязано  Феодору  Метохиту,  возродившему  эту  некогда  процве-
тавшую,  но  теперь  почти  забытую  науку.  Метохит,  находившийся  в  центре  политической  и
духовной  жизни  в  период  правления  Андроника II, представлял  собой  фигуру  выдающуюся.
«Люди, которые общались с Метохитом,— пишет его ученик Никифор Григора,— могли бы не
употреблять книг... Он сам был живой библиотекой и имел под рукой ответ на все вопросы —
настолько превосходил он всех, кто занимался наукой» (Greg. I. Р. 272). Астрономию он начал
изучать  в  возрасте 43 лет,  проявив  завидное  терпение  и  упорство  в  занятиях.  Основательно
изучив труды Феона, Птолемея, Евклида, Аполлония, Метохит написал «Первоосновы астро-
номической  науки»,  главной  целью  которых  было  создание  пособия  к  астрономическим  таб-
лицам Птолемея на основе его же Алмагеста и трудов Феона (МВ. I. Р. 102 sq.). «Таким обра-
зом, большой океан учения Птолемея, где всякое плавание казалось невозможным, можно пе-
ресечь теперь безо всякой опасности, опираясь на плот, каковым является краткое изложение и
объяснение великого логофета»,— оценивал труд Метохита Иоанн Хортасмен

. Опубликова-

ние «Первооснов», как и вся деятельность Метохита в области астрономии, произвели сильное
впечатление  на  современников.  Однако  от XIV в.  сохранились  лишь  четыре  рукописи  этого
сочинения,  вероятно,  его  больше  хвалили,  чем  читали,  хотя  все,  кто  занимался  астрономией,
хорошо его знали — Хортасмен, например, переписывал и изучал «Первоосновы»; был знаком
с ними Исаак Аргир; Плифон считал Метохита лучшим из комментаторов Птолемея и опирал-
ся  на этот труд  при составлении своих  астрономических таблиц. Как  бы то  ни было, именно
Метохиту  и  его  ученикам  принадлежит  заслуга  введения  «литературной  моды»  на  астроно-
мию, которая придала ей высокий престиж в интеллектуальной среде

. Между эрудитами раз-

горались горячие споры о месте астрономии и математики в системе наук. Эти споры отража-
ют духовную атмосферу своего времени, характер и границы научного мышления, отношение
к научным авторитетам Платона и Аристотеля. В центре полемики стояли Феодор Метохит и
Никифор Хумн, не уступавший в эрудиции своему противнику, но не разделявший увлечения
современников астрономией и математикой. Метохит исходил из неоплатонической посылки,
определявшей математику как опору всех наук. Эта мысль не нова — она была ясно выражена
в  трудах  его  пред-{363}шественников.  Георгий  Пахимер  во  введении  к  «Квадривиуму»  ссы-
лался на мнение Плотина, для которого математические науки приближали к вещам бестелес-
ным,  включая  метафизику  чисел  неопифагорейцев,  видевших  в  отношениях  между  числами
глубокую  ткань  Вселенной.  Идеи  неоплатонизма,  столь  широко  распространенные  среди  ви-
зантийских  интеллектуалов,  были,  таким  образом,  тесно  связаны  с  интересом  к  математиче-
ским штудиям

Метохит видит ущербность идей Аристотеля (а вслед за ним и Хумна — сторонника

качественной физики Аристотеля) в недооценке математической основы при объяснении фи-
зических явлений. Аристотелевская идея упорядоченного мира, где движение — явление пре-
ходящее, основывается на естественной связи, объединяющей легкие и тяжелые тела отноше-
ниями противоположности, которые зависят от их качественной природы. Эта концепция по-
зволила Аристотелю определить «верх» и «низ» Вселенной согласно свойствам элементов, со-

Heiberg J. Byzantinischen Analecten // Abhandlungen zur Geschichte der Mathematik. 1899. Bd. 9.

S. 163.

Hunger H., Vogel K. Ein byzantinisches Rechenbuch des 15. Jahrhundrets. Wien, 1963.

Более половины кодексов с комментариями Феона к сочинениям Птолемея, к примеру, относятся к

концу XIII — началу XIV в.

Цит. по: Ševčenko I. Etudes sur la polémique entre Théodore Metochite et Nicéphore Choumnos.

Bruxelles, 1962. Р. 44.

Ibid. Р. 116.

О роли неоплатонизма как философской основы византийского гуманизма см.: Медведев И. П. Ви-

зантийский гуманизм: XIV—XV вв. Л., 1976. С. 50—72.

содержание .. 28 29 30 31 ..