Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 22

тели византийской культуры, как видим, инстинктивно тянулись к идеалу просвещенной мо-
нархии.

Возрождение жанра политик, в рамках которого протекало «реформационное» движе-

ние в Византии, включавшее в себя экономические воззрения и идеи византийских гуманистов,
вызвало  к  жизни  столь  своеобразную  систему  взглядов,  как  учение  о  наилучшем  государст-
венном устройстве Георгия Гемиста Плифона. Правда, те главы трактата «Законы», в которых
была изложена вся его «политическая экономия» (судя по оглавлению, это были частично вто-
рая и  главным образом  третья книги  «Законов»), утрачены. Однако возможность  составить  о
содержащихся  там  идеях  довольно  четкое  представление  имеется,  так  как  сохранились  речи
Плифона, в которых он предлагал реформы, направленные на оздоровление экономики Визан-
тийской империи и улучшение функционирования государственного аппарата (PG. Т. 160. Col.
866; {261} ΠΠ. IV. Ρ. 113—135)

. Государство Плифона — это сугубо автаркическое сообще-

ство, экономика которого обособлена от экономики других стран и основана на земледелии, с
трехчленной (как и полития Платона) социальной структурой (трудящийся класс, собственни-
ки средств производства, государственный аппарат), т. е. государство, в котором согласно ре-
цептам Платона до минимума сведены товарно-денежные отношения, ликвидированы деньги и
все денежные платежи заменены натуральным налогом. Это государство, в котором нет места
таким паразитическим группам населения, как монашество, а общественный доход распреде-
ляется по закону  социальной справедливости  (κατα;` το;` δίκαιον), т. е. соответственно  реаль-
ному вкладу, который вносит та или иная социальная группа в создание общественного богат-
ства (а оно  всегда  мыслится Плифоном как сугубо «вещественное» богатство, как плоды зем-
ли — οι;‛  ε;’κ  γη;˜ς  καρποί — или  более  широко — как  результат  сельскохозяйственной  дея-
тельности).

На эти положения плифоновской «политической экономии», восходящие в общем и

целом к платоновской традиции, у Плифона наслоились сугубо средневековые представления
о собственности и сословной принадлежности. Вместе с тем, однако, он высказывал весьма
прогрессивные для того времени идеи о труде непосредственных производителей материаль-
ных благ как основе жизни общества, как основном источнике общественного богатства (этот
тезис без достаточных оснований расценивается некоторыми учеными как доказательство за-
рождения у Плифона трудовой теории стоимости)

, о средствах производства как необходи-

мом  и  самостоятельном  компоненте  в  создании  общественного  богатства,  о  земле  как  сфере
приложения труда, арене трудового процесса и т. д. Для своего времени Плифон высказал по-
истине  радикальные  идеи,  хотя  и  под  покровом  античных  реминисценций,  а  его  симпатии  к
трудящемуся человеку, красной нитью проходящие через  все его труды, призывы как можно
лучше  относиться  к  непосредственным  производителям («этим  всеобщим  кормильцам»),  за-
щищать  их,  наконец,  выдвижение  их  на  первое  место  в  иерархии  сословий,  на  которые,  по
мысли Плифона, должно делиться общество (на второе поставлены воины, освобожденные от
налогов и обязанные защищать государство, и на третье — правители и чиновники), — все это
резко выделяет Плифона даже из среды его собратьев-гуманистов, которые в своем рафиниро-
ванном  интеллектуалистском  снобизме  в  высшей  степени  отрицательно  относились  к  народ-
ным массам. В целом же и в Византии носители передовой идеологии понемногу начинают в
духе  времени  «рассматривать  государство  человеческими  глазами  и  выводить  его  естествен-
ные законы из разума и опыта, а не из теологии»

Идея монархии как наилучшей формы правления большинством византийских авторов

противопоставляется тирании как нежелательному варианту единодержавия. В «Слове против
архонтов, беззаконно дерзающих {262} в отношении святынь» Николай Кавасила последова-
тельно развивает эту тему, представляя в качестве полярных образов истинного архонта и ти-
рана. Тогда как первый «не оскорбляет законы и свободу подданных... совершает благодеяния
в отношении подчиненных... уважает в них людей» (Cabas. P. 25), тиран заинтересован только

См. рус. пер. Б. Т. Горянова: Георгий Гемист Плифон. Речи о реформах // ВВ. 1953. Т. 6. С. 386—

414.

Spentzas S. Ρ. Αι;‛ οι;’κονομικαι;` και δημσιονομικαι;` α;’πόψεις τοΰ Πλήθωνος. Αθη;˜ναι, 1964. Σ. 47—

51.

Маркс К; Энгельс Φ. Соч. 2-е изд. Т. 1. С. 111; ср.: Медведев И. П. Идея обществеиного договора в

эпоху Ренессанса и ее античные корни (в связи с книгой Пьера Брюнеля) // Античное наследие в культу-
ре Возрождения. М., 1984. С. 136—140.

в собственной выгоде, угнетает подданных, попирает закон (Ibid. Р. 25.1—4). Феодор Метохит,
подобно многим другим авторам, также считает тиранию худшим из зол, ибо неограниченная
власть дает основу для проявления высокомерия и наглости такого рода правителя. Тираны,
согласно Метохиту, оставляют после себя только развалины (Theod. Metoch. Misc. Col. 638—
642)

Под тираном византийские писатели понимали не только неугодного монарха, но и

правителя более низкого ранга, для политического поведения которого в рамках его государст-
венной  должности  характерны  проявления  деспотизма.  По  мнению  Николая  Кавасилы,  вред-
ные для общества архонты не могут править городами и должны нести уголовную ответствен-
ность (Cabas. Р. 25. 12—15; 23). Эти обвинения Кавасилы можно поставить в один ряд с выво-
дами его современника Алексея Макремволита: «Правитель государства... должен был принять
решение, угодное Богу, и изгнать из правительственного дворца тех, кто не заботится о своих
подданных» (Al. Makr. Dial. P. 210. 14—16). Однако, поставленные рядом, эти выводы не сле-
дует  понимать  как  социально  равнозначные.  Критические  сентенции  Николая  Кавасилы  на-
правлены на защиту тех представителей верхов общества, кто располагал значительной част-
ной  собственностью.  Слова  же  Алексея  Макремволита,  взятые  в  контексте  «Диалога  между
богатыми и бедными», звучат в духе призыва, вложенного автором в уста городской бедноты:
«Дайте нам наше» (Ibid. Р. 214. 12). Но и радикально звучащее заявление Алексея Макремво-
лита не является чем-то экстраординарным в истории политической мысли — оно вполне со-
гласуется со средневековым учением о божественных основах императорской власти.

Содержащееся в произведениях поздневизантийских писателей противопоставление

достойного архонта тирану позволяет также выявить социальный смысл той свободы поддан-
ных, за которую ратует наряду с другими Николай Кавасила: «Как может существовать власть
без свободы, выше всего почитаемой людьми?» (Cabas. Р. 26. 1—2). Ответ Кавасилы на этот
вопрос вносит коррективы в его собственное понимание свободы: «Если никто не может быть
себе господином, если архонты обладают неограниченной властью, если любое упоминание о
государстве влечет за собой боязнь потери имущества, кто тогда заинтересован в приобрете-
нии денег, кто будет ремесленником, земледельцем, купцом, зная, что все приобретенное дос-
танется другим?» (Ibid. Р. 26. 8—12). Свобода, таким образом, — это свобода собственника
прежде всего

Рассуждения писателей-аристократов относительно необходимости заботы василевса о

подданных и их свободе замыкаются на желании обрести некоторую независимость от монар-
ха для представителей верхов общества, которые находились вблизи от трона и грелись в лу-
чах импера-{263}торских благодеяний. Лишь немногим из тех, кто стремился к реализации
гуманистического идеала просвещенной монархии, ситуация при дворе напоминала худшую
форму зависимости. Первый министр императора Димитрий Кидонис, сетуя по поводу царив-
шей при дворе пустой болтливости и угодничества (Cydon. Corresp. Ep. № 114, 6—10), так оце-
нивал положение государственных деятелей: «Мы ... из-за государственных дел ведем жизнь,
какой бы не был удостоен ни один раб, в то время как нас вводят в заблуждение, что мы, якобы
свободные, оспариваем первое место между собой» (Ibid. Ер. N 72, 17—18).

Отраженное в поздневизантийской литературе осознание неравнозначности подданных

василевса  в  зависимости  от  занимаемого  ими  места  на  общественной  лестнице  корректирует
поздневизантийскнй  идеал политической гармонии, созвучный  представлениям о социальной
гармонии.  Жители  города  или  общества  в  целом  рассматриваются  Григорием  Паламой,  Ди-
митрием Кидонисом как соотечественники, сородичи, братья. Всякое проявление социальных
неурядиц в связи с этим квалифицируется как беззаконие и аномалия. О восставшей Фессало-
нике  Григорий  Палама  писал: «Город  сам  с  собой  воюет,  сам  себя  поражает,  своими  ногами
топчет  себя,  своими  руками  раздирает  себя,  своими  криками  хулит  себя» (PG. Т. 151. Col.
12D—13А).  Однако,  признавая  необходимость  единства  братьев-сограждан,  Димитрий  Кидо-
нис  рисует  идеал  социума,  построенного  (как  у  Фомы  Магистра  в  его  трактатах  «Περι;`

Raybaud L-P. Le gouvernement et ľadministration centrale de ľempire byzantin sous les premiers

Paléologues (1258—1354). Р., 1968. Р. 36—37.

Следует учитывать и правовой аспект поднимаемой Кавасилой проблемы: сложность различения

частноправовых, и публичноправовых функций, что зачастую приводило к обвинениям в адрес государ-
ства в покушении на права частных лиц.

βασιλείας» и «Περι;` πολιτείας»)

в соответствии с аристотелевской аксиомой «правитель — и

управляемые». Город, в котором «одни повелевают, а другие повинуются», есть для него про-
явление  гармонии  общественного  устройства: «подчиненные  отдают  правителям  почести  и
налоги в ответ на их добродетель и попечение о низших; правители же проявляют о тех, кто им
подчинен, постоянную  заботу и  попечение...» (Ibid. Т. 154. Col. 1188В). Низшую ступень об-
щественной лестницы занимают, по мысли писателей-аристократов, те, кто составляет чернь,
толпу,  отличающуюся  бессмысленной  жестокостью  и  неблагодарностью  в  отношении  благо-
деяний, оказанных ей лучшими людьми общества. Григорий Палама, осуждая зилотское вос-
стание, особенно досадует по поводу того, что «лучшие люди... пали, а низшие люди и ремес-
ленники  захватили  власть» (Ibid. Т. 151. Col. 13А).  Димитрий  Кидонис,  выступивший  с  пуб-
личной речью по поводу фессалоникского восстания 1345 г., объявляет истинно справедливы-
ми лишь те отношения господства и подчинения, которые имели место в городе до восстания
(Ibid. Т. 109. Col. 645C).

Ратуя за братство соплеменников, византийские писатели противопоставляли друг дру-

гу неоднородные в социальном отношении группы населения, признавая особые достоинства и
права «лучших». Идея политической и социальной гармонии, выраженная в давней традиции
рассматривать общество как единый организм, служила пропаганде классового мира. Григорий
Палама в гомилии «Об общем замирении» взывал к жителям вчера еще мятежного города: «...
мы единое тело во Христе, Павел нас заверил словами: „Вы тело Христово, а порознь — чле-
ны“. Тело одно, но членов у него много, и члены тела, хотя они и многочисленны, составляют
единое тело» (Ibid. Т. 151. Col. 12В). Алексей Макремволит {264} доводит эту мысль до логи-

Файл byz3_265.jpg

Император Мануил II Палеолог

ческого завершения: «...нужда также неизбежна в мироздании, как необходимы основные час-
ти тела» (Al. Makr. Dial. P. 213, 28—29). Тем не менее византийская публицистика XIV в. по-
ставила проблему отношений между классами.

Как уже отмечалось, важнейшей составной частью политической культуры поздневи-

зантийского общества было отношение к официальной политической доктрине, оформившейся
в  период  расцвета  Византии.  Римская  идея pax Romana трансформировалась  в  Византийской
империи  в  теорию  христианской  империи,  объединявшей  всю  ойкумену  под  эгидой  нового
Рима — Константинополя.  В  соответствии  с  основным  тезисом  этой  концепции  василевс,
имеющий  власть  ε;’κ  Θεοΰ,  являлся  главой  христианского  мира  в  границах orbis terrarum

Поздневизантийская политическая идеология отводила Константинополю в этом сообществе
христианских государств особую роль. Экономии* в честь императора, «главы ойкумены», и в
адрес Константинополя, нового Рима, продолжали традиции предшествующего времени. Кон-
стантинополь именовался «театром ойкумены», «оком и сердцем всей земли»

. Столица им-

перии, ставшая «вторым», или «новым», Римом, наследуя авторитет древнего Рима, укрепляла
его тем, что была очагом христианства. Император именовал себя «непоколебимым столпом
всех крещеных, защитником догматов Христа»

. Иоанн Кантакузин в письме великому князю

московскому Си-{265}меону заявлял: «Да, империя ромеев, так же как и священная великая
церковь божья, есть... источник всякого благочестия, учитель законов и освящения» (ММ. I.
N CXVIII. Р. 263). Патриарх Филофей в письме 1370 г. именовал себя «отцом всех христиан,
где бы они ни жили» (Ibid. N CCXVV. Р. 51).

Иосиф Вриенний, признавая, что в его время (начало XV в.) «империя ортодоксов ста-

ла столь маленькой, что ее господство ограничивается городом императора, который к тому же

Pertusi А. Ор. cit. p. 34.

Treitinger О. Die oströmische Kaiser- und Reichsidee nach ihrer Gestaltyng im höfischer Zeremoniell.

Darmstadt, 1956; Karayannopoulos I. S. ‛Η πολιτικη;˜ θεωρία τω;˜ν βυζαντινω;˜ν // Byzantina. 1970. Τ. 2. Ρ.
37—61; Obolensky D. The Byzantine commonwealth. Eastern Europe, 500—1453. L., 1971; Медведев И. П.
Империя и суверенитет в средние века (на примере истории Византии и сопредельных стран) // Пробле-
мы истории международных отношений. Л., 1972. С. 412—424; Beck H.-G. Res Publica Romana. S. 379 ff.

* Так напечатано. Видимо, опечатка, следует читать «энкомии».— Ю. Ш.

Fenster E. Laudes Constantinopolitanae. München, 1968. S. 328 u.

Соколов П. Русский архиерей из Византии. Киев, 1913. С. 338.

постоянно осаждаем со всех сторон», утверждает, однако, что «везде упоминается один патри-
арх вселенной, который в Константинополе, и только один император, который в литургии»

В адресованном Андронику II и Михаилу IX сочинении Максима Плануда «Васили-

кос»  содержатся  все  компоненты  концепции  вселенской  империи.  Согласно  Плануду,  визан-
тийцы — это  победоносные,  не  терпящие  поражений  римляне,  распространившие  свое  влия-
ние на всю ойкумену. Древнейшей родиной императора Михаила IX является древний Рим на
Тибре,  а  новый — Константинополь,  царица  городов,  являющаяся  «от  природы  владычицей
мира»

. «Бесспорно, идеальнейшим и прекраснейшим центром всей ойкумены, который наша

держава избрала для господства над другими народами», называет Константинополь и Феодор
Метохит

, а его знаменитый ученик Никифор Григора пышет гневом и возмущением против

императрицы  Ирины  (урожденной  Иоланты  Монферратской),  называя  ее  куртизанкой  и  бес-
стыдной проституткой за то, что она — «неслыханное дело! — хотела, чтобы ее сыновья (т. е.
три сына Андроника II — Иоанн, Феодор и Димитрий. — Авт.) правили не в соответствии с
монархическим принципом, следуя древнему обычаю ромеев, а на латинский манер, поделив
между собой города и земли ромеев так, чтобы у каждого из ее сыновей была своя территория,
выделенная  ему  в  качестве  владения,  передаваемая  от  отца  к  сыну  по  праву  наследования  в
соответствии  с  законами  частной  собственности...  Будучи  по  происхождению  латинянкой  и
получив его от латинян, она хотела ввести этот обычай и у ромеев» (Greg. I. Р. 233)

В памятниках поздневизантийской панегирической литературы (таких, как «Импера-

торская статуя» Никифора Влеммида, сочинения Григория Кипрского и Мануила Оловола) по-
прежнему культивируется замкнутость традиционной политической концепции империи как
«corpus politicum mysticum»

. Утрата империей своих былых владений рождала мысль об

«имперской  реконкисте»,  которая  особенно  отчетливо  выражена  в  письме  Виссариона  Кон-
стантину Палеологу. Восхваляя успехи Константина в отвоевании византийских территорий на
Пелопоннесе и в континентальной Греции, Виссарион советует этому «новому Агесилаю» пе-
реправиться затем с лакедемонянами в Азию и восстановить старую {266} империю (П. П. IV.
P. 36). «Героический  национализм»  Плифона  также  прекрасно  уживается  у  него  с  понятием
«римская империя», а тот факт, что его реформы относились к Пелопоннесу, а не к Византий-
ской империи в целом, объясняется его желанием сильнее заинтересовать правительство в ук-
реплении Пелопоннеса, что, по мысли Плифона, должно было стать предварительным услови-
ем для отвоевания былых владений. «Принятие мер по благоустройству Пелопоннеса,— гово-
рит он,— будет иметь немалое значение  для безопасности и благополучия великого  города»,
т. е. Константинополя (PG. Т. 160. Col. 825 В).

Подчеркивая постоянные элементы «имперской идеологии» в мировоззрении визан-

тийцев того времени, следует признать, что их политический идеал уже не был в полной мере
тождествен традиционной византийской политической доктрине: «Он изменился, и это отрази-
лось прежде всего в самом понимании истории Римско-Византийской империи. Так, Метохит,
например, первым из писателей XIV и XV вв. стал усматривать в Византии не последнюю фазу
в исторической схеме мира, как того требовала каноническая традиция, а просто одну из импе-
рий, подверженных всеобщему закону зарождения и разрушения. Как и другие литераторы, он
был еще горд византийской цивилизацией, включавшей в себя античную греческую культуру,
ибо для него, как и для писателей Никейской империи, византийцы были той же крови, что и
древние греки. Сомнения в превосходстве византийской цивилизации стали проявляться не-
сколькими десятилетиями позже его смерти»

Dieten J.-L. van. Politische Ideologie und Niedergang im Byzanz der Palaiologen // Zeitschrift für

Historische Forschungen. 1979. Bd. 6, H. 1. S. 5.

Westerink L. C. Le Basilikos de Maxime Planude // BS. 1967. Τ. 28. Ρ. 62, l. 538—540; Ρ. 63, I. 541—

580.

Hunger H. Reich der neuen Mitte: Der christliche Geist der byzantinischen Kultur. Graz; Wien; Köln,

1965. S. 7.

Barker J. W. The problem of appanage in Byzantium during the Palaiologan period // Byzantina. 1971.

Vol. III. P. 105—106.

PertusiA. Op. cit. P. 32—33.

Ševčenko I. Theodore Metochites, the Chora and the intellectual trends of his time // The Kariye Djami /

Ed. P. A. Underwood. Princeton, 1975. Vol. IV. P. 56.

Начиная с середины XIV в. византийские писатели уже «не уединялись в башне из сло-

новой кости своих учений»

. Внутренняя ситуация в стране вызывала настороженность, опа-

сения или разочарование современников. Димитрий Кидонис, характеризуя положение в стра-
не в 40-е годы XIV в., не находил других слов, кроме как συμφορά, ε;’; ´χθρα, φθορά, πόλεμος,
τραΰμα, τραγωδία. Счастье и благополучие страны византийские авторы относили теперь к да-
лекому прошлому либо к будущим временам. Беды страны в глазах современников были свя-
заны с  народными восстаниями, междоусобиями,  постоянной  борьбой за  власть, неблагопри-
ятной  ситуацией  при  дворе.  Разрушительные  действия  толпы,  стремящейся  подорвать  уста-
новленный  свыше  и  веками  поддерживаемый  порядок,  рассматривались  Димитрием  Кидони-
сом и многими из тех, кто был равен ему по положению, как одна из главных причин бедст-
венного положения страны.

Сложность внутриполитической ситуации в стране действительно определялась беско-

нечными междоусобиями, характерными для рассматриваемого  периода в истории Византии,
который  можно  определить  как  стадию  политической  раздробленности,  когда  сепаратистски
настроенные силы успешно конкурировали с центральной властью и придворными группиров-
ками. Шла борьба между императором и его соправителем, между претендентами на импера-
торский трон, между желающими занять высокий пост и уже его имеющими. Во многом отра-
жая  настроения  средних  слоев  населения,  Алексей  Макремволит  писал  в  плаче  «На  разру-
{267}шение св. Софии от многократных землетрясений»: «Не были ли мы напрочь уничтоже-
ны беспорядком и смутой и взаимными истреблениями? Не были ли из-за этого наши деревни
и города опустошены и покинуты их жителями?» (Al. Makr. Thren. 37—39). Оценка внутрипо-
литической ситуации, данная аристократом Николаем Кавасилой в сочинении «Благочестивой
Августе о проценте», созвучна сказанному Макремволитом: «Я называю бурей то время, когда
императоры  находились  в  ссоре,  когда  города  снедались  распрями,  пренебрегали  согласием
между собой, когда был обнажен меч против законов и руки христиан обагрились кровью со-
отечественников» (Cabas. Panég. P. 274. 39—275. 3). В оценке социальной обстановки оба эти
автора далеки друг от друга, но острое недовольство отсутствием в стране политического по-
рядка объединяло представителей различных слоев. Характеризуя ситуацию при дворе, Алек-
сей  Макремволит  рисует  картину  вражды  и  наушничества,  вкладывает  в  уста  богатых  сле-
дующие жалобы: «... вы не знаете гнева правителей по отношению к нам, коварства и вражды,
равных нам, ползучей зависти против имеющих большой успех!» (Al. Makr. Dial. P. 212. 20—
22).

Пройдет еще около 50 лет, но внутриполитическое положение в стране не изменится.

Междоусобия и борьба за власть в стране станут хронической болезнью Византии, порожден-
ной особенностями ее социального развития, отсутствием в стране сложившегося городского
населения, которое могло был стать союзником императорской власти в борьбе с феодальным
сепаратизмом и консервативной бюрократией. Димитрий Кидонис в 1391 г. описывает полити-
ческое положение при дворе примерно теми же словами: «Продолжает господствовать старое
зло, которое причинило общее разорение. Я разумею раздоры между императорами из-за при-
зрака власти... Внутри же — восстания граждан... считающих друг друга самыми важными в
императорских дворцах, и ссоры, и раздоры из-за первенства, и у каждого стремление, если бы
он смог, завладеть всем одному-единственному...» (Cydon. Corresp. Ep. N 442.51—56). Димит-
рий Кидонис, сам не раз высказывавшийся в духе доктрины ойкуменизма, поставил под со-
мнение политическое, идейное и нравственное достоинство столицы: «Где право? Где закон?
Где забота о науках? Где обучение богословию? Где, по крайней мере, видимость добродете-
ли? Это ли город, которым мы очень гордимся?» (Idem. Apol. I. Р. 374. 57—59).

Отношения церкви и светской власти являются одним из важных показателей характе-

ра  средневекового  государства.  Исходя  из  господствовавшей  в  Византии  доктрины  ойкуме-
низма,  следовало  бы  ожидать  отражения  в  политической  мысли  рассматриваемого  времени
тезиса об особо значимом положении церкви в стране. Но если обратиться к первой «Аполо-
гии» Димитрия Кидониса, то становится очевидным, что наряду с императорским достоинст-
вом Константинополя он отрицает и его духовный престиж. Современниками было ясно, что
забота  о  пастве  не  составляла  главную  цель  патриарха.  Все  его  усердие,  согласно  Кидонису,
было  обращено  на  то,  чтобы  угодить  императору  и  удержаться  у  власти.  Патриарх  не  имел

Dieten J.-L. van. Op. cit. S. 12.

возможности решать даже самые ничтожные вопросы: «Если же он осмеливается ответить или
порицает кого-либо из клира, или привлекает к ответственности кого-либо из кабатчиков, или
прини-{268}мает самое пустяковое решение, не кажущееся целесообразным императору, тот-
час же начинается хождение в императорский дворец заинтересованных лиц и обнаруживает-
ся, что патриарх совсем неправомочен, хотя он и ссылается на Евангелие, апостолов, все кано-
ны и законы» (Ibid. Р. 373.27—38). Даже признавая долю преувеличения в этих словах Димит-
рия Кидониса, можно сделать вывод о том, что положение церкви и ее главы (константино-
польского патриарха) не отвечало тому идеальному образу, который отводился им в доктрине
ойкумены.

Отношения церкви и государства на протяжении поздневизантийского периода не ос-

тавались неизменными. В потоке политических событий XIV — первой половины XV в. зна-
чимость действий императора и патриарха зависели как от конкретной ситуации в стране в ка-
ждый отдельный момент ее истории, так и от личных качеств глав государства и церкви.

Периоды распрей, сотрудничества, лидерства императора или патриарха в политиче-

ских  делах  сменяли  друг  друга.  И  если  в  сочинениях  представителей  поздневизантийской
церкви  отражена  мысль  о  главенстве  церкви  (например,  у  патриарха  Афанасия I, который
обосновывал примат церкви перед государством, необходимость императора подчинять свою
деятельность интересам церкви, активно работать во имя удовлетворения этих интересов), то в
памятниках  политической  мысли,  принадлежавших  перу  светских  авторов,  превалировал  вы-
вод о падении престижа церкви как внутри империи, так и в христианском мире в целом.

В поздневизантийское время оба опорных столпа фундамента концепции ойкуменизма

— тезисы об акте основания нового Рима и его главенстве среди других столиц мира — «ока-
зались подгнившими». Писатели эпохи не только констатировали наличие внутреннего дис-
комфорта в империи, но и видели разрыв между пропагандировавшейся идеей вселенского
владычества Византии и ее реальной ролью в международных делах.

Византийская империя вынуждена была в течение первой половины XIV в. постоянно

лавировать между сербами, болгарами, итальянцами, турками. С середины XIV в. отношения с
османами станут определяющими во внешней политике империи. Это определяло и многочис-
ленность сюжетов и сентенций в литературных сочинениях, так или иначе освещавших наибо-
лее «больной» для империи вопрос — об отношениях именно с турками. Никифор Григора так
комментировал историю Ромейской империи при Палеологах: «...если рассказывать о всех по-
бедах  турок,  показалось  бы,  что  не  историю  мы  пишем,  а  тянем  жалобную  песнь» (Greg. I.
Р. 141.18—19). Эти слова созвучны плачу, принадлежащему перу Алексея Макремволита: «Не
были  мы  сыновьями  агарян  преданы  разве,  как  овцы?...  Не  они  ли  совершали  набеги  на  всю
нашу землю и опустошали ее? Не населяли ли они наши прославленные и почитаемые города,
с жителями которых, ранее пребывавшими в благополучии и не изведавшими зла, они обраща-
лись  как  с  рабами?  Не  были  ли  мы  по  всей  земле  подвергнуты  пленению?  Не  были  ли  из-за
этого  наши  деревни  и  города  опустошены  и  покинуты  жителями?» (Al. Makr. Thren. 30 sq.).
Для времени Макремволита это было было не столько констатацией реальных событий, сколь-
ко обращенным к современникам предвидением неблагоприятной перспективы в развитии ви-
зантийско-турецких  отноше-{269}ний.  И  действительно,  ближайшие  десятилетия  показали
стремительность реализации завоевательных планов турок

Однако для поздневизантийской политической мысли характерна неоднозначность

оценки  «турецкого  вопроса».  Как  известно,  многие  политические  деятели  рассматриваемого
периода не только не гнушались использовать военную силу турок в своих целях, но и считали
такого рода соглашения с ними наиболее верным средством в решении сложных политических
ситуаций. Особенно часто использовал турок в качестве союзников Иоанн Кантакузин. Поле-
мические  сочинения,  написанные  им  и  направленные  против  ислама (PG. Т. 154. Col. 372—
692), не мешали ему вступать в самые близкие контакты с турками. Именно о таких методах
решения  политических  конфликтов  и  писал  Димитрий  Кидонис: «Всякий  понимает:  кому  из
двоих  (борющихся  за  власть.—  Авт.)  варвар  окажет  поддержку,  тот  и  возобладает» (Cydon.
Corresp. Ep. N 442). Несмотря на все старания патриарха Афанасия I задержать процесс исла-
мизации и устранить угрозу православию в захваченных турками восточных районах империи

Werner E. Die Geburt einer Grossmacht — die Osmanen (1300—1481). Ein Beitrag zur Genesis des

türkischen Feudalismus. Vierte Auflage. Weimar, 1985. S. 169—183.

(причем вопреки прозападной точке зрения патриарх обосновывал идею опоры на собственные
внутренние силы империи, побуждая проводить активный политический курс и призывая к
священной войне — πόλεμος ι;‛ερός — против ислама)

, в политической мысли палеологов-

ского времени все больше получала отражение позиция, легшая в основу платформы турко-
фильства. Согласно этой позиции, владычество турок не принесет ущерба христианской вере в
силу их религиозной лояльности. Иоанн Кантакузин ответил папскому легату Павлу по поводу
его сочувствия христианам, вынужденным жить среди турок: «Я не считаю их всех, как ты го-
воришь, нечестивыми, но думаю, что многие из них лучше и благочестивей многих из живу-
щих в здешних землях...» (Кант. Беседа. 333. 23).

Примирительное отношение к туркам отражено и в сочинениях Григория Паламы, апо-

логета мистики, человека, оказавшего огромное влияние на общественное мнение и являвше-
гося в какой-то мере идеологом тех кругов, которые были связаны с действиями сепаратистски
настроенной знати. Побывав в плену у турок, он — якобы со знанием дела — особо подчерки-
вал в своих сочинениях этой поры, что турки не посягают на свободу вероисповедания других
народов

Даже Алексей Макремволит, видевший реальные политические последствия турецкой

экспансии, считал возможным оправдывать турок, признавая их бóльшую, нежели у христиан,
религиозность и нравственное превосходство (Al. Makr. Logos. 2. 37v—38r). Несомненно, на
позицию Макремволита, писателя, ближе всех стоявшего к средним слоям населения столицы,
оказало воздействие широкое общественное мнение, сформированное под впечатлением пове-
дения латинян на завоеванных в результате Четвертого крестового похода византийских зем-
лях. Неприятие {270} господства латинян («братьев-христиан») приводило к пассивности на-
селения перед угрозой турецкого завоевания: представлялось предпочтительнее испытать гнев
со стороны нечестивых, чем стать жертвами христиан-латинян.

Преимущественное внимание лишь к одной линии в оценке поздневизантийскими пи-

сателями внешнеполитической ситуации — византийско-турецким отношениям — свидетель-
ствует  о  том,  что  официальная  политическая  доктрина  великодержавности  уже  не  могла  не
встречаться  современниками  весьма  скептически.  Несмотря  на  мощное  звучание  хора  энко-
миастов, возвеличивающих авторитет империи, реалии внешней политики Византии заставля-
ют  верить  тем  немногим  авторам,  которые  порой  осмеливались  вопреки  традиции  высказать
публично иное мнение. Прежде всего здесь следует назвать Димитрия Кидониса, первого ми-
нистра трех византийских императоров — Иоанна V Палеолога, Иоанна VI Кантакузина и Ан-
дроника IV Палеолога. Наряду с проофициальными и проправительственными заявлениями он
в ряде писем, адресованных близким людям, и в нетрадиционном по своему сугубо критиче-
скому духу сочинении «Апология I» скинул пелену с придворной витиеватой вежливости и с
являвшегося  нормой политического  поведения, сознательно  ориентированного на следование
канону

. Кидонис открыто заявил, что в международных отношениях давно уже властвуют не

византийцы, а турки (Cydon. Apol. Р. 374.42—43). Как сами императоры, так и их подданные
постоянно пользуются помощью турок и готовы перейти в их лагерь (Ibid. Р. 374. 46—50). Те
из соседних государств, которые раньше входили в орбиту влияния Византии, давно служат ее
врагам (Ibid. Р. 374. 51—52). Только те, кто не способен разобраться в сложившейся междуна-
родной обстановке, кто «по невежеству, как говорят, пригоден лишь для того, чтобы пасти
коз» (Ibid. Р. 374. 53—54), по старой памяти еще тянутся к Византии.

Однако, несмотря на все просчеты и явные неудачи во внешней политике, Византия по-

прежнему оставалась верна позиции великодержавности, называя соседей варварами и не при-
нимая их в расчет («подобно ослам и быкам» — Ibid. Р. 365. 77—80) при оценке политической
ситуации на Балканах и в Малой Азии.

Дух официальной идеологии, несмотря на то что время от времени высказывались кри-

тически звучащие оценки в ее адрес, пронизывал политическое сознание византийцев. Димит-

Барабанов Н. Д. Идейно-политическая борьба в Византии на рубеже XIII—XIV вв.: (По данным

писем патриарха Афанасия I): Дис. ... канд. ист. наук. Горький, 1982 (машинопись). С. 174—175.

MeyendorH I. Introduction à ľétude de Gregoire Palamas. Р., 1959; Р. 170; Philippidis — Braat A. La

captivité de Palamas chez les Turcs: dossier et commentaire // TM. 1970. Т. 7.

Kianka F. The Apology of Demetrius Cydones: A Fourteenth-Century Autobiographical Source // EB.

1980. Vol. 8. Р. 57—71; Поляковская М. А. «Апология I» Димитрия Кидониса как памятник обществен-
ной мысли XIV в. // Общественное сознание на Балканах в средние века. Калинин, 1982. С. 20—37.

рий Кидонис писал о сохранении к середине XIV в. прежних канонов соизмерения значимости
подданных империи и всех других народов: «Наши по-прежнему придерживались старого де-
ления и делили всех людей на две группы — на греков и варваров» (Ibid. Р. 365. 77—80). Ве-
ками  воспитываемое  и  активно  поддерживаемое  правящими  кругами  высокомерие  византий-
цев и в последний период жизни империи искусственно подогревалось если не истинной рос-
кошью, то  внешней эффектностью церемоний  приема  послов, выходов  императора по празд-
ничным дням, а также средствами массовой (по {271} меркам средневековья) пропаганды —
преамбулами хрисовулов, идеализированными  изображениями  императоров на монетах  и  пе-
чатях, увеличением в поздний период размеров золотых печатей (за счет снижения содержания
золота), привешиваемых к императорским документам

. Однако внешнеполитические акты в

поздневизантийское время теряют некоторые из хрисовульных атрибутов, текст договора на
иностранном языке пишется не внизу, как было ранее, а рядом с греческим текстом, в догово-
рах усиливается элемент двусторонности. Но, наряду с этим, структура жалованной грамоты
до конца не изживается; внешнеполитические акты сохраняют форму милости, оказанной им-
ператором

Одним из устойчивых элементов византийской политической культуры является пат-

риотизм. ‛Η Πατρίς во все времена византийской истории была объектом наивысшего восхва-
ления. Порожденная греко-римской традицией тема родины, любви к родной земле, долга пе-
ред своей страной не сходила со страниц византийских сочинений до самых последних дней
жизни империи

. Эта тема не только питалась уважением к основной константе античной

идеологии, но и порождалась каждодневной тревогой за будущее родины. Византийский пат-
риотизм был ориентирован преимущественно на официальную теорию ойкуменизма

. В ос-

нове его по-прежнему лежало осознание принадлежности к великому народу. Превосходство
византийцев-римлян над другими народами веками не подвергалось сомнению. Никифор Гри-
гора с гордостью противопоставлял достоинство римлян несовершенству языка, культуры,
традиций варваров, например сербов (Greg. I. Р. 379. 17—18). Признание особой избранности
ромеев по сравнению с другими народами является «общим местом» византийской литерату-
ры.

Как уже отмечалось, в палеологовскую эпоху византийцы называли себя не только

римлянами, но и эллинами. Последнее название постепенно вытесняло первое. Хотя офици-
ально византийское государство именовалось империей ромеев, византийцы стали склоняться
к признанию себя греками прежде всего вследствие желания отмежеваться от современных им
жителей Рима, расположенного по другую сторону Ионического моря

. Лишь позднее, в

XV в., в идее эллинизма стали звучать отголоски только еще начавшегося формироваться са-
мосознания будущей греческой нации. Георгий Гемист Плифон писал: «Мы — эллины по про-
исхождению, о чем свидетельствует наш язык и отцовское воспитание» (PG. Т. 160. Col.
821В)

. Но не следует видеть в этом заявлении Плифона концентрата оформленного грече-

ского самосознания. Эллинизм Плифона был {272} одновременно и вариантом примера живу-

Файл byz3_273.jpg

Знаки Зодиака.
Греческая рукопись из Бодлейанской библиотеки.
Конец XIV в.

{273}

Dölger F., Karayannopulos I. Byzantinische Urkundenlehre: Die Kaiserurkunden. München, 1968.

S. 40—45 u. а.

Медведев И. П. Договор Византии и Генуи от 6 марта 1352 г. // ВВ. 1977. Т. 38. С. 161—172.

Irmscher J. Griechischer Patriotismus im 14. Jahrhundert // XIV

Congrès international des études

byzantines. Résumés, Communications. Bucarest, 1971. Р. 26; Закржевская О. Г. Концепция патриотизма
Никифора Григоры (к вопросу о «греческом патриотизме» XIV в.) // АДСВ. 1977. Вып. 14. С. 85—95;
Поляковская М. А. Понимание патриотизма Димитрием Кидонисом // АДСВ. 1980. Вып. 17. С. 45—52.

Ahtweiler Η. Ľidéologie politique de ľEmpire byzantin. Р., 1975. Р. 51.

Beck H.-G. Reichsidee und nationale Politik im spätbyzantinischen Staat. S. 92.

Nikolau Th. St. Αι;‛ περι;` πολιτείας και;` δικαίου ι;’δέαι τοΰ Γ. Πλήθωνος Γεμιστοΰ. Θεσσαλονίκη, 1974.

Σ. 100, 102.

содержание .. 20 21 22 23 ..