содержание .. 24 25 26 27 ..

Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 26

явно устаревших для XIV в. Не наблюдается и стремления компилятора ни к приспособлению
языка источников к нормам современного ему греческого языка, ни к унификации терминоло-
гии, ни даже к улучшению и исправлению испорченного текста некоторых распоряжений. Они
переносятся в «Шестикнижие», как правило, в той форме, которую имеют в использованных
Арменопулом источниках, но только в сильно сокращенном и упрощенном, освобожденном от
всякой риторики виде. Эта лаконичность и точность выражения, абстрактность мысли, заклю-
ченной в распоряжении, его повелительный тон сближают, по мнению некоторых ученых

«Шестикнижие»  с  юридическими  гражданскими  кодексами  нашего  времени,  делают  его  их
предшественником.  Сказанное  еще  в  большей  мере  относится  к  отмеченной  выше  системе
расположения  материала,  которая  не  похожа  ни  на  один  прежний  законодательный  сборник.
Освободившись здесь от всякой зависимости от его источников, и в частности от основы сво-
его  труда — Прохи-{307}рона,  Арменопул  становится  предшественником  системы,  которую
предстояло выработать юридической науке Запада спустя пять веков,— системы пятичастной
классификации гражданского права (общие принципы, имущественное право, обязательствен-
ное право, семейное право и право наследственное)

Очевидно, именно в этом прежде всего ключ необычайной популярности «Шестикни-

жия» на протяжении веков у разных народов, хотя несомненны и другие причины: компакт-
ность, удобство, ясность, доступность в сочетании с достаточной полнотой юридического ма-
териала обусловили жизнеспособность арменопуловского труда, отвечая, по-видимому, каким-
то новым явлениям и веяниям реальной жизни. Но с чем решительно нельзя согласиться, так
это с утверждением, что в труде Арменопула «гражданское частное право отделено от канони-
ческого»

. «Вселенский судья» Константин Арменопул не мог ставить перед собой такой це-

ли. Его задача была как раз противоположной и состояла в соединении двух законодательств, а
не в разъединении их. Наличие в тексте компиляции специального титула «О завещании епи-
скопов и монахов», титула «О рукоположении епископов и пресвитеров», целиком относяще-
гося к чисто каноническим вопросам, а также других распоряжений церковно-правового про-
исхождения свидетельствует именно об этом.

Конечно же, не в каждом сочинении Арменопул ставил перед собой вышеизложенную

задачу, и в этой связи представляется необходимым подробнее осветить вопрос о другом зна-
чительном юридическом труде Арменопула, традиционно остающемся в тени «Шестикни-
жия»,— о его «Эпитоме божественных и священных канонов»

. Труд — сугубо канониче-

ский,  благодаря  которому  его  автор  заслужил  данную  ему  патриархом  Филофеем  характери-
стику  продолжателя  дела  Вальсамона.  Но  и  здесь  Арменопул  отходит  от  глоссирования  как
чисто  средневекового  метода  в  интерпретации  текстов  и  предлагает  свой  опыт  кодификации
канонов. Как и «Шестикнижие», «Эпитома» состоит из шести разделов, в свою очередь деля-
щихся на титулы. Первый из этих разделов трактует вопросы избрания и поставления еписко-
пов, второй — об избрании и поставлении пресвитеров, диаконов и иподиаконов, третий — о
прочих чинах клира, четвертый — о монахах и монастырях, пятый — о мирянах-мужчинах и
шестой — о  мирянах-женщинах.  Как  и  «Шестикнижие», «Эпитома»  была  снабжена  особым
предисловием,  но  в  отличие  от  «Шестикнижия»,  где  Арменопул  указывает  непосредственно
использованные  источники,  в  «Эпитоме»  он  этого  не  делает,  ограничившись  ссылкой  на  ос-
новные источники канонического права (каноны синодов, «апостольские» каноны, каноны от-
цов  церкви).  Метод  работы  по  отбору  и  эпитомированию  материала  тот  же  самый,  что  и  в
«Шестикнижии», о чем свидетельствуют так называемые Loci gemini в том и другом сочине-
ниях: за некоторыми {308} незначительными исключениями, текст подвергнутых эпитомиро-
ванию правил буквально совпадает с теми местами, откуда он заимствован.

Μαριδάκης Γ. Ε. ‛Ο ’Αρμενόπουλος και;` η;‛ τεχνικη;` τοΰ δικαίου // Τόμος Κωνσταντίνου

’Αρμενοπούλου. Θεσσαλονίκη, 1952. Σ. 101.

Πιτσάκης К. Г. Op. cit. Σ. μγ’. Ср.: Μαριδάκης Г. Ε. Ор. cit. Σ. 101; Η. Зворонос, напротив, говорит о

«трехчастной концепции права», которую Константин Арменопул («отец современных романистов»)
разработал и которую использовали юристы новейшего времени. См.: Svoronos N. Storia del diritto e delle
istituzioni // La civiltà bizantina dal XII al XV secolo). Roma, 1982. Р. 200.

Πιτσάκης Κ. Γ. Ор. cit.

Perentidis S. Édition critique et commentaire de ľEpitomé des saints canons de Constantin

Harménopoulos. P., 1981.

Вскоре после издания сборник был снабжен большим количеством схолий, выяснение

происхождения которых затрудняется тем, что только некоторые из них снабжены указаниями
на источник. Например, часть схолий принадлежит патриарху Филофею, хартофилаку Великой
Церкви Петру Вальсамону, а также «блаженному Иоанну»

. Часть схолий происходит через

Властариса  из  «Каноникона»  псевдо-Иоанна  Постника,  хотя  их  источник  обозначен  просто
«Иоанн Постник», а все прочие упомянутые в тексте схолий источники (новеллы Юстиниана,
других  живших  после  него  императоров,  патриаршие  и  синодальные  решения  и  т.  д.) — это
лишь косвенные источники, известные редактору схолий только по упоминанию их византий-
скими глоссаторами и Властарисом, откуда он их и заимствует. Что же касается вопроса о том,
в  какой  мере  следует  приписывать  самому  Арменопулу  включение  схолий  в  «Эпитому»,  то
Пицакис,  которому  здесь  принадлежит  главное  слово,  считает  возможным  ответить  на  него
положительно,  так  как  большинство  схолий  «черпает»  материал  из  тех  же  источников,  кото-
рые использованы и для основного текста «Эпитомы». Некоторые сомнения возникают лишь в
отношении тех схолий, которые «не кажутся связанными непосредственно, а иногда и опосре-
дованно с тем местом или темой, под которые они подведены»

Коснувшись деятельности Константина Арменопула как канониста, мы уже вступили в

сферу канонического права, и раз уж речь зашла именно об этом, следует подробнее охаракте-
ризовать эту сторону византийской правовой науки

. В отличие от светского законодательст-

ва и светской юриспруденции, которые, как мы убедились, многое утратили в ходе общего ис-
торического  развития,  каноническое  право  и  на  заключительном  этапе  истории  Византии
предстает в более или менее целостном виде, и если взять хотя бы такую рукопись канониче-
ского содержания, как Vaticanus gr. 844 (XIV в.), то в ней обнаружится весь корпус древней-
ших источников официального канонического права, «ратифицированный» на Трулльском со-
боре 692 г.  Разумеется,  и  более  поздние  сборники-номоканоны  (так  же  как  «Номоканон  Фо-
тия» и  др.) продолжают усиленно переписываться и  использоваться  для  последующего кано-
нического «правотворчества».

От XIV—XV вв. дошло несколько таких попыток собственного «правотворчества» в

области  канонического  права.  Так,  митрополит  родосский  Нил  Диасоринос  (в  миру  Никита
Мирсиниот), выходец с Хиоса, паламит по убеждениям, сосланный за это патриархом Калли-
стом на Родос, митрополичью кафедру которого он занимал с 1357 г., известен прежде всего
своей литературной деятельностью  (ему, в частности, принадлежит очерк о вселенских собо-
рах,  замечательный  тем,  что  автор  квалифицирует  как  вселенские  не  только  Фотиев  собор
879/80 г., но и паламитские соборы {309} 1341 г.). Однако он был еще и высокообразованным
юристом, специалистом по церковному праву. В своих «Ответах» (числом 21) монаху Ионе он
разъясняет  вопросы,  касающиеся  богослужения,  причастия,  крещения,  покаяния,  елеосвяще-
ния, поминовения, поста,— словом, вопросы почти исключительно из литургической сферы

Среди  ответов  привлекает  внимание  один — о  причащении  младенцев.  На  вопрос: «А  что
должно  делать  относительно  крещенного  латинянами?» — Нил  отвечает: «Миром  мажет  и
только  молитвы  произносит»

, т. е. автор обосновывает свое положительное решение, оче-

видно адресуя его католической церкви, в которой вопрос о причащении младенцев решается
отрицательно. По-видимому, вопрос монаха Ионы был вызван современным Нилу положением
его митрополии, когда обосновавшиеся на Родосе крестоносцы-рыцари, а с ними и деятели по
пропаганде католичества миссионерствовали в пользу католической церкви не безуспешно, и
во времена Нила бывали случаи, когда они крестили детей, которые должны были бы быть

Его до недавнего времени отождествляли с патриархом Иоанном XIV Калекой, на самом же деле

схолии под именем «блаженного Иоанна» принадлежат Илье Критскому. См.: Πιτσάκης К. Г. Γύρω α;’
πο;` τι;`ς πηγε;`ς ’Έπίτομη;˜ς κανόνων τού Κωνσταντίνου ’Αρμενοπούλου: τα;` σχόλια // ΕΚΕΙΕΔ. 1976 (κυκλ.
1978). Τ. 23.

Ibid. Ρ. 87.

См. также: Beck H.-G. Kirche und theologische Literatur im byzantinischen Reich. München. 1959.

S. 786—789.

Алмазов А. П. Неизданные канонические ответы Константинопольского патриарха Луки Хризовер-

га и митрополита Родосского Нила. Одесса, 1903.

Там же. С. 61 (№ 9). Кстати, эта норма применялась уже в IX в. в Болгарии, когда Борис изгнал ла-

тинян-священников и вместо них прибыли византийские иереи: «мирро Фотия»! (примеч. Г. Г. Литаври-
на).

крещены православными священниками. Это довольно редкий для данного периода случай
соприкосновения права православной церкви и латинского права, чаще же приходится конста-
тировать почти полное отсутствие контактов между ними.

Еще один памятник канонического права этого времени — 54 канонических «Ответа»

митрополита эфесского Иоасафа (первая половина XV в.) на вопросы пресвитера Георгия Дра-
сина, также касающиеся различных аспектов совершения литургии, великой вечери, исповеди,
причастия,  таинства  брака,  погребения,  поминовения,  водоосвящения,  монашества,  значения
храма и т. д. По разнообразию затронутых в них вопросов они представляют редкий канониче-
ский  документ  в  ряду  подобных  ему  по  характеру  происхождения  памятников.  Любопытен,
например,  ответ 44, где  среди  тех  умерших  нераскаявшихся  грешников,  о  которых  запреща-
лось молиться, упоминаются «берущие проценты и умирающие вместе с ними», а также «под-
верженные постоянному пьянству»

Своего апогея, однако, поздневизантийское каноническое право достигло в деятельно-

сти знаменитого византийского канониста Матфея Властариса, творившего в Фессалонике в то
же время, что и Константин Арменопул. Главный труд Властариса — «Алфавитная синтагма»,
написанная в 1335 г., т. е. еще до «Шестикнижия»,— получил широчайшее распространение и
практическое применение как в византийское время, так и в период турецкого владычества,
соперничая по популярности с «Шестикнижием», а переводы «Синтагмы» на славянские языки
(на сербский вскоре после ее появления, на болгарский и русский — в XVI в.) свидетельствуют
о том, что она оказала большое влияние на правовую жизнь славянских народов

О Матфее Властарисе мы, как и об Арменопуле, знаем очень мало. {310} Не известны

ни годы  его жизни, ни  «социальное  происхождение».  Несомненно, что  он  был  иеромонахом,
возможно, подвизался в фессалоникском монастыре Перивлепты, где его духовным отцом яв-
лялся основатель этого монастыря Исаак, бывший в 1295—1315 гг. митрополитом Фессалони-
ки под именем Иакова. В исихастском споре Властарис принял участие на стороне исихастов,
выступив с такими сочинениями, как «О божественной милости, или О божественном свете» (в
котором  отстаивал  исихастскую  идею  о  несотворенном  свете  Господнем)  и  «Против  Варлаа-
ма». Матфей был, кроме того, поэтом, перу которого принадлежит целый ряд гимнографиче-
ских  литургических  произведений

, а также изложенный политическими стихами трактат о

званиях и должностях константинопольского двора и церкви. Властарис является автором ряда
синопсисов — риторического синопсиса, синопсиса номоканона Псевдо-Иоанна Постника,
синопсиса ответов Никиты Ираклийского на вопросы епископа Константина, синопсиса кано-
нов патриарха Никифора, и др.

Что касается «Алфавитной синтагмы», то, как уже отмечалось в литературе

, ее воз-

никновение также было связано с проводившейся Палеологами судебной реформой, являлось
непосредственным откликом на нее. Объединяя  в рамках синтагмы гражданское и церковное
законодательство, автор решает именно ту задачу, которая ставилась перед такого рода компи-
ляциями. Кстати говоря, именно Матфею Властарису принадлежит положение о συμφονία ε;’ν
πα;˜σιν  как  принципе,  на  котором  были  основаны  взаимоотношения  государства  и  церкви,  и
этот  принцип  был  сформулирован  им  как  раз  в  «Алфавитной  синтагме».  В  отличие  от  Про-
странного  Прохирона и «Шестикнижия», авторами  которых являлись  светские юристы, а по-
этому и центр тяжести компиляций перенесен на гражданское законодательство, автор «Син-
тагмы» — духовное лицо, что сказалось на характере компиляции, которая имеет ясно выра-
женные  черты  номоканона.  По  словам  самого  Властариса,  его  целью  при  составлении  «Син-
тагмы» было дать краткое практическое руководство по действовавшему в то время церковно-
му праву, причем к соответствующим главам канонов он «счел полезным присоединить нечто
малое и сокращенное из светского законодательства, помогающее священным канонам, с ним
согласующееся и сообщающее им крепость».

В предисловии, которое, как и в «Шестикнижии», названо προθεωρία, излагаются в

хронологическом порядке различные источники, составляющие канонический кодекс право-

Там же. С. 35.

Ροδόπουλος П. Тο;` Σύνταγμα τοΰ Ματθαίου Βλάσταρη και;` η;‛ ε;’πίδρασή του στο;`ν σλαβικο;` κόσμο

// Χριστιανικη;` Θεσσαλονίκη: Παλαιολόγειος εποχή. Θεσσαλονίκη, 1989. Σ. 225—235.

Πάσχος Π. Β. ‛Ο Ματθαΐος Βλάσταρης και;` το;` υ;‛μνογραφικο;`ν ε;’ργον του. Θεσσαλονίκη, 1978.

Soloviev Α. Ľoeuvre juridique de Matthieu Blastares // SBNE. 1939. Т. 5 Р. 699—701.

славной церкви до собора 879 г. при Фотии (в этом порядке, правда, есть и нарушения, кото-
рые проникли и в нашу печатную Кормчую, а также встречаются ошибки при указании числа
правил соборов и отцов церкви), и очерк истории римско-византийского права вплоть до опуб-
ликования Василик. Это обозрение, по мнению ученых, представляет большое сходство с пре-
дисловием к Синопсису Атталиата. Самый же труд начинается прологом «О православной ве-
ре»,  подобно  Синопсису  Василик,  который,  по  всей  вероятности,  и  зародил  у  Властариса
мысль составить «Синтагму» в алфавитном порядке. «Синтагма» состоит из 303 глав в 24 ти-
тулах,  расположенных  в  соответствии  с  греческим  алфавитом  и  обозначенных  буквами  от
«альфы» до «омеги», {311} так что различные сюжеты церковного права размещены под теми
буквами, с которых начинаются их названия. Как правило, главы начинаются изложением ка-
нонических  постановлений,  относящихся  к  содержанию  титула,  и  заканчиваются  рубрикой
νόμοι πολιτικοί, в которой собраны более или менее значительные извлечения из гражданского
законодательства. Однако в «Синтагме» есть немало глав, часть которых составлена исключи-
тельно  из  распоряжений  канонического  права  (таких 79), другие — только  из  распоряжений
гражданского права (их 31), причем, как правило, без указания источника

Итак, творчество Матфея Властариса, Константина Арменопула и их коллег знаменует

собой последнюю веху ученой византийской юридической традиции. Нельзя при этом не отме-
тить выдающуюся роль Фессалоники как крупнейшего очага юридической науки, права и пра-
вовой культуры. Именно здесь для распространения и «тиражирования» правовых сборников,
«книг законных» создавались, по-видимому, специализированные скриптории

, а может быть,

и существовала юридическая школа

, хотя в эту эпоху упадка государственной системы пра-

вового образования обучение праву происходило, по всей видимости, исключительно в  част-
ном  порядке.  Юридическая  традиция  не  прервалась  в  Византии  полностью,  она  жила  в  той
форме, которая всегда была свойственна Византии, а в ее последний период фактически стала
основной и единственной — в форме «автодидаскалии», самостоятельного изучения права, его
систематизации и классификации, практического применения, его материальной передачи пу-
тем  переписывания  юридических  текстов.  Именно  поэтому  следует,  очевидно,  признать  по-
спешным  вывод  о  полном  упадке  юриспруденции  в  Византии XIV—XV вв.  Речь,  скорее,
должна  идти  об  изменившихся  задачах  и  характере  юридической  науки:  время  грандиозных
«правительственных»  кодификаций,  столь  типичных  для  эпохи  расцвета  империи,  а  также
время  глоссаторов  безвозвратно  ушло  в  прошлое,  наступило  время  систематизаторов  права.
{312}

Византийская народноязычная

литература XIII—XV вв.

атастрофа 1204 г.— величайшее из потрясений, когда-либо пережитых византийца-

ми,— имела самые различные последствия в духовной, культурной, литературной жизни.

С крушением империи, представлявшейся незыблемой и вечной, подрывалась и вера в

казавшиеся  также  неизменными,  существовавшие  веками  культурно-нравственные  ценности.
Византийскому  обществу,  прежде  чем  ему  удалось  вновь  собраться  с  духом  и  силами,  пред-
стояло  пережить  долгие  мучительные  годы  раздумий  над  прошлым,  сомнений  в  будущем,
осознания горькой правды о настоящем, о реальном месте и значимости эллинства в склады-

Детальное указание источников Матфея Властариса см.: Μάτσης Ν. П. Περι;` τη;`ν κριτικη;`ν τοΰ

Συντάγματος τοΰ Ματθαίου Βλάσταρη. ’Αθη;˜ναι, 1979—1980. Τ. 1—2; Τρωιάνος Σπ. Περι;` τα;`ς νομικα;`ς
πηγα;`ς τοΰ Ματθαίου Βλάσταρη // ΕΕΒΣ. 1979—1980. Τ. ΜΔ’. Σ. 305—322.

См., например: Медведев И. П. Юридический скрипторий Константина Арменопула? // ВИД. 1985.

Т. 17. С. 297—308.

Такое предположение высказано в статье: Canivet Р., Oikonomides N. (Jean Argyropoulos) La

comédie de Katablattas: Infective byzantine du XV

siècle // Δίπτυχα. 1982—1983. Τ. 3. Ρ. 11.

вающемся вокруг него новом политическом и культурном мире. На крутом трагическом пово-
роте истории произошла как бы более трезвая оценка ценностей, составлявших на данном ис-
торическом этапе реальное содержание духовной жизни греческого народа.

Одна из таких реальностей первостепенной важности — язык, единственный в Греции

живой язык общения, которому на протяжении веков отказывали в праве быть одновременно
языком литературы

. Первые серьезные попытки привнесения народного языка в литературу

относятся, как известно, к XII в. С XIII в. круг литературных произведений на народном языке
значительно расширился.

В этом приобщении литературы к народной языковой и поэтической стихии находит,

по-видимому, выражение процесс более острого восприятия и осознания этой стихии как род-
ной, «национальной», кровно связанной со всем греческим миром, оказавшимся вдруг на поро-
ге пропасти.

Народному языку открывается, однако, не вся византийская словесность. Это прежде

всего художественная  литература, так сказать — беллетристика. Такие  же  области, как  исто-
риография, риторика, философия, филология, продолжали развиваться в основном на традици-
онном классическом языке. Более того, стремление к глубокому, совершенному знанию языка
Гомера и Платона, Геродота и Демосфена становится в последние века существования Визан-
тии  важнейшим  аспектом  «национального»  самоутверждения,  ощущения  эллинской  культур-
ной преемственности, неугасимости греческого гения. «Мы,— заявлял Гемист Плифон,— эл-
лины  по  происхождению,  о  чем  свидетельствуют  наш  язык  и  отцовское  воспитание» (PG.
Т. 160. Col. В 21 В).

Именно с этим направлением связаны в культуре XIII—XV вв. имена деятелей визан-

тийского гуманизма, писателей и ученых Никифора Влем-{313}мида, Феодора Метохита, Ни-
кифора Григоры, Варлаама, Никифора Хумна, Максима Плануда, Мануила Хрисолора, Геор-
гия Трапезундского, Виссариона, Гемиста Плифона. Их деятельность, направленная на углуб-
ление в эллинское прошлое и его постижение, способствовала не только расширению границ
византийской культуры, но и накоплению духовно-интеллектуального потенциала европейско-
го Возрождения.

Для самого же византийского общества все большее погружение в древний язык и

культуру  и их  идеализация  становились в  определенной мере  явлением,  еще более  обостряв-
шим  сложную  и  непреодолимую  для  Византии  проблему  двуязычия,  наличия  двух  культур,
причастность  или  непричастность  к  которым  определялась  степенью  образованности,  а  в  ко-
нечном  счете — социальной  принадлежностью.  Чем  дальше  и  глубже  проникался  византиец
культурой прошлого, тем разительнее был контраст между этим прошлым и народноязычным
потоком  современной  ему  византийской  культуры.  Степень  отдаления  массы  византийцев  от
эллинской исторической и мифологической традиции, ее незнания и непонимания иногда по-
ражает настолько же, насколько удивляет осведомленность в культуре прошлого немногочис-
ленных византийских «пуристов».

В сложной картине сосуществования двух культурно-литературных течений, разви-

вающихся как бы не соприкасаясь, нередко различимы темы и идейные тенденции, возникаю-
щие под влиянием общих исторических факторов, единой культурно-политической атмосфе-
ры, общегреческой «национальной» идеи.

Вряд ли следует соглашаться с мнением, что привнесение народного языка в офици-

альную византийскую литературу произошло под влиянием новоязычных европейских литера-
тур, под воздействием западных веяний, возникших в результате крестовых походов. Едва ли
правомерно  столь  значительное явление греческой  культуры, как  возникновение  и  утвержде-
ние народноязычного литературного потока, объяснять влиянием внешних факторов, хотя бы-
ло бы ошибочным и приуменьшение значения западноевропейского фактора в развитии грече-
ской литературы XIII—XV вв. Глубокая враждебность к поработителям не всегда, однако, ли-
шала  греков  способности  воспринимать  и  их  достоинства.  Византийцев  впечатляли — и  это
находило  подсознательное  или  осознанное  отражение  в  литературе — молодость,  свежесть,
непосредственность, оригинальность культуры, которые несло с собой западное рыцарство.

При принципиальном разграничении в литературе двух потоков византийской культу-

ры — классической и народной — случается и нарушение языковых граней. Во-первых, это

См.: Попова Т. В. Византийская народная литература. М., 1985. С. 29 сл.

происходит тогда, когда писатель, владеющий классическим языком, но желающий сделать
свое произведение доступным более широкой массе, приближает его язык к народному. Это
случаи, которые Х.-Г. Бек характеризует как «направление сверху вниз»

. Ему противопостав-

ляется «направление снизу вверх», подразумевающее случаи, когда писатель решается входить
в литературу с произведением, написанным на народном языке (для XIII—XV вв. такие случаи
уже довольно обычны). В этот период к двум названным случаям добавляется третий — когда,
входя в литературу с нелитературным языком, писатель старается обогатить свой язык, «повы-
сить» его уровень привнесением в него элементов литературного языка. {314}

Случай движения «сверху вниз» представлен романом «Каллимах и Хрисорроя», автор

которого, принадлежавший к высшей знати, к самой императорской семье, приобщенный к
классическому языку, оживляет язык своего сочинения привнесением живой народной струны.
Эта языковая тенденция отнюдь не случайна — она тесно связана с процессом трансформации
греческого романа, становящегося ведущим жанром византийской литературы XIII—XV вв.

«Каллимах и Хрисорроя» открывает качественно новую серию романов

, называемых

рыцарскими в отличие от любовно-приключенческих романов и эллинистической эпохи, и XII
столетия. Несомненно, однако, что народноязычный, стихотворный рыцарский роман XIII—
XIV вв. подготовлен всем развитием жанра в предшествующее время, т. е. в XII в. Действи-
тельно, лирический характер, и почти поэтическая форма первого из романов — «Исминия и
Исмина» Евматия Макремволита — свидетельствовали об отклонении от традиционных норм
произаческого жанра; роман «Роданфа и Досикл» Феодора Продрома был написан уже не про-
зой, а ямбическим триметром, представляя собой попытку сочетания поэзии с традициями ри-
торической прозы (что делало роман искусственным и безжизненным); попытка дальнейшего
преобразования жанра — в «Дросилле и Харикле» Никиты Евгениана, восстанавливающего в
рамках поэтической формы лирическое направление, привносящего в роман демократизм, ли-
рику народного толка; дальнейшее отклонение от архаической формы в «Аристандре и Калли-
тее» Константина Манасси, использовавшего уже не ямбический триметр, а пятнадцатислож-
ный («политический») стих, приближало роман к народной поэзии

В «Каллимахе и Хрисоррое» рассказывается о некоем царе варваров, имевшем трех

сыновей, которым он велел отправиться в дальний путь для свершения героических подвигов.
Оказавшись  перед  неприступной  горой,  юноши  одолели  ее  по  настоянию  младшего  брата.
Спустя три месяца на их пути возникает замок, охраняемый чудовищами. Двое из братьев от-
ступают перед опасностью, и лишь третий решает преодолеть высокую стену замка с помощью
волшебного кольца, подаренного старшим братом. В одном из залов юный Каллимах обнару-
живает  подвешенную  за  волосы  красавицу,  которую,  как  выясняется  позже,  истязал  дракон,
стараясь склонить к супружеству. Каллимаху удается сразить спящего дракона. Воспылавшие
любовью друг к другу Каллимах и Хрисорроя клянутся в супружеской верности перед изобра-
женным на стене Эротом. Счастье, однако, продолжается недолго: некий царь, охотившийся в
окрестностях их дворца, увидел Хрисоррою и был очарован ее красотой. На помощь ему при-
ходит старуха-колдунья. Сопровождаемый ею и войском царь подступает к дворцу юных суп-
ругов. Откликаясь на голос старухи, звавшей на помощь, Каллимах покидает дворец. Будто бы
благодарная за сочувствие, старуха дарит юноше золотое яблоко, оказавшееся смертоносным.
Хрисоррою похищают. Вещий сон приводит братьев к распростертому на земле Каллимаху. С
помощью  того  же  яблока,  обладавшего,  как  оказывается,  и  животворной  силой,  юношу  воз-
вращают  к  жизни.  Поиски {315} Хрисоррои  увенчались  успехом:  Каллимах  и  Хрисорроя
встречаются в саду царя-похитителя. Их тайные свидания замечены евнухами, и влюбленных
предают  суду.  Однако  пламенные,  исполненные  любовной  страсти  речи  молодых  супругов
трогают  царя,  и  он  велит  казнить  не  их,  а  колдунью.  Влюбленным  дарованы  свобода  и  воз-
можность продолжать счастливую жизнь в своем сказочном замке.

Первый издатель «Каллимаха» С. Ламброс считал, что автором романа был выходец из

народа, а само сочинение — переработка одной из греческих сказок, близкой по типу к сказкам
о храбром Янисе. К. Крумбахер предполагал, что произведение представляет собой обработку

Beck H.-G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur. München, 1971. S. 7.

Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа (XIII—XIV вв.). Тбилиси, 1979.

Подробнее о романе XII в. см.: Алексидзе А. Д. Литература XI—XII вв.// Культура Византии: Вторая

половина VII—XII в. М., 1989. С. 204—209.

не одной, а нескольких сказок. Г. Мегас, исследовавший роман сравнительно с греческим
фольклором, также пришел к выводу, что поэт изложил стихами греческую сказку, переосмыс-
ленную в духе любовного романа

. По мнению Х.-Г. Бека, однако, в «Каллимахе» на первом

плане не сказка, а древний мотив романа — поиски и возвращение возлюбленной: целью поэта
было создание романа в сказочном обрамлении. В последнее время вопрос о жанровой приро-
де «Каллимаха» был изучен путем анализа его структурыи морфологии

с применением «тео-

рии функций» В. Проппа

. Структурный анализ выявил в основе «Каллимаха» модель вол-

шебной сказки.

Но в схеме романа очевидны и отклонения от фольклорных законов, которые, как вы-

яснилось, соответствуют тем пассажам, в которых автор старался придать героям черты, не
свойственные сказочным героям (например, когда автор наделяет их большей самостоятельно-
стью, заставляет отказаться от волшебных предметов, которыми героям сказки положено поль-
зоваться), т. е. именно тем местам, где автор «Каллимаха» стремился переосмыслить сказку в
духе романа.

Все то, что в «Каллимахе» не связано со сказкой, восходит в основном к эллинистиче-

ско-византийскому любовному роману. Уже в прологе произведения дана концепция не сказ-
ки, а романа: радость и горе всегда перемешаны; слава, богатство, красота, любовь, отвага яв-
ляются источником радости, хотя таят в себе угрозу несчастья, потери любимого человека.
Любовь несет с собой блаженство, разлука полна горечи. Читателю поведают о сладостной го-
речи любовных мук.

«Сладостная горечь любовных мук» — понятие, восходящее к античной лирике и ха-

рактерное для эллинистического романа. С романом связана не только идейная концепция
«Каллимаха», но и большая часть риторического аксессуара (система тропов, фигур, серия эк-
фрасисов). Вместе с риторикой и лексикой эллинистического романа в мир средневекового
входят мифологические фигуры: Эрот, Афродита, Хариты, Нереиды.

Любопытно, что протагонист назван по имени («Каллимахос» — славный воин) лишь в

75-й строке поэмы, когда герой вдруг оказывается перед подвешенной за волосы Хрисорроей.
Таким образом, наречение героя, как и в западном рыцарском романе, связано с осознанием им
своей {316} личности, с поворотным моментом в его жизни. Герой перестает быть просто
«третьим сыном царя», обретя красивое и значимое имя в тот миг, когда в его жизнь входит
Хрисорроя

Встреча героев при необычных для греческого романа обстоятельствах (девушка пред-

стала перед героем совершенно нагой, во всем блеске своей юной красоты) придает их отно-
шениям  с  самого  начала  чувственный  оттенок.  Византийский  роман  не  только  не  ослабляет
чувственный  элемент  эллинистического  романа,  но  в  некоторых  случаях  даже  углубляет  и
обостряет его. Из романов XII в. это прежде всего характерно для романа Евматия Макремво-
лита, одной из сцен которого навеяно описание Хрисоррои во время купания: «Кто в состоя-
нии  описать  это  волшебное,  изумительное  зрелище — переливающееся  хрусталем  тело  Хри-
соррои, благородство его линий, которому пребывание в ванне придало еще больше очарова-
ния и привлекательности»

Μέγας Γ. Καλλιμάχου και;` Χρυσορρόης ο;‛πόθεσις // Melanges Merlier. Athènes, 1956. Τ. 2. Σ. 167—

168.

Алексидзе А. Д. Каллимах и Хрисорроя: проблема жанра // XVI. Internationalen Byzantinistenkongress.

Akten 11/3 (JÖB. Wien, 1982. Bd. 32/3).

В тех или иных типах сказок существует определенное количество функций (т. е. действий), незыб-

лемной является их последовательность (Пропп В. Я. Морфология сказки, изд. 2-е. М., 1969. С. 80).

Новизна заключается в замалчивании имени героя до тех пор, пока он не станет достойным этого

имени (Pауеп J. С. La littérature française dès origines à 1200. Р., 1970. Р. 161). Несомненно. запоздалое
объявление имени героя может иметь символическое значение. В кельтском мифе наречение именем
является признаком инициации и трансформации. У Кретьена де Tpуa имя Эниды произносится при
Эреке в день свадьбы, когда она приобщается к новой жизни.

Интересное свидетельство о понимании идеала античной красоты в реальной византийской дейст-

вительности содержит анонимное «Житие св. Феофана», в котором описана процедура выбора невесты
для царевича, будущего Льва VI, проводимая его матерью императрицей Евдокией в дворцовой бане.
При этом поведение матери царевича описано как ординарный, привычный случай; создается впечатле-
ние, что речь идет о заведенном порядке (Hunger H. Die Schönheitkonkurenz in «Belthandros und

Страстность, чувственность героев сочетаются с их высокой чистотой, нравственной

безупречностью. Автор «Каллимаха» старается соблюсти даже такой традиционный, обяза-
тельный для греческого романа принцип, как сохранение героиней целомудрия до официаль-
ного бракосочетания. Но какая может быть свадьба, где можно найти священнослужителя в
безлюдном, удаленном от всего мира замке дракона? Поэт находит выход из положения: жре-
цом будет сам Эрот, изображенный на дворцовой стене.

Любовь героев, как это обычно для греческих романов,— сильнейшая страсть, физиче-

ская  и  духовная. «Исполненная  страсти  привстала  девушка.  Окрыленный  любовью  юноша
предстал перед ней. Языку не под силу описать, с какой страстью, с каким волнением в сердце,
с каким упоением бросились они в объятия друг другу». Им ничего более не надо для счастья.
Удаленные  от всего  света, они испытывают  полное  блаженство  в прекрасном саду — типич-
ном средневековом locus amoenus. Потеря друг друга — это конец, катастрофа. Ищущий воз-
любленную Каллимах — это  лишившийся  рассудка  от  любви и отчаяния  безумец, типичный
обезумевший от страсти и потери возлюбленной рыцарь средневековой западной и восточной
литературы (Ивэн, Флоримон, Ланселот, Тристан, Тариэл, Меджнун). «Он шел, плача и причи-
тая, со стонами и вздохами, не рад был солнцу и свету дня».

«Каллимах и Хрисорроя» — поэма о любви, развивающая сформировавшуюся в грече-

ском романе концепцию любви. На «Каллимаха» совершенно невозможно распространить рас-
суждение Б. Кнёса, касающееся {317} рыцарского романа XIII—XV вв.: «Новый дух особенно
чувствуется  в  концепции  любви,  этого  великого  открытия  средних  веков,  особенно  Франции
XII  в.,—  концепции,  как  сказал  Густав  Коэн,  отмеченной  печатью  вечного,  духовного,  в  чем
проявляется  ее  западное  происхождение»

. Свет вечности и духовности, излучаемый любо-

вью Каллимаха и Хрисоррои, совершенно независим от западного влияния.

Итак, «Каллимах и Хрисорроя» не сказка. Но это и не роман в смысле греческого лю-

бовно-приключенческого повествования эллинистической эпохи и XII в. Это новый жанровый
этап, в котором синтезируются элементы романа, сказки, героического эпоса.

Попытку автора «выкроить» сюжет романа из волшебной сказки Г. Мегас оценивает

как задачу неестественную ввиду принципиального различия характера любви в романе (ду-
ховное явление) и в сказке (инстинкт, разбуженный красотой женщины)

. С точки зрения ис-

тории литературы в «Каллимахе» следует усматривать, однако, нечто более важное, а именно
желание автора, ощущающего кризис античного жанра, а также созревшие в его развитии в XII
в. тенденции, трансформировать жанр с помощью народного литературного и языкового мате-
риала (явление, имеющее аналогии в мировой литературе, в частности в трансформации фран-
цузского «античного романа» на почве бретонской фольклорной традиции).

В 1853 г. Е. Мартини высказал предположение, что автор «Каллимаха» — представи-

тель семьи Палеологов Андроник Дука (род. ок. 1261 г.). Гипотеза была основана на эпиграм-
ме Мануила Фила (XIV в.), содержащей краткий пересказ одного из произведений Андроника,
во многом сходного с «Каллимахом». Подробное сравнение эпиграммы с «Каллимахом» убеж-
дает в том, что сходство здесь гораздо существеннее различий, которые сводятся, в сущности,
к различиям двух рукописей: одной — XIV в. (по которой познакомился с романом Мануил
Фил); другой — XV—XVI вв., они донесли до нас текст романа. Возражение, согласно кото-
рому Андроник — автор теологических сочинений — не мог создать произведения (романа),
содержащего всего лишь единственное упоминание Бога, несостоятельно: как автор романа он
действовал в согласии с законами литературного жанра, исключающими участие в действии
христианского бога

В греческом любовном романе большая часть приключений героев совершается на

чужбине, вдали от родной земли. Герои должны как можно раньше покинуть родной край, ку-
да они возвратятся к концу повествования, преодолев все препятствия и соблазны. В отличие

Chrysantza» und die Brautschau am byzantinischen Kaiserhof // Byz. 1965. Т. XXXV. S. 153).

Knös В. Ľhistoire de la littérature néogrecque. Stockholm, 1962. Р. 106.

Вопрос о соотношении в истории литератур сказки и романа далеко не однозначен. По мнению

В. Проппа, здесь ассимилируются и скрещиваются целые жанры, создаются очень сложные конгломера-
ты, в которые составные части входят как эпизоды. Таково же строение некоторых рыцарских романов,
которые сами, вероятно, восходят к сказке. Подобное сравнительное изучение — дело будущего
(Пропп В. Я. Указ. соч. С. 90.).

Подробнее об авторе см.: Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа. С. 82 и сл.

содержание .. 24 25 26 27 ..