Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 24

излечимого при умелом врачевании, а также тема огня — гибельного (у Хониата), но и источ-
ника страстных побуждений, желания (у Григоры). 

Эти образы вполне отражают мировосприятие историка и мыслителя, утверждавшего, 

что «в мире нет ничего постоянного и устойчивого и что дела человеческие, по Платону, это 
лишь игрушка в руках Бога, и в своем движении — вверх и вниз — они устремляют свой со-
вершенно непостижимый бег» (Greg. I. Р. 257.3—7). Упирая на нестабильность человеческих 
судеб,  Григора  убежден,  однако,  в  постоянной  возможности  перемен  к  лучшему  в  условиях 
бесконечного смешения вещей (Ibid. II. Р. 1013.20—1014.2), когда попавшему в гущу бедствий 
следует быть стойким, опираясь на разум (Ibid. II. Р. 1014.8—16). Однако индетерминизм че-
ловеческой воли все же ограничен у Григоры предопределенным общим ходом мировых собы-
тий,  вмешательство  индивидуума  может  быть  эффективным  лишь  при  благоприятных  стече-
ниях обстоятельств (Ibid. I. Р. 154.10—17, 23) 

20

. 

Пахимер с трудом воспринимает принципы свободы действий человека в жизни и об-

ществе.  Григора  же  развивает  гуманистический  тезис  о  силе  разума  человека,  способной  к 
преобразующей  общество  деятельности.  Такова  у  него  фигура  Феодора  Метохита,  который 
днем занят государственными делами, а ночью углублен в книги и научные рассуждения, от-
влекаясь  от  внешней  суеты (Ibid. I. Р. 272). «Образная  система  Григоры  тесно  связана  с  его 
провиденциалистской концепцией истории, с его историческим антидетерминизмом» 

21

. 

Григора пытается применить нормы Платона к современной ему действительности: то, 

что Платон развивал в теории, император Андроник II Палеолог воплотил в жизнь, и если бы 
Платон был жив, он обогатил бы свои идеи о государстве опытом Андроника и многое бы по-
заимствовал от него при создании идеальных законов 

22

. 

Входя в своеобразный ученый кружок при дворе Андроника II 

23

, Григора превозносит 

подобное неформальное общение людей, называя их сообщество «школой всяческих доброде-
телей», «гимназией эрудиции» (Ibid. I. Р. 327). Действительно, в этот период вновь, как и при 
первых Комнинах, на состояние интеллектуальной жизни оказывало большое влияние возрож-
дение придворных литературных салонов, где классическое образование было критерием уче-
ности,  а  риторика  обретала  практический  смысл,  обеспечивая  успех  в  общественной 
практике 

24

. 

Изображение  одного  из  героев  «Ромейской  истории»  претерпевает  по  ходу  развития 

событий трансформацию: храбрый, энергичный полково-{285}дец, друг автора, Иоанн Канта-
кузин после воцарения становится одиозной фигурой, врагом историка-гуманиста, заточившим 
его в монастырь. Действительно, друзья в молодости, принадлежавшие к одному кругу интел-
лектуалов-единомышленников,  обменивавшиеся  книгами,  сделались  со  временем  настолько 
непримиримыми  врагами,  что  Кантакузин,  обретя  власть,  поспешил  расправиться  с  бывшим 
другом. 

Однако  и  сам  Иоанн  Кантакузин (1295/6—1383), провозглашенный  василевсом  в 

1341 г., был  вынужден затем отречься от престола  и  удалиться в  монастырь, где  и писал  ме-
муары с целью оправдать себя и своих сторонников 

25

. При этом очевидна и полемическая за-

остренность его «Историй» против предшественников, сочинения которых были доступны экс-
императору. 

Представитель  столичного  аристократического  клана  крупных  землевладельцев 

26

,  он 

получил в юности прежде всего воинское образование. Приняв в междоусобиях Андроника II и 
будущего василевса Андроника III сторону последнего, великий доместик Иоанн Кантакузин с 
воцарением  молодого  монарха  обрел  необычайное  влияние.  Еще  в 1341 г.  венчанный  в  про-
винции  на  царство,  Иоанн  Кантакузин  затем  почти  шесть  лет  вел  настоящую  гражданскую 

                                                                          

20

 Moutsopoulos Ε. La notion de «kairicité» historique chez Nicéphore Grégoras // Byzantina. 1972. Τ. 4. 

Ρ. 203—213. 

21

 Каждан А. П. Указ. соч. С. 14. 

22

 Медведев И. П. Указ. соч. С. 17. 

23

 Bréhier L. Les empereurs byzantins dans leur vie privée // Revue Historique. 1940. Т. 188. Р. 193—217. 

24

 Ševčenko I. Op. cit. N 1. Р. 69 sq. 

25

 Прохоров Г. М. Публицистика Иоанна Кантакузина (1367—1371 гг.) // ВВ. 1968. Т. 29. С. 322 и сл. 

26

 Nicol D. М. The Byzantine Family of Kantakouzenos (Cantacuzenus), ca. 1100—1460. Α Genealogical 

and Prosopographical Study. Wash., 1968. Р. 35—103. 

войну  за  престол,  завершившуюся  вступлением  его  войск  в  Константинополь 

27

.  Впрочем, 

борьба  нового  василевса  с  приверженцами  династии  Палеологов  вскоре  возобновилась  и  за-
кончилась в 1354 г. при участии народных масс 

28

 свержением Иоанна Кантакузина, который 

провел  остаток  своей  продолжительной  жизни  в  монастырях  столицы,  Афона,  Пелопоннеса, 
участвуя иногда в дипломатических переговорах, терпя порой лишения и теряя родных 

29

. 

«Истории» Иоанна Кантакузина охватывают в основном период его активной полити-

ческой деятельности — с 1320 по 1356 г., касаясь спорадически и более позднего времени (до 
1362 г.). Провозглашая, подобно другим поздневизантийским историографам, принцип «исти-
ны»  как  закона  для  историка  (Cant. I. Р. 10.7; II. Р. 12.3; 368.21—369.3; 370.8; 450.2—9; III. 
Р. 8.6; 364.7—9), автор, скрывающийся под псевдонимом Христодул, на самом деле столь же 
далек от объективизированного рационализма Акрополита, сколь и от гуманистической урав-
новешенности в оценках Григоры. Кантакузин предельно субъективен; он сосредоточен на се-
бе, своих деяниях и замыслах. 

Чрезвычайно  интересны  результаты  анализа  лексики  Иоанна  Кантакузина:  наиболее 

частыми  являются  термины,  обозначающие  прибыль,  пользу,  денежную  выгоду  (κέρδος, 
λυσιτελεΐν), а также страх и обман 

30

. {286} 

Как литератор Иоанн Кантакузин следует стилю Фукидида, заимствуя подчас описания 

целых эпизодов, как, например, знаменитой чумы 1348 г. 

31 

Однако такая сюжетная «цитата» 

использована поздневизантийским историком так, что повествование актуализируется личным 
свидетельством автора — современника событий. 

Описание общеполитического положения империи, теснимой турками и сербами, зави-

симой от итальянцев, картина упадка экономики и финансов составляют фон, на котором ра-
зыгрывается борьба политических группировок 

32

. Пружиной многих политических движений 

автор считает человеческую зависть (φθόνος). 

Противниками Кантакузина  в его  борьбе  со  сторонниками  Иоанна V Палеолога  были 

не только приверженцы законного василевса (императрица Анна, Алексей Апокавк и др.), но и 
народ  (δη;˜μος) (Ibid. III. Р. 255.9—11; 284.23—285.2; 290.6—291.2; 304.17.—305.3; 305.23—
306.5): «Не только в Византии, но и в других городах толпы народа вверились новому василев-
су». «Народ» — одна  из  наиболее  активных  действующих  сил  в  «Истории»  Кантакузина 

33

 

(Ibid. I. Р. 518.20; III. Р. 277.16—17; ср.: I. Р. 476.20 и др.). Этот термин у него не просто «насе-
ление» (социально нейтральное). Он не тождествен в понимании историка и понятиям, обозна-
чающим «толпу» или «массу» (ο;’;  ´χλος — Ibid. II. Р. 12.22, или πλη;˜θος — Ibid. II. Р. 16.3—
4), а является социально-политической категорией (Ibid. I. Р. 271; II. Р. 176.10—11; III. Р. 34.7; 
ср. II. Р. 576. 8 сл.; II. Р. 545.2 сл.) 

34

. Народ у Кантакузина включает в себя как ремесленников, 

так и солдат и даже купцов; всех их объединяет враждебность к «динатам» в условиях соци-
ально-политического кризиса в империи и гражданской войны. По сравнению с произведения-
ми исторической мысли XI — начала XIII в., где (будь то у Пселла, Евстафия или Никиты Хо-
ниата) серьезное внимание уделяется подчас массовым движениям, труд Иоанна Кантакузина 
представляет новый этап в социально-политической конкретизации и терминологизации поня-

                                                                          

27

 Dölger F. Johannes VI Kantakuzenos als dynastisher Legitimist // Παρασπορά. Ettal. 1961; S. 194—207. 

28

 Франчес Э. Народные движения осенью 1354 г. в Константинополе и отречение Иоанна Кантаку-

зина // ВВ. 1964. Т. 25. С. 144 и след.; Matschke К.-Р. Fortschritt und Reaktion in Byzanz im 14. Jh. В., 1971. 
S. 197 ff. 

29

 Максимовић Л. Политичка улога Іована Кантакузина после абдакације (1354—1383) // ЗРВИ. 1966. 

Кн. 9. С. 121 и сл.; Nicol D. М. The Abdication of John VI Cantacuzene // BF. 1967. Bd. 2. S. 269—283. 

30

 Kazhdan A. P. ĽHistoire de Cantacuzène en tant qu’oeuvre littéraire // Byz. 1980, Т. 50. P. 294 sq. 

31

 Hunger Н. Thukydides bei Johannes Kantakuzenos. Beobachtungen zur Mimesis // JÖB. 1976. Bd. 25. 

S. 185;  Miller T. S. The Plague in John VI Cantacuzenus and Thucydides // Greek. Roman and Byzantine 
Studes. 1976. Vol. 17. Ρ. 393 sq. 

32

 Ср.: Teoteoi Т. La conception de Jean VI Cantacuzène sur ľétat byzantin, vue principalement à la lumière 

de son Histore // RESEE. 1975. Т. 13. Р. 167—185. 

33

  Weiß G. Joannes Kantakuzenos — Aristokrat, Staatsmann, Kaiser und Mönch — in der 

Gesellschaftsentwicklung von Byzanz im 14. Jahrhundert. Wiesbaden, 1969. S. 70 ff. 

34

 Ср.: Brǎtianu G. I. «Democratie» dans le lexique byzantin à ľépoque des Paléologues // Меmorial L. Petit. 

Bucarest, 1948. Р. 36. 

тия  «народ»: «социологизация»  исторического  мышления  становится  завоеванием  византий-
ского историзма XIV в. 

Стремясь  стабилизировать  внутриполитическое  положение,  Иоанн  Кантакузин,  под-

держивая  исихастов,  добился  официального  синодального  закрепления  победы  сторонников 
Паламы 

35

. Об этом немало сказано в историческом труде экс-императора. В оценках исихазма 

также  проявилось  идейное  различие  между  Кантакузиным  и  Григорой.  Платонизму  Григоры 
противостояла  приверженность  его  соперника  идеям  Аристотеля.  В  противоположность  Гри-
горе,  признававшему  власть  судьбы  (Тихи)  над  человеческими  судьбами,  не  исключающей, 
однако,  и  свободы  выбора, {287} Кантакузин  полностью  ставит  деятельность  человека  в 
зависимость от божественного Промысла, также сближая его с изменчивой Фортуной (Тихой). 
В его мемуарах нашел отражение тот кризис, в который все более втягивалась империя 

36

. 

Исторический труд Иоанна Кантакузина в сравнении с предшествующими и современ-

ными уникален. Его субъективизм состоит в искусстве поставить в центр повествования героя-
автора, его гомогенность — в умелом подчинении материала проводимой идее. Все здесь слу-
жит фундаментальной задаче: убедить читателя в искренности, честности, доброй воле писате-
ля-героя. 

Если говорить о  византийском гуманизме, то исторический труд Иоанна Кантакузина 

представляет собой еще одну эманацию этого явления как отражения эпохи кризиса византий-
ского  общественно-культурного  развития  «трагического XIV века» 

37

.  Однако  в  дальнейшем 

эти аспекты исторической мысли, сопоставимые с гуманистическим мировосприятием, не по-
лучили  достаточного  развития  в  византийской  историографии,  оставшись  лишь  частной  тен-
денцией в творчестве того или иного историка. 

Наряду с монографическими описаниями византийской истории в палеологовской Ви-

зантии  продолжали  развиваться  и  историографические  жанры  более  узкого  тематического 
диапазона. Так, история церкви была в начале XIV в. вновь осмыслена Никифором Каллистом 
Ксанфопулом.  Его  «Церковная  история»  доходила,  по-видимому,  по  крайней  мере  до  начала 
Х в. (сохранился регистр содержания последних пяти книг труда, доведенный до 911 г.). Сам 
же текст, сохранившийся в 18 книгах, оканчивается смертью императора Фоки (610 г.). Идея 
обобщения всемирного исторического процесса сводится здесь лишь к сфере церковной исто-
рии: описание Никифора Каллиста Ксанфопула охватывает весь «кафолический» мир церкви. 
Не исключено, что эта идея была заложена уже в неизвестном церковно-историческом источ-
нике  Никифора,  возникшем,  как  считают,  в  Х  в.  Тем  самым  формирование  «всеобще-
исторической»  концепции  христианской  церкви  следовало  бы  отнести  к  развитию  византий-
ской  исторической  мысли  в IX—Х  вв.  Важно,  однако,  то,  что  эта  идея  подхвачена  и  развита 
именно в XIV в., когда схизма с латинским Западом достигла своего завершения и церковное 
разъединение стало столь губительно сказываться на дальнейшем развитии европейской куль-
туры. 

Никифор Каллист Ксанфопул хорошо известен не только как церковный автор (он, со-

гласно  традиции,—  автор  Синопсиса  Священного  писания,  духовных  стихов,  парафразы  на 
чудеса  Николая  Мирликийского  и  др.),  но  и  как  светский  историк:  под  его  именем  известно 
«Взятие Иерусалима», продолжающее традиции подобных описаний в византийской историо-
графии предшествующей поры. 

Если  историко-церковные  повествования  палеологовской  Византии  воспроизводят  на 

новом  уровне  идеи  социокультурного  развития  прошлых  эпох,  то  византийская  историко-
географическая литература XV в. выступает с точки зрения развития исторической мысли как 
некое новое {288} явление по сравнению с предыдущим периодом. Это прежде всего и описа-
ние Ласкарисом Кананом своего путешествия в 1438—1439 гг. в Скандинавию и Прибалтику. 
Гипотетически  его  иногда  идентифицируют  с  Иоанном  Кананом — автором  описания  осады 
Константинополя войсками Мурада II летом 1422 г. В этом сочинении уже сформированы ос-
новные принципы позднепалеологовского историописания. 

                                                                          

35

 Meyendorff S. Inlroduction à ľétude de Grégoire Palamas. Р., 1959. Р. 130 sq. 

36

 Поляковская М. А. Димитрий Кидонис и Иоанн Кантакузин: (К вопросу о политической концепции 

середины XIV в.) // ВВ. 1980. Т. 41. С. 182; Она же. Общественно-политическая мысль Византии (40—
60-е годы XIV в.). Свердловск, 1981. С. 27 и след. 

37

 Weiß G. Op. cit. S. 2—3. 

В XV столетии  характер  и  тематика  византийской  историографии  существенно  меня-

ются.  Большинство  исторических  сочинений  этого  времени  создано  уже  после  падения  Кон-
стантинополя  в 1453 г.  и  под  непосредственным  впечатлением  от  этого  события.  Осознание 
причин и последствий этой катастрофы для греческого народа стало основной задачей мону-
ментальных полотен византийской историографии. Свое внимание историки концентрировали 
главным  образом  на  злободневных  политических  проблемах,  самой  жгучей  из  которых  была 
османская  агрессия.  Помимо  крупных  исторических  сочинений  (Дуки, Критовула,  Сфрандзи, 
Халкокондила),  о  которых  речь  пойдет  ниже,  в  исторической  литературе  поздней  Византии 
имеются  менее  значительные  локальные  хроники,  посвященные  осаде  Константинополя  вой-
сками  Мурада II (уже  упомянутый  Иоанн  Канан),  захвату  османами  Фессалоники  (Иоанн 
Анагност),  Флорентийскому  собору 1439 г. (Сильвестр  Сиропул)  и  падению 
Константинополя 

38

. Неизменно значительный вес в исторических трудах того времени, круп-

ных или локальных, занимает османская история, трактуемая в зависимости от политической 
ориентации  того  или  иного  автора  либо  как  триумфальное  шествие  завоевателей,  либо  как 
цепь трагических катаклизмов в судьбе христианских народов Юго-Восточной Европы. Исто-
рики этого времени в отличие от предшественников не были связаны со столичными литера-
турными салонами, за редким исключением не проявляли склонности к философским рассуж-
дениям и богословской полемике. В большинстве своем они были выходцами из провинциаль-
ных  кругов  греческой  знати.  Они  принимали  активное  участие  в  политической  жизни  разоб-
щенных византийских земель, разделяя все тяготы их бедственного положения. Подобная со-
причастность историческим событиям, ознаменовавшимся крушением империи и потерей мно-
гих духовных ценностей, казавшихся  на  протяжении  тысячелетия незыблемыми, не  могла  не 
отразиться на мировоззрении историков, придав в ряде случаев особую полемическую направ-
ленность их трудам. 

В этом отношении характерным памятником исторической мысли того  времени явля-

ется сочинение византийского писателя Дуки (ок. 1400 — после 1462) (Ducas. Р. 28—29). Грек 
из Малой Азии, которая задолго до его рождения попала под власть османов, он провел свою 
жизнь  при  дворе  итальянцев  генуэзского  подданства,  властителей  острова  Лесбос,  исполняя 
обязанности секретаря-переводчика и дипломата. Его дед Михаил происходил, по словам ав-
тора, из знатного рода Дук, был сторонником Иоанна VI Кантакузина и после его поражения 
был  вынужден  бежать  из  Константинополя  в  Эфес.  Очевидно,  семья  писателя  в  силу  житей-
ских  обстоятельств  не  смогла  возвратиться  в  столицу  и,  разделяя  участь  всех  эмигрантов, 
должна была поступить на службу к иноземцам: дед — к эмиру Айдына, а внук — сначала к 
правителю  Новой  Фокеи {289} Джованни  Адорно,  а  затем  к  хозяевам  Лесбоса — семейству 
Гаттелузи-Палеолог. 

Тема труда Дуки — история завоевании османами византийских земель и борьба с за-

воевателями  народов  Юго-Восточной  Европы.  Сочинение  соответствует  жанру  исторической 
хроники: события турецкой и византийской истории освещаются в хронологическом порядке с 
1341 по 1462 г. Отступления от этого принципа крайне редки — лишь при необходимости объ-
яснить причину какого-либо явления. Значительная часть труда посвящена описанию осады и 
штурма Константинополя и дальнейшей экспансии османов на Балканах, в Передней Азии и на 
островах Эгейского моря. Большая часть сочинения написана в 1453—1455 гг. Она обработана, 
производит впечатление завершенности: автор придерживался определенного плана, элементы 
которого  хорошо  скоординированы,  расположение  материала  диктуется  нормами  логики,  ис-
торик объясняет свои намерения, отсылает к предыдущему повествованию, к источникам ин-
формации; речи персонажей (с их аргументами и контраргументами) продуманны и не слиш-
ком  длинны.  Через  все  произведение  проходит  мысль  о  неминуемой  катастрофе  империи,  и 
писатель  стремится  выяснить  причины,  почему  Константинополь  оказался  поверженным. 
Скорбным,  проникнутым  искренним  чувством  плачем  по  городу,  представляющим  собой  пе-
реложение библейского плача Иеремии на падение Иерусалима, намеревался сначала Дука за-
кончить свою историю (Ducas. XLI), но, по его словам, победило желание продолжить повест-
вование  до  ожидаемой  им  гибели  династии  Османов  и  краха  их  злодеяний (Ibid. XLII. 14). 
Второй раздел сочинения носит иной характер: это беглые заметки хрониста, в которых, одна-

                                                                          

38

 Moravcsik Gy. Buzantinoturcica. 2. Aufl. В , 1958. Bd. I. S. 128—129, 159, 246—248, 320. 

ко,  изложенные  по  годам  события  передаются  гораздо  подробнее,  с  документальной  точно-
стью. 

Дука опирался в основном на собственные наблюдения и рассказы очевидцев, но был 

знаком и с сочинениями своих предшественников — Никиты Хонита, Иоанна Анагноста, Ни-
кифора Григоры, возможно, Иоанна Кантакузина. Он хорошо осведомлен как в античной ми-
фологии и истории, так и в богословских вопросах. В его повествование органически вплетены 
образы  Священного  писания,  цитаты  из  ветхозаветных  пророчеств,  псалмов,  евангелий.  Они 
всегда уместны, точны, немногословны, к ним он прибегает в наиболее драматических местах. 
Текст истории насыщен в то же время сравнениями, почерпнутыми из древнегреческой лите-
ратуры,  с  непременной  архаизацией  топонимов  и  этнонимов.  Точные  транскрипции  итальян-
ских, турецких, персидских, славянских и французских названий, терминов и выражений гово-
рят о знании автором нескольких языков. Употребление историком иностранных слов (для пе-
редачи которых греку не хватало ни букв, ни звуков) было знамением времени: находясь в тес-
ном общении с соседними народами, византийцы не могли не обогащать свою лексику заимст-
вованиями из чужих языков. Переходная эпоха  выразилась в  варваризации греческого языка, 
свойственной и литературе того времени. Манера изложения историка простая, естественная, 
эмоциональная,  по  выражению  Магулиаса — журналистская 

39

.  Характеристики  персонажей 

немногословны,  лишь  в  исключительных  слу-{290}чаях  даются  развернутые  описания  внеш-
ности или психологические характеристики героев. При этом Дука часто прибегает к послови-
цам, сравнениям из мира животных, каламбурам, острит и иронизирует. 

Манера  письма  Дуки  преимущественно  повествовательно-событийная.  Его  внимание 

сосредоточено в основном на событиях недавнего прошлого или на их причинах. Географиче-
ский ареал ограничен странами Средиземноморского побережья, Юго-Востока Европы, Малой 
Азии;  изредка  упоминаются  государства  Северной  и  Восточной  Европы,  Передней  Азии  и 
Кавказа.  Особенно  ценный  материал  его  труд  содержит  по  истории  становления  османской 
державы, ее взаимоотношений с тюркскими эмиратами, Византией и итальянскими колониями 
на Леванте. Особенности биографии и социального положения автора обусловили некоторые 
его  интересы  как  писателя:  Дука  сообщает  уникальные  сведения  о  разработке  и  технологии 
изготовления  квасцов  в  итальянских  владениях (Ibid. XXV. 4), он  дает  единственное  в  своем 
роде подробное описание — со слов очевидцев — социально-религиозной программы восста-
ния низов турецкого населения (1416 г.) (Ibid. XXI. 11—14) 

40

. Уже сам по себе интерес к про-

изводству и социальным вопросам — свидетельство появления в историографии нового исто-
рического ви;´дения. 

Много внимания уделяет Дука вопросу о заключении унии православной и католиче-

ской  церквей  на  Ферраро-Флорентийском  соборе 1439 г.  Автор  склонен  рассматривать  унию 
прежде всего как политическое соглашение, считая конфессиональные споры второстепенны-
ми. Дука уверен, что уния не задевает религиозного чувства, внутреннего мира человека, назы-
вает пустыми разногласия по обрядовым вопросам, оскорбительным отказ противников унии 
от  общения  с  ее  сторонниками.  Распри,  разжигаемые  монашеством  в  связи  с  унией  в  рядах 
православной  партии,  он  считал  в  сложившейся  обстановке  опасными  и  вредными.  Трезво 
оценивая  международное  и  внутреннее  положение  Византии,  писатель  полагал,  что  единст-
венно  возможным  выходом в  борьбе  с османами  является  союз с  Западом. Это было  вынуж-
денное латинофильство, вызванное  не меркантильными, а политическими мотивами. Призна-
ние возможности рациональными методами влиять на ход событий, убеждение в том, что че-
ловек — активное действующее лицо в истории, отличало мировоззрение Дуки от фатализма 
торжествовавших победу исихастов-паламитов. Историк осуждает их позицию непротивления. 
Ощущение морального упадка общества, сознание обреченности империи не вызывают у пи-
сателя  эсхатологических  настроений. Чувство безысходности  смягчено  надеждой  на  близкую 
гибель вслед за Палеологами династии осман (Ibid. XLII. 14). Вера в услышанное им предска-
зание на этот счет вселяла подобие оптимизма, а мечты о возмездии придавали ему силы в тя-
гостном труде описания османского могущества. 

                                                                          

39

  Doukas. Decline and Fall of Byzantium to the Ottoman Turcs // An annot. transl. of «Historia Turco-

Byzantina» by H. J. Magoulias. Detroit, 1975. Р. 40. 

40

 См.: Красавина С. К. Византийский историк Дука о восстании Берклюджи Мустафы // Общество и 

государство на Балканах в средние века. Калинин, 1980. С. 38—44. 

Несмотря на то что по долгу службы автору приходилось отстаивать перед османами 

интересы  западных  пришельцев,  к  которым  он  относился  весьма  критически 

41

,  он  сохранил 

сознание своей принадлежности к ви-{291}зантийскому миру. Дуку считают самым ортодок-
сальным  из  поздневизантийских  историков 

42

.  Ему  присуще  искреннее  уважение  к  византий-

ским  институтам, безусловная поддержка  государства  в  его отношениях  с церковью,  чувство 
превосходства ромеев перед другими народами, которых «Всевышний карает за выступления 
против империи» (Ibid. VI. 2). Однако идея богоизбранности ромеев в политической ситуации 
XV  в.  выглядела  уже  анахронизмом.  Во  всяком  случае,  Дука  передает  распространенное  во 
время османской осады пророчество о предстоящей гибели Константинополя как искупитель-
ной жертвы во имя спасения остальных христианских народов (Ibid. XXXVIII. 13). Иначе го-
воря, греки для автора — отнюдь не весь христианский мир, а только часть его. 

Видение мира историка основано на идее строгой моральной упорядоченности, на вере 

в  справедливость  Всевышнего 

43

.  Движущая  сила  истории — божественный  Промысл,  но  он 

соединяется в историческом сознании автора с признанием роли субъективного фактора в ис-
тории, с рациональным подходом в объяснении отдельных событий. По мысли Дуки, переме-
ны в исторической судьбе Византии — дело Провидения, но причины их — в столкновениях 
земных  интересов:  в  клятвопреступлении,  меркантильности,  отсутствии  единства,  политиче-
ской близорукости и т. п. 

Зачатки исторического прагматизма проявляются у Дуки не только во взгляде на исто-

рию как соединение усилий человека и божества, но и при рассмотрении религиозных вопро-
сов  в  политическом  ракурсе,  в  осторожном  отношении  к  устным  источникам,  критической 
оценке действий личности и социальных групп, надежде на возможность изменения хода дел 
усилиями людей. 

Еще более прагматический взгляд на историю демонстрирует современник Дуки писа-

тель Михаил Гермодор Критовул (? — после 1467), который родился и провел большую часть 
своей жизни на острове Имврос. Он был выходцем из известной и богатой семьи, что позволи-
ло видному гуманисту Чириако из Анконы, посетившему остров в 1444 г., назвать сопровож-
давшего  его  историка  знатнейшим  имвриотом  (Critob.  Р. 10). Критовул  являлся  автором  не-
скольких  богословских  сочинений.  Он  принимал  деятельное  участие  в  политической  жизни 
родины.  После  завоевания  Константинополя,  когда  архонты  и  правители  Имвроса  бежали  на 
более  отдаленные  острова,  историк  стал  во  главе  партии  конформистов.  В 1456 г.,  во  время 
экспедиции  военного  флота  папы  с  целью  возвращения  островов  Эгейского  архипелага  под 
власть  итальянцев,  он  возглавил  антилатинское  движение  и  вел  переговоры  о  сдаче  острова 
османам. После окончательного захвата турками островов в 1466 г. судьба историка не ясна. 
Вероятно, он перебрался в Константинополь: во время страшной чумы в городе летом 1467 г. 
он был там. Возможно, здесь он и получил заказ от султана описать историю его деяний. Ви-
димо, Мехмед остался недоволен сочинением Критовула, так как оно не получило распростра-
нения и долгое время оставалось неизвестным. {292} 

Труд Критовула состоит из пяти глав и охватывает период с 1451 по 1467 г. История 

снабжена двумя введениями: первое — в виде длинного письма-посвящения султану, из кото-
рого можно заключить, что произведение посылалось ему на просмотр; другое — в форме пре-
дисловия к сочинению, где автор сообщает о намерении написать в дальнейшем более раннюю 
историю османов, чтобы показать причины их превосходства над другими народами. Рукопись 
имеет  пропуски,  исправления  и  надписи  на  полях.  Написано  сочинение  сухо  и  однообразно, 
много общих фраз, заметно подражание Фукидиду в стиле и композиции, в архаизации языка. 
Мехмед II Завоеватель представлен мудрым правителем, любителем философии, покровителем 
наук  и  искусства,  защитником  торговли  и  мореплавания.  Критовул  восхваляет  его  заботы  о 
развитии кораблестроения, строительстве дорог и портов и т. п. Протурецкая ориентации авто-
ра  объясняется  близостью  историка  к  торгово-ремесленной  прослойке  греческой  знати 

44

,  со-

                                                                          

41

 Красавина С. К. Политическая ориентация и исторические взгляды византийского историка XV в. 

Дуки // Проблемы всеобщей истории. Казань, 1967. Т. 1. С. 269—270. 

42

 Turner С. J. G.. Pages from Late Byzantine Philosophy of History // BZ. 1964. Bd. 57, fasc. 2. S. 346—

373. 

43

  Красавина  С.  К..  Мировоззрение  и  общественно-политические  взгляды  византийского  историка 

Дуки // ВВ. 1974. Т. 34. С. 105. 

44

 Удальцова З. В. Предательская политика феодальной знати Византии в период турецкого завоева-

перничавшей  с  итальянскими  предпринимателями  и  патрициатом  в  борьбе  за  политическую 
власть на островах Эгейского моря. 

Однако  не  только  социально-политические  мотивы,  но  и  особенности  исторического 

мышления определили туркофильство писателя. Будучи широко образованным знатоком гре-
ческой культуры и философии, он рассматривал историю как диалектический процесс потерь и 
приобретений. В истории нет ничего неизменного: меняются государства, одни народы прихо-
дят на смену другим, ни один народ не может дважды править миром: сегодня власть была у 
ассирийцев, завтра она перейдет к мидянам и персам, затем к грекам и римлянам, наконец, к 
тюркам и т. п. (Ibid. Р. 37). Историк  решительно  возражает  тем, кто, подобно  Дуке, возлагал 
вину за гибель империи на народ: дурными и испорченными могут быть правители, но не на-
род. Критовул подчеркивал ответственность правителей за судьбу государства (Ibid. Р. 39), од-
нако цикличность исторической эволюции снимала идею политической и моральной ответст-
венности кого бы то ни было за катастрофу 1453 г. По мнению писателя, необходимо оставить 
упреки  в  адрес  ромеев  за  падение  империи,  ибо  оно  было  обусловлено  объективным  ходом 
дел, естественной закономерностью исторического процесса. Согласно Критовулу, правит ми-
ром Судьба (Тихи). Но понятие судьбы у автора ближе к ренессансному представлению о Фор-
туне,  нежели  к  средневековому  детерминизму.  Так,  прославляя  Мехмеда,  он  среди  черт  его 
характера (мужество, стратегический талант, военный опыт) называет доблесть и судьбу (Ibid. 
Р. 35— 37), что прямо ассоциируется с терминами вирту и фортуны у итальянских гуманистов 
того  времени.  Судьба — воплощение  непостоянства  и  непредсказуемости  хода  истории,  его 
стабильности и индетерминизма 

45

. 

К  жанру  исторических  мемуаров  можно  отнести  известное  сочинение  византийского 

сановника Георгия Сфрандзи (1401 — после 1477). Под этим именем фигурируют два произ-
ведения — так называемые «Большая» и «Малая» хроники Сфрандзи. Однако учеными XX в. 
доказано, что «Большая хроника», известная также, как «Хроника Псевдосфрандзи», представ-
ляет  собой  фальсификацию XVI в.,  искусно  выполненную  митро-{293}политом  Монемвасии 
Макарием Мелиссином 

46

. Что касается «Малой хроники», то она охватывает события 1413—

1477 гг., свидетелем которых был сам историк. Автор чрезвычайно точен в датировке фактов, 
указывает год, месяц, день, а иногда и время суток. Скорее всего, он вел дневниковые записи и 
использовал  их  при  работе  над  мемуарами.  Написаны  они  были  уже  в  глубокой  старости, 
больным человеком, спешившим увековечить события, в которых ему довелось принять уча-
стие.  Язык  сочинения  почти  разговорный,  без  всяких  следов  обработки.  Факты,  известные  и 
памятные  современникам,  даются  бегло  и  нечетко.  Мемуары  обрываются  неожиданно  на  не-
удачном походе османов на Навпакт и остров Святой Мавры летом 1477 г. 

Георгий Сфрандзи всю сознательную жизнь провел при императорском дворе. Он вос-

питывался вместе с будущим императором Константином XI Палеологом, поскольку дядя ис-
торика служил придворным воспитателем. Пользуясь исключительным расположением импе-
ратора Мануила II, он с 17 лет успешно продвигался по службе, выполнял весьма ответствен-
ные поручения. Но особое доверие оказывал ему последний император Константин XI. Еще до 
коронации  деспота Мореи  Константина Драгаша  Палеолога в качестве императора Сфрандзи 
занимал при его дворе крупные должности, получил титул протовестиария, принимал участие 
в  ряде  посольств.  Во  время  осады  Константинополя  он  находился  в  числе  людей,  наиболее 
близких императору, составлял в строжайшей тайне списки защитников города, вместе со всей 
семьей попал в плен и, пережив гибель детей в турецком плену, сумел выкупиться и поступить 
на службу к деспоту Мореи Фоме Палеологу. Последние годы жизни Сфрандзи провел в ски-
таниях, вымаливая скудные пособия у детей деспота Фомы, страдая от болезней и бедности. 

Мемуары Сфрандзи — живой и  яркий  документ эпохи. Полная превратностей  судьба 

писателя — свидетельство печальной участи того поколения, которому довелось пережить па-

                                                                                                                 

ния // ВВ. 1953. Т. 7. С. 108—115. 

45

 Turner С. J. G. Op. cit. S. 362. 

46

  Loenertz R. J. Autour du Chronicon Majus attribué à G. Phrantzès // Miscellanea G. Mercati. Città del 

Vaticano, 1946. Vol. 3. (Biblioteca apostolica vaticana. Studi e testi; Vol. 123). Р. 273—311; Красавина С. К. 
К  вопросу  византийской  историографии XV в. // Из  истории  балканских  стран;  Краснодар, 1975. 
С. 111—113. 

дение  Константинополя,  потерю  близких  людей,  бедствия  плена,  невзгоды  скитаний  на  чуж-
бине. 

На первый взгляд мировосприятие Сфрандзи традиционно для средневековой историо-

графии: он заверяет читателя в своей ортодоксальности (Sphr. XXIII. 2), излагает православный 
символ веры, критикует еретические учения (Ibid. XLV. 4), возносит молитвы к Богу. Чувству-
ется, однако, что религиозность автора во многом показная. Едва писатель переходит к интер-
претации земных дел, он обнаруживает расчетливый рационализм, прагматизм мышления. Так, 
рассуждая о целесообразности заключения унии с католической церковью, историк приводит 
аргументы чисто политического характера 

47

. Он заявляет, что не имеет ничего ни против ка-

толиков, ни против унии с ними, но союз с Западом привел к обострению отношений с осма-
нами,  которые  усмотрели  в  нем  угрозу  для  себя:  уния,  по  его  мнению,  спровоцировала  кон-
фликт  империи  с  османами.  Трезвый  практический  расчет  демонстрирует  Сфрандзи  и  при 
обосно-{294}вании  своего  проекта  бракосочетания  императора  Константина  Палеолога  со 
вдовой  султана  Мурада II сербской  княжной  Марой;  он  полностью  пренебрегает  соображе-
ниями морального и религиозного свойства, замечая, что помехи со стороны церкви легко уст-
ранимы, если дать деньги духовенству (Ibid. XXXI. 5). Даже свои отношения с Богом он пыта-
ется поставить на деловую почву: он умоляет Всевышнего продлить ему земные муки, чтобы 
при  жизни  очистить  душу  во  имя  спасения  на  Страшном  суде.  Сфрандзи  рассматривает,  как 
видно, житейские страдания в качестве своеобразной страховой платы за грядущее спасение 

48

. 

То же стремление строить отношения с Богом на «договорных началах» проявилось и в ноте 
разочарования  автора  тем,  что,  несмотря  на  обеты,  посты  и  молитвы  константинопольцев  во 
время осады и штурма города, Всевышний не спас Константинополь — «по какой причине, я 
не знаю и люди не ведают» (Ibid. XXXVI. 14). 

Совсем  иной  характер  носит  творчество  Лаоника  Халкокондила  (ок. 1423 — после 

1487) 

49

,  наиболее  популярного  историка XV в.  Его  сочинение  сохранилось  в 26 списках,  из 

которых 5 рукописей  датируются  концом XV в. 

50

  История  Халкокондила  написана  между 

1466 и 1480 гг., состоит из 10 книг и охватывает время с 1298 по 1463 г., дополнения к истории 
касаются событий 1484—1487 гг. 

Историк  происходил  из  знатной  афинской  семьи.  Его  отец,  проиграв  в  политической 

борьбе,  эмигрировал  в  Морею,  брат  Димитрий  был  известен  как  гуманист,  имевший  связи  с 
Виссарионом  Никейским.  Сам  Лаоник  с  молодых  лет  отличался  высокой  образованностью. 
Чириако из Анконы, встретившись с ним в 1447 г. в Мистре, считал юношу очень сведущим в 
латинской  и  греческой  словесности.  Молодые  годы  Лаоник  провел  в  Морее,  возможно  путе-
шествуя с целью изучения разных стран и народов. Особенно усердно вплоть до глубокой ста-
рости Лаоник занимался филологией. Он, вероятно, преподавал ее. Когда в 1460 г. Пелопоннес 
захватили османы, Халкокондил либо вернулся в Афины, либо, как многие византийские ин-
теллектуалы, перебрался в Италию или на Крит. 

Главное  содержание  труда  историка  сформулировано  в  заглавии  более  поздних  спи-

сков XVI в.— «Летопись Николая Халкокондила о том, откуда пришли властители турок, об 
их  делах  и  подвигах  вплоть  до  подвигов  великого  властителя  Мехмеда».  Автор  использовал 
сочинения своих предшественников, возможно, и тюркские источники, рассказы купцов и ди-
пломатов,  письма  и  документы.  Географический  ареал  его  истории  весьма  широк,  охватывая 
почти все государства Европы, и содержит информацию о крупных европейских городах, упо-
минания о странах Ближнего Востока и Индии. История не закончена. Имеются лакуны, почти 
отсутствует  хронология.  Композиция  сочинения  чрезвычайно  свободна,  автор  постоянно  от-
клоняется  от  основной  линии  изложения,  отсюда  неизбежные  повторы.  Спокойное  повество-
вание  часто  прерывают  вставные {295} эпизоды  в  виде  законченных  рассказов.  Иногда  они 
сходны  по  тематике  с  итальянской  новеллистикой  Возрождения  (сатиры  на  трусость  и  алч-
ность монахов, семейные истории об изменах и наказаниях жен). В них осуждаются человече-

                                                                          

47

 Красавина С. К.. Византийские историки Дука и Сфрандзи об унии православной и католической 

церкви // ВВ. 1965. Т. 27. С. 147—150. 

48

 Turner C. J. G. Op. cit. S. 346. 

49

 Существуют более 23 транскрипций родового имени (или прозвища) историка, см.: Греку В. К во-

просу о биографии и историческом труде Лаоника Халкокондила // ВВ. 1958. Т. 13. С. 198—199; Весела-
го Е. Б. Еще раз о Лаонике Халкокондиле и его историческом труде // ВВ. 1958. Т. 14. С. 190—192. 

50

 Веселаго Е. Б. Историческое сочинение Лаоника Халкокондила // ВВ. 1957. Т. 12. С. 201—205.