Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 28

Не исключая возможности выявления некоторых первоначальных исторических им-

пульсов, было бы неправомерно ждать большего от изучения вопроса об исторических соот-
ветствиях. Французско-греческие рыцарские романы созданы прежде всего в согласии с зако-
нами литературного жанра и греческими художественно-риторическими традициями перера-
ботки и переосмысления памятников, привнесенных извне.

В случае с «Флорием», где возможно прямое сопоставление греческой редакции с за-

падным  прототипом  (итальянским  текстом),  очевидна  направленность  творчества  византий-
ского  редактора:  отдельные  строки  оригинала  дают  ему  толчок  и  для  привнесения  в  текст
столь  типичных  для  греческого  романа  экфрасисов  и  риторически-увещевательных  пасса-
жей

, и для обогащения действия эмоционально-риторическими красками греческой народ-

ной поэзии. Приближаясь к греческому фольклору, романы в то же время во многом сохраня-
ют  западный  характер,  становясь  таким  образом  типичными  памятниками  своего  времени  со
своеобразным очарованием причудливой и загадочной латинско-греческой рыцарской стихии.
Отметим одну деталь: в последних строках «Флория» сказано о том, что после свадьбы Флория
и  Плация-Флоры,  отпразднованной  в  Испании  родителями  героя,  весь  народ  обращается  «в
веру католическую православных римлян». «Вера католическая римлян» итальянского текста,
превратившаяся  под  пером  греческого  редактора  в  «веру  католическую  православных  рим-
лян»,  вызвала  разногласия  среди  ученых.  К.  Крумбахер  полагал,  что  отец  Флория  вместе  со
всем своим народом обратился в католичество, а Гесселинг считал, что все они были обраще-
ны в ромейское, т. е. византийское, православие. Криарас же думает, что здесь говорится лишь
об отказе отца Флория от его прежней веры и принятии христианства. Не исключено, однако,
что греческий редактор, имея в виду сложность своей читательской аудитории, в которой мог-
ли быть и православные, и католики, и греки, и эллинизированные франки, постарался сказать
так, чтобы каждый мог толковать текст по своему усмотрению.

Безусловно, в рассматриваемую эпоху роман был самым популярным, распространен-

ным в широкой читательской среде жанром. Этот жанр продолжает жить во всем богатстве его
форм, сложившихся в течение его многовековой истории, видоизменяясь в соответствии с ли-
тературными вкусами времени, языковой ситуацией, идейно-художественными запросами чи-
тателей.

Среди существовавших издавна и видоизменявшихся текстов известен в первую оче-

редь «Роман об Александре», восходящий в основном к Псевдо-Каллисфену. Переработанный
неизвестным  редактором  в XIII—XIV вв.,  роман  восхваляет  подвиги  великого  царя  и  полко-
водца,  рассказывает  о  его  воспитании  Аристотелем,  уме  и  мужестве,  о  его  войнах,  походе  в
Индию, об удивительных приключениях и, наконец, о трагической смерти от рук изменников.
Помимо  истории  Псевдо-Каллисфена,  источником  этой  византийской  поэмы,  содержащей
6120 строк, послужила и Хро-{330}ника Георгия Амартола, и поздние сказания, обогащенные,
как видно, и фантазией самого редактора.

В Византии, как и в других странах Востока и Запада рассматриваемой эпохи, продол-

жается чудесная жизнь «Варлаама и Иоасафа» — в сущности жизнеописания Будды, перерабо-
танного в душеполезный христианский роман

Из книг восточного происхождения продолжали пользоваться широкой популярностью

восходящий к индийской «Панчатантре» «Стефанит и Ихнилат» — кладезь восточной житей-
ской мудрости, превосходный памятник «звериной» (басенной) литературы — и «Книга Син-

Особенно наставления родителей при прощании с сыновьями: в обоих романах они преподносятся

в духе византийского дидактического памятника «Спанеас».

Вопрос об авторстве греческого романа «Варлаам и Иоасаф» стал предметом полемики в связи с

его  двумя  средневековыми  атрибуциями:  Иоанну  Дамаскину (VII в.)  и  Евфимию  Иверу  (Грузину) —
монаху  Афонского  Иверского  монастыря (XI в.).  Атрибуция  романа  Иоанну  Дамаскину  сделана,  воз-
можно, по аналогии с попытками приписать ему авторство и ряда других произведений, как одному из
наиболее почитаемых писателей. В средние века по традиции имена отцов церкви и других видных пи-
сателей приписывались сочинениям, которых эта авторы не писали (см.: Лурье Я. С. «Стефанит и Ихни-
лат» в русской литературе XV в. // Стефанит и Ихнилат: Средневековая книга басен по русским рукопи-
сям XV—XVII вв. / Пер.  с  греч.  Е.  Э.  Гранстрем,  В.  С.  Шандровской.  Изд.  подг.  О.  П.  Лихачева,
Я. С. Лурье. Л., 1969. С. 158—188; Хинтибидзе Э. Г. Грузино-византийские литературные взаимоотно-
шения. Тбилиси, 1989. С. 197).

дбада» — сборник увлекательных и остроумных новелл с причудливым сочетанием в них ди-
дактики и эротики.

«Бедный Лев» — своеобразный синтез романа и басни, возникший, в рассматриваемый

период на греческом языке,— также отмечен колоритом и духом Востока. Действие, однако,
происходит в Византии, куда попадает в качестве раба некогда богатый, но потерявший со-
стояние человек по имени Лев. Благодаря мудрости и проницательности он вызывает располо-
жение императора и, вновь обретя свободу, славу и богатство, возвращается на родину. О по-
пулярности романа свидетельствует существование его нескольких версий, различающихся по
объему, стихотворному размеру рифмованных и нерифмованных строк.

Мода на роман не обошла и гомеровскую традицию. В поэме «Ахиллеида» именем ге-

роя «Илиады» назван не только главный герой — здесь есть и Парис, и Патрокл, и мирмидон-
цы. Но эти имена скорее подчеркивают отрыв от гомеровского эпоса, чем связь с ним, ибо, как
выясняется, имена — это, пожалуй, все, что  известно византийскому  романисту  о  героях  по-
эмы Гомера. Итак, Ахиллес — герой любовного романа-поэмы, начинающегося с обращения к
богу любви. Он — долгожданный сын царя мирмидонцев, проявляющий с ранних лет удиви-
тельные способности в усвоении эллинских наук и владении оружием. Юноша, естественно, не
имеет себе  равных и по красоте. Участвуя в  турнире  с опущенным  забралом, никем  не  узна-
ваемый, он одолевает всех соперников. Восторгаясь силой и удалью сына, царь мирмидонцев
решает уступить  ему трон. Ахиллес,  однако, просит отца  не  спешить  с  этим, а  дать  ему  воз-
можность  совершить  ратные  подвиги.  Узнав  о  нападении  на  их  страну  вражеского  войска,
Ахиллес  спешит  сразиться  с  противником.  Воинственный  дух  не  оставляет  в  нем  места  для
других чувств. Он презирает тех, кто способен покориться любви. Патрокл, выполняя и здесь
традиционную  для  греческого  романа  роль  друга — разумного  и  доброго  советника,  преду-
преж-{331}дает Ахиллеса об опасности рассердить подобными словами грозного бога любви.

Отразив противника, войско Ахиллеса преследует его до самой крепости вражеского

царя, располагаясь перед ней лагерем. Увидев вдруг на крепостной стене царскую дочь, по-
добную Афродите и Елене, Ахиллес влюбляется в нее, заключает мир с отцом девушки, при-
знает свою вину перед богом любви и обещает быть его рабом. Он посылает девушке любов-
ное письмо, подобно герою «Ливистра и Родамны». Она же, подобно Родамне, выступает в ро-
ли orgueilleuse ďamour, но в конце концов тоже покоряется Эроту, проникшему в сад в виде
птицы, а встретившись с Ахиллесом, отдается ему.

Похищение Ахиллесом возлюбленной, погоня ее братьев навеяны сценами «Дигениса

Акрита». За примирением следует описание турнира, в котором Ахиллес одолевает Франка —
могучего, грозного рыцаря. Автор, не умеющий, подобно другим средневековым романистам,
описывать счастливую пору жизни героев, заполняет вакуум описанием неодолимой силы и
мужества Ахиллеса. Но вот наступает беда — болезнь и смерть супруги, оплакиваемой Ахил-
лесом,— он поет на ее могиле грустный мирологий.

Роман на этом заканчивается. Однако некоторая необычность финала по сравнению с

другими любовными романами, а также желание продлить литературную жизнь нового Ахил-
леса обусловили возникновение более обширной редакции романа. Поприщем для новых при-
ключений героя избрана Троянская война. Парис, царь троянцев, призывает греков к примире-
нию и предлагает Ахиллесу в жены собственную сестру, но в храме, где состоится венчание,
Парис коварно убивает героя. Греки жестоко мстят троянцам.

Интересен, несомненно, сам факт встречи в византийском романе двух «националь-

ных», героических эпосов — «Илиады» и «Дигениса Акрита», присвоение герою имени персо-
нажа  гомеровской  поэмы,  наделение  его  чертами  средневекового  героя.  В  то  же  время  гоме-
ровская поэма, как и вся античная мифология, для автора поэмы есть нечто туманное, лишен-
ное конкретных очертаний, существующее лишь в именах и названиях. Несколько больше ин-
формации  сообщает  автор  продолжения  «Ахиллеиды»:  он  упоминает  Гомера,  Аристотеля,
Платона и Паламеда, у которых, как он заявляет, и заимствовал рассказ об Ахиллесе. Цель ав-
тора,  излагая  историю  Ахиллеса  «простым»  языком,  сделать  ее  доступной  людям,  не  приоб-
щенным к грамоте, а также показать тщетность нашего земного существования. Зная об антич-
ной культуре больше, чем его читатель, он знает тоже, по сути дела, очень мало. Все это лишь
подтверждает факт полного отрыва массы византийцев от античного культурно-исторического
прошлого  и  доказывает  вместе  с  тем  существование  пропасти  между  народом  и  интеллекту-
альной элитой. Эллинское прошлое для тех и других — не одно и то же. И все-таки связь с эл-
линской  традицией,  отсутствующая  в  ткани  этого  литературного  произведения,  живет  в  его

поэтическом духе, в типично греческом ощущении любви и красоты, в связанных с ними про-
ходящих через всю греческую поэзию символах и мотивах, в культе силы и мужества.

Интуитивная тяга народной культуры к именам и символам, связанным с величием и

славой далекого культурно-исторического прошлого, пред-{332}ставляется линией, парал-
лельной тенденциям, наметившимся в среде византийских интеллектуалов,— «национальное»
самоутверждение через осознание причастности к великому эллинскому наследию, единству
«нации» в многовековом историческом процессе развития культуры.

Поиски Гомера, погоня за призраком великого предка приводят к неожиданным, порой

парадоксальным  находкам  и  открытиям.  Гомера  обнаруживают  не  в  греческой  литературной
традиции, а,  например, во французском  «Романе о Трое» Бенуа де Сент-Мора, сочиненном  в
60-е годы XII в. при дворе Элеоноры Аквитанской. Роман, привлекший внимание византийца,
взявшего на себя нелегкий труд перевода на греческий язык поэтического сочинения в 30 тыс.
строк,— повествование о многочисленных предшествующих Троянской войне и следующих за
ней  событиях,  чрезмерно  перегруженное  монологами,  описанием  боевых  сцен,  переживаний
влюбленных героинь. По объему греческий перевод составляет две трети французского ориги-
нала — это результат не столько сокращения текста, сколько следствие перевода французского
восьмисложного стиха греческим пятнадцатисложным.

Источник французского романа не Гомер, а главным образом «Хроника Троянской

войны»  Диктиса  Критского,  вepнee ee сокращенные  латинские  редакции.  События  в  романе
начинаются с похищения Ясоном золотого руна и первой осады Трои, затем следует рассказ о
похищении Елены, второй осаде и взятии Илиона и возвращении героев. На фоне этих собы-
тий описываются страсти и переживания женщин: Елены, испытывающей угрызения совести,
Бризеиды,  возлюбленной  Троилла,  но  воспылавшей  любовью  к  Диомеду,  и  т.  д.  Греческие  и
троянские герои романа с их духовным и этическим миром столь же не похожи на своих ан-
тичных прототипов, сколь изменены и их имена: Еркулес — вместо Геракла, Марос — вместо
Ареса, Ясус — вместо Ясона, Кува — вместо Гекубы, Андромана — вместо Андромахи. Соз-
дается  впечатление,  что  автор  греческого  текста  либо  не  способен  идентифицировать  латин-
ские имена с греческими, либо совершенно не знаком с миром античных богов и героев.

Не менее странно выглядят связанные с троянским циклом сказаний и с именем Гомера

другие  литературные  сочинения.  Так,  произведение  Гермониака,  известное  как  «Перевод
Илиады»,  вовсе  не  является  переводом  ни  «Илиады»,  ни  иного  произведения.  Автор  создает
свое сочинение по заказу эпирских правителей Иоанна II Комнина Ангела и его супруги, объ-
ясняя  свою  задачу  следующим  образом:  сделать  общедоступным  содержание  гомеровских
рапсодий. Но влияние гомеровской традиции можно усмотреть здесь разве что в делении со-
чинения  на 24 рапсодии,  содержание  которых,  однако,  нисколько  не  соответствует  песням
«Илиады». Источником информации для Гермониака служат не античные, а византийские па-
мятники: «Аллегории»  Цеца,  в  меньшей  степени — стихотворная  Хроника  Константина  Ма-
насси, парафразы античных памятников. Следуя этим источникам, Гермониак начинает изло-
жение в Первой рапсодии с биографических сведений об авторе «Илиады» — о его рождении в
Фивах,  об  отце,  которого,  оказывается,  звали  Мелитом,  и  матери — Критиде,  о  полученном
Гомером  образовании,  о  созданных  им  книгах.  Изложение  троянских  событий  начинается  с
суда Париса и похищения Елены. Ахиллес, согласно Гермониаку, возглавляет войско мирми-
донцев,  венгров  и  болгар.  Невежество  автора  усугубляется  его  невозмутимым,  уверенным
{333} тоном и начисто лишенными поэтических красок восьмисложными ямбическими стиха-
ми. Интонация стиха не меняется вплоть до конца мести Гекабы — ослепления царя Полиме-
стора и убийства его восьми сыновей.

Полное отсутствие или предельное облегчение художественной задачи — один из фак-

торов, способствующих появлению произведения больших объемов и малых достоинств. Объ-
ем сочинения, известного под названием «Морейская хроника», доходит в некоторых рукопи-
сях до 9 тыс. строк. Автор также не утруждает себя поиском красок и образов, излагая истори-
ческие события в хронологической последовательности, начиная с Первого крестового похода
(конец XI в.) и доводя рассказ до 1292 г. С литературной точки зрения, по мысли К. Крумбахе-
ра, «Хроника является полной бессмыслицей. Это — пустая, беспомощная, местами высоко-
парная проза, изложенная корявыми стихами»

. И все-таки Морейская хроника, если судить о

Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen

ней с учетом всего комплекса составляющих ее компонентов (включая и литературный),— до-
вольно любопытное явление византийской культуры. Кроме греческого текста, хроника дошла
также во французской, итальянской и арагонской редакциях. Хотя вопрос о соотношении ре-
дакций, оказавшийся довольно сложным, окончательно не выяснен, можно говорить, без со-
мнения, о зависимости греческого текста от французских источников, в частности от «Книги
завоеваний Аморийского княжества», датируемой 20-ми годами XIV в.

Морейская хроника — поэма, написанная с позиций западных завоевателей христиан-

ского Востока, сочиненная в середине XIV в. Герои поэмы — блистательные воины, вызы-
вающие восхищение и симпатии удалью и отвагой, верностью законам рыцарской чести и
справедливости. Едва представив читателю этих героев, начиная с Первого крестового похода,
автор прямо переходит к событиям Четвертого похода, не отклоняясь существенно от хода со-
бытий (известных по описанию Жоффруа Виллардуэна). Далее внимание сосредоточивается на
деяниях первых морейских деспотов: Гийома Шамплитта (1205—1209), Жоффруа I Вилларду-
эна (1210—1218) и Жоффруа II (1218—1245). Из всех французских правителей Мореи особым
вниманием автора хроники пользуется Гийом Виллардуэн (1245—1278).

Гийому приписываются такие черты, как милосердие, широта, благородство, которые

он  проявил  во  время  похода  с  целью  захватить  Монемвасийскую  крепость — крупнейшую
морскую и военную базу Пелопоннеса. Осаждая крепость, он «сжимает ее подобно тому, как
заключают в клетку соловья» (сравнение неудачно, но автор, возможно, имеет в виду чарую-
щую  красоту  Монемвасии).  Осажденные  сдаются.  Благородный  победитель  выполняет  все
просьбы  побежденных  и,  скрепив  свои  заверения  клятвой  и  печатью,  принимает  ключи  от
представителей города, даруя им в то же время владения, коней и дорогие одеяния. С Гийомом
связаны и события, разворачивающиеся вокруг другой крепости — Мистры, превращенной в
главную цитадель Виллардуэнов. Высокие достоинства Гийома проявляются здесь в иной си-
туации: он сам оказывается осажденным и вынужденным сдаться в плен византийскому импе-
ратору Михаилу Палеологу. Бесстрашный, гордый, непреклонный, он отвечает отказом на все
тре-{334}бования победителя. Никакие угрозы, заявляет он, не заставят его уйти из Мореи, с
земли, завоеванной мечом его отца. Автор хроники не скрывает своего восхищения Гийомом и
другими франкскими рыцарями, противопоставляемыми нередко несовершенным нравами ро-
меям.

Текст хроники, почти полностью лишенный метафоричности, лишь изредка возвыша-

ется  над  повествовательным  уровнем:  птицы,  оплакивающие  рыцаря  (образ,  заимствованный
из народной поэзии),— исключение в этом обширнейшем стихотворном сочинении. И все-таки
вопреки мнению К. Крумбахера Морейская хроника не проза. Сочинение отмечено своеобраз-
ной поэтической интонацией, ритмикой, создаваемой прежде всего ритмом действия, быстрой
сменой эпизодов, а также эмоциональной тональностью вставляемых в повествование вымыш-
ленных речей, монологов и диалогов исторических персонажей, искренним восторгом автора
молодостью,  удалью,  смелостью  героев.  Что  касается  отсутствия  поэтических  украшений,  то
это  можно  объяснить  не  столько  малой  одаренностью  поэта,  сколько  подсознательным  ощу-
щением стилистики своеобразной жанровой формы — ритмизировонного исторического пове-
ствования.

Интересен вопрос о том, кем и для кого написана Морейская хроника. Является ли ее

автор гасмулом (т. е. рожденным от смешанного брака — сыном француза и гречанки) или
франком, в совершенстве овладевшим греческим языком (таких случаев было немало, так как
это было единственной возможностью общения с греческим населением)? Являются ли те, ко-
му предназначена поэма, греческими архонтами (как думает Х.-Г. Бек), принадлежащими в
силу их социального положения к франкскому культурному кругу?

Если автор хроники — грек, пишущий для греков, то вопрос о ее авторстве и читателе

обретает еще большую остроту, ибо поэма в таком случае представляется свидетельством глу-
бокого  изменения  в  условиях  франкократии  в  ряде  областей  Греции  и  в  определенной  соци-
альной  среде  национального  самосознания.  Греческая  земля  у  автора  хроники  не  вызывает  в
исторической  памяти  никаких  воспоминаний,  пятнадцатисложный  византийский  стих,  кото-

Reiches (527—1453). 2. Aufl. München, 1897. S. 835.

Beck H.-G. Op. cit. S. 158.

рым воспевались подвиги Дигениса Акрита, повествует здесь, убаюкивая слух эллинов, о Вил-
лардуэнах, новых иноземных героях и чуждых народу правителях.

Вопрос об исторической памяти византийцев, о знании ими «национального» прошлого

и  об  интересе  к  нему — вопрос  сложный.  Его  следует  рассматривать  с  учетом  особенностей
культурно-исторических условий, сложившихся в том или ином регионе. Если же говорить о
главной  тенденции,  то  несомненно  следующее:  предки  не  только  постоянно  жили  в  памяти
греков, но и оставались на протяжении веков источником их духовной силы, идеалом мужест-
ва и благородства. Наиболее популярными оставались те из славных предков, деяния которых
не теряли актуальности во все периоды византийской истории, служили этическим образцом,
источником  для  нравственно-философских  обобщений.  Такова,  например,  судьба  Велисария,
славного полководца императора Юстиниана, ставшего жертвой наветов завистников. Интриги
и коварство, императорская неблагодарность и жестокость, губящая лучших, достойнейших из
людей, таков пафос «Сказа о прекраснейшем и удивительнейшем муже по имени Велисарий».
«О невиданная беда, невыносимая боль, непреходящая горечь» — {335} восклицает поэт, рас-
сказывая о Велисарии. Выполняя поручение Юстиниана, он в кратчайший срок воздвиг вокруг
Константинополя  крепостную  стену.  Император  вознаграждает  полководца,  однако  радость
успеха омрачается завистью Кантакузинов, Дук, Ласкарисов, нашептывающих Юстиниану: не
пройдет  и  трех  дней,  как  ты  потеряешь  царство,  ибо  народ,  любящий  Велисария,  желает  по-
клоняться ему как василевсу. Велисарий проводит в заточении три года. Его наказывают ли-
шением света солнца, закрывая глаза золотой повязкой. Угроза вражеского нашествия, навис-
шая  над  Константинополем,  и  желание  народа  видеть  во  главе  защитников  славного  воена-
чальника заставляют императора освободить Велисария. Он и на этот раз с честью выполняет
свой патриотический долг. Следующая удача Велисария — поход против Англии (!). Причалив
к британским берегам, полководец сжигает византийские корабли, чтоб не оставить надежд на
отступление.  Англия  покорена.  Соорудив  новые  суда,  Велисарий  возвращается  в  Константи-
нополь, одерживая по пути на родину еще одну блистательную победу в сражении за Митиле-
ну.

После триумфа Велисария в Константинополе вновь поднимают голову клеветники.

Полководца ослепляют. Но когда на Византию нападают персы и сарацины, о герое вновь
вспоминают, обращаясь за советом. Указание, как одолеть врага, Велисарий дает своему сыну
Алексею, которого ставят во главе войска. Империя спасена. Славя Велисария, его хотят ви-
деть собравшиеся во дворце вельможи и посланцы дальних народов. Последние строки поэмы:
перед ними появляется слепой старец, опирающийся на палку и протягивающий руку за мило-
стыней.

В основе поэмы, несомненно, память о замечательном полководце VI в., много сделав-

шем для славы империи, но впавшем в немилость. Однако в дальнейшем судьба Велисария
обогащается фактами, созвучными смыслу и духу повествования, но исторически к Велисарию
отношения не имеющими: это и ослепление (появляющееся впервые в исторических текстах
после IX в. под влиянием драмы некоего Симватия, ослепленного Михаилом III и обреченного
на попрошайничество), и возведение в V в. в правление Феодосия стен вокруг Константинопо-
ля, это и некоторые детали описания похода Велисария против Британии и т. д.

Вопрос о том, как слагалась поэма о Велисарии, не ясен: или она возникла в процессе

соединения разных, относящихся к различным лицам и событиям устных исторических преда-
ний, увязанных с трагической судьбой Велисария и литературно оформленных в XV в., или же
существовала первоначальная литературная редакция повествования о Велисарии, включив-
шая в себя в дальнейшем новые элементы. В поствизантийский период наибольшую популяр-
ность приобрела редакция, принадлежавшая родосскому поэту XV в. Эммануилу Георгилле.

С другой известной исторической личностью связан сборник небольших поэтических

произведений, своеобразных пророчеств, называющийся «Речения Льва Мудрого» (т. е.
Льва VI). «Речения» дошли в двух редакциях — в стихах на классическом языке, написанных
ямбическим триметром, и в народноязычной редакции, выполненной трохеическим восьми-
сложником.

Какие из «речений» принадлежат императору, действительно увлекавшемуся гаданием

и оккультизмом, а какие — поздним сочинителям, ясно не всегда. По всей видимости, тема
неминуемой гибели, обречен-{336}ности империи должна была усиливаться по мере прибли-
жения конца, появления очевидных признаков катастрофы. Однако предсказания по восходя-
щей к античности традиции излагались в намеренно таинственной форме, дающей простор для

различных толкований. События, приближающие или отдаляющие конец Византии, настрое-
ния, вызываемые ухудшением обстановки или проблесками надежды, находили отражение в
той или иной форме в литературных произведениях.

Одно из таких сочинений носит неожиданное название — «Плач по «Тамерлану». Плач

(«Тренос») — наименование одного из древнейших жанров греческой поэзии. Но здесь оно
сочетается с именем грозного завоевателя, с огнем и мечом прошедшего по просторам Европы
и Азии, оставляя за собой пустыню и море крови. Парадоксальность этого сочетания обязана
тому факту, что Тимур в сражении у Анкиры в 1402 г. разгромил турецкого султана Баязида и
отвел от Византии готовившийся ей османами смертельный удар. Итак, воспевалась победа, но
не своя, как бывало прежде, а чужая, ибо она отсрочила гибель Константинополя. «Плач» о
Тимуре не является, однако, подлинным оплакиванием Тимура, умершего вскоре после битвы
при Анкире. Начиная с рассказа о походе против византийцев султана Баязида и о поражении
их войска, автор представляет возникшего перед турками «полководца-гиганта», могучего Ти-
мура как изъявление божественной воли, как великое милосердие Господа, увидевшего с неба
несчастья византийцев

. Тимур — это мужественный герой, «Персей из Персии». Однако ге-

роическо-панегирический пафос «Плача» исчерпывается с завершением темы Тимура-
спасителя и начинается плач по жертвам его опустошительного нашествия на Малую Азию, по
изрубленным и сожженным старцам, детям и анахоретам.

Если в «Плаче по Тамерлану» говорится о битве, отдалившей гибель Византии, то в по-

эме, называющейся «Битва при Варне», речь идет о событии, с очевидностью подтвердившем
близость великой катастрофы. Имеется в виду последняя попытка христианского Запада ока-
зать помощь христианскому Востоку. В 1443—1444 гг. с благословения папы римского против
турок организуется крестовый поход с участием поляков и венгров под предводительством
молодого польского короля Владислава и венгерского воеводы Яноша Хуньяди. Вначале были
одержаны одна за другой три победы, но затем последовало жестокое поражение.

Поэма, содержащая 465 стихов, написана под непосредственным впечатлением от бит-

вы 1444 г. ее очевидцем, в чем и заключается ее главная ценность. Автор (как сказано в загла-
вии) Параспондил Зотикос, философ (т. е. монах), следил за ходом сражения, скрывшись в лесу
на холме. Поэма, несомненно, интересна и как произведение, отмеченное литературными и
психологическими приметами времени. Поэма отражает не героический и патриотический эн-
тузиазм, а боль и горечь поражения, не эллинскую гордость и стойкость, а страх перед врагом,
она написана не по чьему-то заказу, а по личному побуждению. {337}

Для художественного выражения сугубо личного опыта автор вынужден, однако, обра-

титься  к  греческому  поэтическому  койне,  к  литературным  клише,  традиционным  образам  и
сравнениям. Грозный бой начинается будто бы с оглушительных звуков труб и других инстру-
ментов, раздающихся с обеих сторон, затем завязывается грозная сеча. Под натиском «велико-
го стратега» Хуньяди падают агаряне, «как подстреленные птицы, как скошенные, стелющиеся
по земле колосья». Их кровь льется, подобно потокам с неба. Для описания невиданного зре-
лища  автору, как  он говорит, не хватает  слов.  У него отнимается язык  и  леденеют руки. На-
строй  меняется  с  переходом  к  центральному,  трагическому  эпизоду — смертельному  удару,
нанесенному  юному  королю  Владиславу,  оказавшемуся  в  гуще  врагов.  Некий  Хамуза  (смуг-
лый,  коренастый,  лет  тридцати,  ревущий  подобно  дракону)  отсекает  королю  голову,  высоко
подняв ее на копье и вызвав восторженный клич в рядах янычаров.

Сказав о переломе в сражении, автор теми же художественным» средствами, которыми

описывал избиение агарян, изображает уничтожение христиан, падающих, «подобно срываю-
щимся с высоты птицам». Я же (сообщает он, завершая описание ужасного боя) был подобен
человеку, окаменевшему, потерявшему душу и чувства. Этот бой, «подобный бушующему мо-
рю», вызывает в нем благоговейный страх перед божественной силой, перед поражающей во-
ображение картиной космоса с умирающими и падающими с неба звездами и угасающим
солнцем.

Вопрос о том, следует ли византийцам считать победу Тимура над турками подарком Судьбы, был

предметом полемики уже среди современников; см.: Hunger H. Byzantinische Geisteswelt von Konstantin
dem Grossen bis zum Fall Konstantinopels Baden-Baden, 1958. S. 286; Gautier P. Un recit inédit du siège de
Constantinople par les Turcs (1394—1402) // REB. 1965. Т. 23. Р. 116.

По мере продвижения по территории империи османских поработителей и сокращения

ее владений, по мере роста числа греков, вынужденных покинуть свои очаги, в поэзии еще бо-
лее усугубляется острая для греческой литературы тема тоски по родной земле. Автор «Алфа-
вита для живущего на чужбине», используя традиционную литературную форму изложения
избранной темы, старается выразить невыносимую боль и горечь грека, оказавшегося на чуж-
бине. Уже в византийскую эпоху намечаются образы и мотивы, позже широко распространив-
шиеся в поэзии греков за пределами Греции: птица, с которой шлют приветствие родному
краю, или вечное скитание, которому не видно конца. «Алфавит» во многом созвучен другому
поэтическому алфавиту — «О тщетности мира», в котором источником глубокой тоски стано-
вятся постоянные тяготы жизни, осознание ее тщетности и бессмысленности.

Крушение Византии было следствием не только натиска внешних врагов империи. Ка-

тастрофа подготавливалась и внутренними процессами — долго и постепенно обострявшимися
противоречиями в самом укладе византийской жизни. Несоответствие официально провозгла-
шаемых  императором  и  церковью  высоких  духовных  идеалов  реальной  действительности,  ее
уродствам,  насилиям  и  жестокости  стало  невыносимым.  Особую  нетерпимость  в  литературе
вызывало зло, творимое под видом добра. В народной литературе тема добра и зла, осуждения
социальных и нравственных пороков с исключительной яркостью проявилась в иносказатель-
ной,  басенной («звериной»)  литературе,  имевшей  в  Греции  древнейшие  традиции.  Выявляя
человеческое в зверином и звериное в человеческом, эта литература в ряде случаев достигает
поразительной точности, смелости и остроты в критике нравственных пороков общества.

К басенной литературе примыкает также восходящий к древней традиции «Физиолог».

Сначала — несколько слов о нем. Непосредствен-{338}ный источник сохранившейся от XV в.
народноязычной редакции не определен. Считается, что само название «Физиолог» подразуме-
вает  личность  естествоведа,  первоначально,  возможно,  Аристотеля.  Во  всяком  случае,  несо-
мненно  древнее  происхождение  жанра — забавных  рассказов  о  полусказочных  животных  и
растениях. В 48-м разделе стихотворного сборника наряду со слонами и оленями представлены
кентавры, сатиры, птица Феникс. Грань между настоящим и вымышленным часто неуловима,
существам  реальным  порой  приписываются  фантастические  свойства  (пеликан,  например,
якобы  кормит  детенышей  собственной  плотью).  Реальное  и  ирреальное  часто  смешиваются
потому, что живое и неживое, флора и фауна рассматриваются еще и в некоем символическом
измерении,  ибо  каждое  существо  или  явление  с  присущими  ему  свойствами  представляется
олицетворением той или иной религиозной или нравственной идеи. Христианские толкования
явлений природы — одна из излюбленных тем отцов церкви — Климента Александрийского,
Оригена,  Иоанна  Златоуста, Василия  Великого (например, в  его  «Шестодневе»).  В  поздневи-
зантийском  «Физиологе»  она  представлена  целой  системой  преподанных  людям  природой
нравственных уроков.

В популярной басне «Рассказы о четвероногих» автор, говоря о своих целях, заявляет с

самого начала, обращаясь к молодежи, что он создал повествование, соединяющее в себе «на-
зидание и удовольствие». Лев, царь зверей, окруженный советниками и сановниками — панте-
рой и леопардом, желая установить вечный мир, созывает всех жителей леса. Звери должны
высказать один за другим свои жалобы и в то же время опровергнуть выдвинутые против них
обвинения. Собрание, однако, превратилось в перебранку, согласия достичь не удалось, и Лев
оказался вынужденным вновь разрешить прежнюю вражду. Кровавая битва заканчивается
лишь с наступлением ночи. Автор произведения позволяет себе грубость выражений и сквер-
нословие, дерзкие нападки на все и вся: на католическую литургию, на иудеев и даже на пра-
вославные святыни.

Спор животных является темой и «Пулолога» («Птицеслова»). Свара возникает между

птицами, приглашенными Орлом на свадьбу сына. Лишь после вмешательства хозяина и его
угроз растерзать Ястреба и Сокола, если они не уймутся, восстанавливается порядок. В жизни
обитателей птичьей державы проглядывают черты византийской обыденности — социальных
отношений, морали, каждодневных забот и интересов, отношения к врагам — франкам и бол-
гарам.

Живые картинки византийской жизни представлены и в «Плодослове» («Порикологе»),

пародирующем судебный процесс с указанием конкретных адресатов. Это собравшиеся во
дворце виночерпий Гранат, протонотарий Груша, логофет Яблоко и др. Виноградная Лоза,
поддерживаемая свидетелями — настоятельницей монастыря Маслиной, домоправительницей
Чечевицей, монахиней Изюмом, выступает с обвинением в заговоре и оскорблении Его вели-

чества Айвы, протосеваста Перца, господина Тмина и других сановников. Господину Луку
удается доказать несостоятельность обвинения. За ложный донос Виноградная Лоза должна
подвергнуться наказанию, суть которого излагается василевсом: «Я проклинаю тебя, да возры-
даешь, и постановляю на вечные времена: на кривой хворостинке будешь ты висеть, ножи бу-
дут тебя резать и мужчины топтать, и кровь твою будут они пить, и от того захмелеют, и не
будут видеть, {339} что они делают; и будут они болтать несвязные словеса, всяческую несу-
разицу, словно бы твоя кровь навела на них порчу, Лоза, и будут они шататься, опираясь о сте-
ны, от одного хлева до другого; и валяться будут они, как осел валяется по траве, и, падая, за-
голять себе зады. На улицах будут они дрыхнуть, в грязи гваздаться, свиньи будут их обнюхи-
вать и кошки облизывать. И бороды у них вылезут, и куры будут их клевать, они же и не по-
чуют по причине крови твоей, о лживая Лоза!» (Памятники. IX—XIV. С. 410).

В «Псарологе» («Рыбослове») под председательством василевса Кита разбирается дело

жалкой Макрели, обвиняемой в заговоре. Для Кита виновность Макрели несомненна, объявля-
ется приговор: обрить бороду, отправить в ссылку. Рыбы одобряют приговор и славят Кита.

Наиболее интересная и, пожалуй, наиболее «византийская» из басен — это басня «Жи-

тие Осла» (несмотря на очевидное отличие в ней западных моделей для главных образов и си-
туаций).  В  басне  простота  и  доверчивость  Осла,  сбежавшего  от  жестокого  хозяина,  противо-
поставляются хитрости и лицемерию Лисы и Волка. Отправляясь на Восток в поисках судьбы,
Волк занимает на судне место капитана. Лиса — кормчего, а Осел — гребца. Лиса рассказыва-
ет  об  ужасном  сне,  предвещающем  кораблекрушение,  и  звери  спешат  исповедаться  перед
смертью. Отпустив друг другу тяжкие грехи, Волк и Лиса дают обет принять постриг на Свя-
той  горе.  Осел  старается  вспомнить  свои  прегрешения:  да  было  такое — как-то,  голодный  и
обессиленный, он позволил себе съесть в хозяйском саду листочки салата, за что был жестоко
наказан. Исповедь, по сути, превращается в суд, где каждое слово записывается, а прегрешения
Осла оцениваются по статьям номоканона. Выносится приговор: выколоть глаз, отрубить руку,
наконец, повесить. В критический момент, как и полагается простодушному, но смекалистому
герою народной сказки, Ослу удается перехитрить злодеев. Он объявляет о том, что его копыто
содержит  магический  дар,  приобщиться  к  которому  можно,  лишь  совершив  молитву.  После
того как Осел заставляет Волка многократно повторить «Отче наш», он сильным ударом копы-
та  сбрасывает  Волка  в  воду,  туда  устремляется  и  Лиса.  Враги  за  бортом.  Хвала  Ослу-
победителю.

Воображение сказочников, баснописцев, оптимизм народной литературы могут вывес-

ти к благополучному концу из самых безнадежных положений. В жизни так не бывает. Надеж-
да на чудо, способное отвратить врага, взявшего в кольцо византийскую столицу, не сбывает-
ся.

Великая скорбь, вызванная падением Константинополя, выливается во всенародный

плач, общегреческий тренос. Одной из главных тем литературы на долгие годы становится
плач по Царьграду, облекаемый в поэтическую и прозаическую формы, в поэмы и стихи, диа-
логи и монологи. Это и анонимная поэма, изложенная в 118 строках «Плач по падению Кон-
стантинополя», и поэма в 1045 строк «Взятие Константинополя», ошибочно приписываемая
Эммануилу Георгиле, это и стихи «Жалоба св. Софии» и «Захват Константинополя», «Плач по
героической смерти Константина Палеолога» и многое другое.

В литературном потоке, переполненном чувством безысходной скорби и отчаяния, зву-

чат редкие ноты надежды, веры в возрождение поверженной и поруганной родины, из чего со
временем родится главный — национально-патриотический — пафос новогреческой литерату-
ры. {340}

Дипломатия поздней Византии

(XIII—XV вв.)

оотношение дипломатических и военных функций как средств достижения внешне-

политических целей зависело в целом в поздней Византии от тех же факторов, которые, как и

содержание .. 26 27 28 29 ..