содержание .. 21 22 23 24 ..

Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 23

чести античных традиций: «С тех пор, как помнят люди, эллины всегда населяли эту страну, и
никто другой не жил здесь до них» (Ibid. Col. 824A)

Но как бы ни называли себя византийцы — римлянами или греками, их патриотизм но-

сил очевидный оттенок великодержавности. Непризнание полноценности любого из варваров
— вот оборотная сторона византийского патриотизма. Даже Никифор Григора, представляю-
щий немногочисленную когорту прогрессивно мыслящих ученых, высказался в духе традици-
онного понимания патриотизма: «Разве не мудрец был тот, кто провозгласил себя блаженным
за то, что родился эллином, а не варваром?» (Greg. I. Р. 383. 9—10).

Димитрий Кидонис, сломав в «Апологии» все каноны выражения патриотического

долга, предвидел, что он, по всей вероятности, не будет понят соотечественниками

. Но ре-

альная ситуация вынудила его произнести слова, которые более, нежели многочисленные ди-
фирамбы в адрес василевса и столицы, соответствовали конкретной политической обстановке
в стране: «Родина горда и не терпит, чтобы кто-то из граждан смел противоречить ее мнени-
ям... Поскольку я ее гражданин, она принуждает говорить заодно с ней» (Cydon. Apol. Р. 400.
94—97).  Согласно  Кидонису,  непомерное  словоблудие  энкомиастов  может  сослужить  лишь
плохую службу родной стране. Истинный гражданский долг состоит отнюдь не в бесконечных
похвалах  в  адрес  отчизны,  а  в  реальном  желании  помочь  ей  в  трудную  минуту.  Эта  мысль
очень  четко  отражена  в  «Апологии»: «Я  называю  (долгом)  хорошего  гражданина  не  только
стремление преумножить делами честь города, но и заботу о том, чтобы он не приобрел дур-
ной славы...» (Ibid. Р. 396. 52—54). Почитая родину самым святым из всего, что имеет человек,
будучи готовым встать на ее защиту в случае войны (Ibid. Р. 400—401), Кидонис видит пользу
для родной страны в том, чтобы порой с ней не согласиться, если она стоит на неверном пути
(«...желающие  слушаться  только  родины  в  действительности  умерщвляют  ее  неуместным
угодничеством» — Ibid. Р. 401.23—24). Он  отмечает  в  «Апологии»,  что  любовь  к  отчизне
должна быть разумным чувством. Восхваляя родину, нельзя поносить остальные народы, пре-
ступая  этим  справедливость. Автор сочинения глубоко убежден, что  есть  предел  выражению
слепой любви к родине: «...я обещаю быть слугой отчизне; но если она требует предпочтения
перед Богом и истиной, я спрашиваю ее, нужно ли ей оказывать такую услугу, которая прино-
сит вред и ей, и мне самому» (Ibid. Р. 400. 12—15).

Позиция Димитрия Кидониса свидетельствует, что к середине XIV в. официальная по-

литическая доктрина дала трещину. Появление приведенных мнений о сущности патриотизма
было не просто индивидуальной позицией Кидониса: жизнь диктовала изменение внешнепо-
литического курса политики страны. И хотя суть доктрины продолжала жить как в официаль-
ных заявлениях и церемониале, так и в политическом сознании, попытки утвердить контакты с
другими народами подтверждали своевременность выступления Димитрия Кидониса, видев-
шего намного дальше, чем его современники. {274}

Перемены в соотношении политических сил в Юго-Восточной Европе ставили Визан-

тию перед необходимостью пересмотра своих позиций в отношении тех, кто по традиции име-
новался варварами. Это отразилось, например, в изменении официальной титулатуры госуда-
рей, с которыми василевс вступал в политические контакты

. Так, если отношения византий-

ского императора с турецким правителем с середины XIV в. вплоть до 1421 г. были зафикси-
рованы в придворной иерархии

, то в 30—40-е годы XV в. турецкий правитель считался уже

не сыном отца-императора, а его другом

. Этот пример свидетельствует о том, что реакция

византийского правительства на изменения в реальной расстановке сил на внешнеполитиче-
ской арене была крайне замедленной, сдерживаемой многовековой традицией, закрепленной в
политическом сознании десятков поколений.

Конкретная политическая ситуация принципиально изменила положение Византии в

международном мире: ей нужно было теперь просить о помощи, а не оказывать покровитель-

См. об этом: Медведев И. П. Византийский гуманизм. С. 126—130.

Поляковская М. А. Понимание патриотизма Димитрием Кидонисом. С. 45—52.

Dölger F. «Familie der Könige» im Mittelalter // Byzanz und die europäische Staatenwelt. Darmstadt.

1964. S. 39. Anm. 8.

Matschke К. Р. Die Schlacht bei Ankara und das Schicksal von Byzanz: Studien zur spätbyzantinischen

Geschichte zwischen 1402 und 1422. Weimar, 1985. S. 51—56.

Медведев И. П. К вопросу о принципах византийской дипломатии накануне падения империи.

С. 137—139.

ство, как бывало некогда. В силу этого тезис официальной концепции, противопоставлявший
ромея варвару, стал постепенно подвергаться корректировке. Показательно в этом плане раз-
витие отношений с итальянцами.

В империи издавна сложилось несколько презрительное отношение к итальянцам как к

торговцам, кабатчикам, морякам. Димитрий Кидонис, критически оценивая эти настроения,
писал: «...если кто-то говорил о латинянах, представлялись паруса, весло и то, что суша полу-
чает с моря...» (Ibid. Р. 364. 3—40). Алексея Макремволита, как и многих представителей наро-
да, возмущало то, что презренные латиняне, допускавшие непристойности с точки зрения пра-
вославия в своих богослужениях, богатели за счет византийцев (Makr. Logos. 144.12—145.2;
148.19—27).

Лишь немногим из образованных людей империи было дано понять значение культур-

ного подъема, характерного для итальянских городов XIV—XV вв. Реальной оценке мешали
как религиозные разногласия, так и привычка считать себя единственными хранителями и ис-
тинными почитателями наследия древних авторов. Одним из немногих, кто смог понять значи-
тельные преимущества итальянцев в области знания греческой философии, был Димитрий Ки-
донис. Его политическая позиция определялась во многом увлечением западной культурой.

Занимая пост первого министра императора, Димитрий Кидонис решил в отличие от

многих других политических деятелей изучить язык своих постоянных партнеров по различно-
го рода переговорам и столкновениям. Чисто практические цели изучения латинского языка
привели его к увлечению трудами западных авторов, и он занялся их переводами

. Кидонису

неоднократно приходилось бывать в Италии. Осозна-{275}вая, что препятствием к взаимному
пониманию являются прежде всего религиозные вопросы, он много сил потратил на объясне-
ние того, что у византийцев и латинян даже в этой сфере больше общего, нежели различного.
Священное писание как источник веры и православных и католиков должно было, по Кидони-
су, создать «гармонию обеих группировок» (Cydon. Apol. Р. 367. 49—368. 52—53). Он считал
по меньшей мере неразумным, что признание или непризнание филиокве в течение столько
долгого времени порождало рознь среди христиан.

Провозглашая необходимость взаимопонимания между ромеями и латинянами, Димит-

рий Кидонис стремился устранить пропасть между этими народами и убедить соотечественни-
ков в их близости к латинянам

. Вполне понятно, что позиция «месадзона» не могла не вы-

звать противодействия, ибо к середине XIV в., как уже упоминалось, доктрина ойкуменизма,
несмотря  на  неудачи  империи  на  всех  фронтах,  еще  продолжала  процветать.  Под  предлогом
дурного  влияния  латинских  трудов  на  молодежь,  которая  скоро  объявит  «все  отечественное
устаревшим»  и  устремится  к  иностранному,  позиция  Димитрия  Кидониса  стала  предметом
осуждения в кругах придворных вельмож. Пропагандируемая Кидонисом идея необходимости
ближе узнать соседей была объявлена предательской. Он оказался в центре всевозможных пе-
ресудов: «Не только в кулуарах, но и вокруг уже говорили, что я злоумышляю против общей
веры  и  стремлюсь  опрокинуть  установленное» (Ibid. Р. 365.67—69), «я  подвергался  многим
нападкам, не только скрытым, но и явным, и не со стороны случайных людей, сила которых
только в том, чтобы сказать дурно, но и тех, кто мог бы ощутимо навредить и лично, и через
друзей, и с помощью влиятельных при дворе лиц» (Ibid. Р. 387. 79—83). Общественное мнение
придворных  кругов  было  сориентировано  на  поддержание  незыблемости  прежней  политики
великодержавности.  Только  единицы  осознавали,  что  подобное  направление  в  решении  меж-
дународных проблем бесперспективно и, более того, опасно.

Несмотря на то что в позиции Димитрия Кидониса можно усмотреть ряд положитель-

ных моментов с точки зрения развития политического сознания, в целом она была лишь вари-
антом латинофильства. Собственно говоря, с Димитрия Кидониса и начала оформляться в па-
леологовской Византии эта группировка, стремившаяся получить для империи помощь со сто-
роны западных государств. Подобного рода ориентация не была новым явлением в политиче-
ской жизни страны. Начиная с 1054 г., когда христианская церковь оказалась разделенной на

Rackl M. Die griechische Übersetzung der Summa theologiae des hl. Thomas von Aquin // BZ. 1923—

1924. Bd. 24, H. 1—2. S. 48—60; Kianka F. Demetrius Cydones and Thomas Aquinas // Byz. 1982. Т. 52.
Р. 265—286.

Поляковская М. А. Общественно-политическая мысль Византии (40—60-е годы XIV в.) Сверд-

ловск, 1981. С. 65—69.

две части, время от времени слышались голоса в пользу необходимости объединения братьев-
христиан. Хотя эти мнения воплощались обычно в идее унии церквей, речь шла прежде всего
об отношениях православных и католиков в политической сфере. Идея унии была, по сути де-
ла, идеологической вуалью, прикрывавшей развитие политических связей Византии как с рим-
ским папой, так и с западными странами в целом.

Новый импульс прозападной ориентации был дан в 60-е годы XIV в., когда резко ос-

ложнилось внешнеполитическое положение Византии. Турки угрожали уже не границам, а са-
мой  столице  империи.  В 1361 г.  они {276} взяли  Дидимотику,  в 1362 г.—  Адрианополь.  На
этом  неблагоприятном  для  Византии  политическом  фоне  объявление  Урбаном V намерения
перенести папскую резиденцию из Авиньона в Рим демонстрировало усиление международно-
го  авторитета  престола  св.  Петра.  Глава  католического  мира  для  большего  упрочения  своего
положения после многих десятилетий «авиньонского пленения» был не прочь объединить под
эгидой Рима и восточнохристианскую церковь. Византийское правительство усмотрело в этой
позиции папы гарантию  предоставления военной помощи Византии со стороны западных го-
сударств

; Димитрий Кидонис представлял тех немногих, кто начал склоняться к признанию

приоритета (в том числе и политического) не восточнохристианской, а именно западной церк-
ви над всей ойкуменой. Кидонис писал в 1353 г.: она «первенствует над всеми народами
вплоть до Гадиры» (т. е. Кадиса), вершит власть над Галлией, Испанией и Германией на севе-
ре, которые, как говорят, числом превосходят всех остальных христиан, вместе взятых. Она
распространяется на запад до океана и дает законы людям больших островов... Она посылает
учителей истинного богословия вплоть до границ ойкумены, во всем законодательствует отно-
сительно божественных и человеческих сочинений, таким образом, она повсюду стала прита-
нием мира и мудрости, матерью-повелительницей по отношению ко всем» (Ibid. Р. 372. 90—
95; 373. 11—15).

Однако реальная ситуация вопреки обещаниям папы складывалась не в пользу Визан-

тии. Практическую помощь империи стремился оказать только король Кипра Петр I, но воз-
можности его были крайне ограниченны. Переговоры с Венгрией не дали желанных результа-
тов по созданию объединенного войска западных государств. Самые крупные из европейских
государств — Франция и Англия — уже несколько десятилетий пребывали в состоянии затя-
нувшейся Столетней войны. Переговоры же в Венгрии были поставлены под прямой контроль
со стороны папы; условием будущего крестового похода против турок Урбан V ставил переход
греческого народа в католичество

. Европейский мир не осознавал в полной мере ту опас-

ность, которая может последовать для народов Центральной и Юго-Восточной Европы в слу-
чае поражения империи. Вопрос об унии оттеснял на задний план задачи сохранения мира и
безопасности в Европе в условиях натиска со стороны османов.

Папская канцелярия отправила письма греческому народу и отдельным лицам (сыновь-

ям императора, императрице Елене, Иоанну Кантакузину, патриархам константинопольскому
и иерусалимскому), склоняя их к союзу с римской церковью. Понимая, что переход в католи-
чество может подтолкнуть и убыстрить подготовку общего войска для отпора наступлению
османов, пролатински настроенные византийцы пришли к выводу о неизбежности этого шага.
Католиками стали Димитрий Кидонис и Иоанн Ласкарис Калофер

. {277}

Им, а также позднее Михаилу Стронгилу и претору Константинополя Иоанну были на-

правлены папой благодарственные письма в связи с пониманием ими значения церковного
союза

. В 1369 г. была проведена процедура принятия Иоанном V Палеологом римского сим-

вола  веры.  Как  известно,  однако,  все  попытки  заручиться  помощью  Запада  оказались  безус-
пешными.  Даже  Димитрий  Кидонис  жаловался  одному  из  своих  западных  корреспондентов:
«Франки  ограничиваются  в  благотворительности  лишь  речами,  посланиями  и  обещаниями.

Катанский А. История попыток к соединению церквей греческой и латинской в первые четыре ве-

ка по их разделению. СПб., 1868. С. 219—227.

Halecki О. Un Empereur de Byzance à Rome: Vingt ans travail pour ľunion des églises et pour la défense

de ľEmpire ďOrient 1355—1375 // Travaux Historiques de la Société des sciences et des Lettres de Varsovie.
Warschau, 1930. Vol. 8, N 5. P. 363—364; Wirth Р. Die Haltung Kaiser Johannes V bei den Verhandlungen mit
König Ludwig I von Ungarn zu Buda im Jahre 1366 // BZ. 1963. Bd. 56. H. 2. S. 271—272.

Loenertz R..-J. Les recueils de lettres de Démétrius Cydonès. Città del Vaticano, 1947. Р. 111.

Halecki О. Ор. cit. Р. 363—364, 368.

Дошло до того, что турки, язвительно смеясь, спрашивают, сообщал ли кто-нибудь что-либо о
крестовом походе» (Cydon. Corresp. Ep. N 93. 47—60).

Византия находилась в состоянии глубокого политического упадка в течение всего по-

следнего столетия ее истории. Неустойчивость социально-экономического положения, крити-
ческие  ситуации во внешнеполитической сфере, невозможность  создать  надежную политиче-
скую  коалицию  против  турок  в  условиях  разобщенности  балканских  государств,  переживав-
ших  стадию  политической  раздробленности,—  все  это  поддерживало  постоянное  кризисное
состояние империи. Представители высшей аристократии зачастую занимали открыто капиту-
лянтскую позицию

. Разногласия между латинофилами, туркофилами и группировкой право-

славного духовенства, боровшегося с теми и с другими, но не занявшего собственной патрио-
тической позиции, направленной на консолидацию всех сил, а, напротив, насаждавшего рознь,
к концу XIV — началу XV в. приобрели, как представляется, политический характер.

В этот период территория Византии и балканских государств становилась не только

плацдармом развертывания османской экспансии, но и объектом действия политики католиче-
ских государств, использовавших различные методы, направленные на еще большее разобще-
ние и без того не сложившегося блока православных государств (поддерживая, например, не
латинофильскую, как следовало бы ожидать, а православную группировку или туркофилов на
территории империи и других балканских государств)

После договора, заключенного в Галлиполи в 1403 г. и последовавшего за разгромом

султана  Баязида  войсками  Тимура  в  битве  при  Анкаре,  в  Византии  на  недолгое  время  вновь
оживились  политические  настроения,  связанные  с  планами  в  духе  ойкуменизма,  но  они,  не-
смотря  на  некоторые  проявления  общей  стабилизации  империи  в 1403—1422 гг.

, не могли

оказаться прочными. С осадой столицы империи султаном Мурадом II в 1422 г., открывшей
заключительный этап османской экспансии

, вновь активизировались те политические силы,

которые ориентировались на получение поддержки извне. Когда же в 1431 г. турки захватили
Фессалонику, второй по значимости город после Константинополя, идея унии церквей снова
стала популярной. Борьба за и против унии составляла главное содержание политической жиз-
ни империи. {278}

Вопрос о соединении западной и греческой церквей приобрел в 30-е годы XV в. в зна-

чительной  степени  политический  характер,  хотя  по-прежнему  предметом  споров  оставались
догматические  вопросы.  Сочинения  участников  дискуссий  Виссариона  Никейского,  Марка
Эфесского,  Сильвестра  Сиропула,  Георгия  Схолария  и  других  представителей  поздневизан-
тийской  общественной  мысли  отражали  основной  идейный  фон  политической  жизни  этого
времени.  Кульминацией  борьбы  между  группировками  латинофилов  и  православных  стал
Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг.

Полтора года ожесточеннейших споров меж-

ду членами греческой делегации на соборе

свидетельствовали о том, что трагичность внеш-

неполитического положения Византии оказалась тем фактором, который определил исход об-
суждения вопроса об унии. Однако ее неэффективность заставила тех, кто на соборе поддер-
жал необходимость ее заключения, вновь встать на позиции православной группировки. Геор-
гий Схоларий, ученик главы православных Марка Эфесского, перешел нa собоpe на сторону
латинофилов, аргументируя свою позицию мотивами политического характера, прежде всего
необходимостью защищать родину в трудный для нее момент. Однако по возвращении в им-
перию Георгий Схоларий вновь перешел в православие, поняв, по всей вероятности, бессмыс-

Удальцова З. В. Предательская политика феодальной знати Византии в период турецкого завоева-

ния // ВВ. 1953. Т. 6. С. 93—121.

Цветова Б. А. Паметна битка на народите: Европейският югоизток и османского завоевание —

края на XIV и първата половина на XV в. Варна, 1979. С. 93, 97, 106, 128, 287.

Matschke K.-P. Ор. cit. S. 142—238.

Werner E. Op. cit. S.243—249 u. a.

Удальцова З. В. Борьба партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заклю-

чении унии // ВВ. 1950. Т. 3. С. 106—132; Она же. Жизнь и деятельность Виссариона Никейского // ВВ.
1976. Т. 37. С. 80—88.

Décarreaux S. Les Grecs à Ferrare pour le Concile de ľUnion des églises ďaprès les mémoires de

Syropoulos // Revue des études Italiennes. 1962/63. Vol. 9. Р. 33—99; 1964. Vol. 10. Р. 219—239; 1965.
Vol. 11. Р. 472—490; Vol. 13. P. 148—l83; Idem. Les Grecs au Concile de ľUnion Ferrare-Florence, 1438—
1439. Р., 1970.

ленность надежд на помощь латинян. После смерти Марка Евгеника он стал главой православ-
ной группировки.

Политические ориентации идейных лидеров последних десятилетий византийской ис-

тории  не  были  однозначными  и  отнюдь  не  всегда  были  устойчивыми.  Даже  критическая  си-
туация, ставившая вопрос — быть или не быть империи,— не создала основы для консолида-
ции сил. Во многом это было предопределено как особенностями социального развития Визан-
тии,  так  и  очевидными  сепаратистскими  тенденциями  в  поведении  правящих  кругов.  Народ-
ные массы империи, давно уже дезориентированные, имели определенную позицию только по
вопросу  об  унии.  Социально-политический  опыт  времени  латинского  владычества  диктовал
негативное отношение к латинянам.

Поздневизантийская политическая мысль на различных ее уровнях — политической

теории, идеологии и конкретного понимания политической ситуации — в целом отражала ре-
альные импульсы общественной жизни. Разумеется, она не всегда была адекватной объектив-
ным процессам общественного развития империи. Но по сравнению с другими сферами обще-
ственного сознания (социальные воззрения, философия, мораль и др.) политическая мысль бы-
стрее и более гибко реагировала на события эпохи. Появление политических идеалов просве-
щенной монархии отражало те гуманистические тенденции, которые характерны для поздне-
византийской культуры в целом. {279}

Некоторые особенности

исторической мысли

поздней Византии

сть нечто знаменательное в том, что история возрождения Византийской империи

после латинского завоевания в XIII в. была описана очевидцем событий Георгием Акрополи-
том столь сдержанно, без эмоций, лаконично и подчеркнуто отстраненно, словно речь шла не о
восстановлении «богоизбранной империи», а о кратковременной реконсолидации территорий,
переходивших от одного государства к другому. Действительно, начавшейся эпохе последнего
взлета византийской цивилизации, называемой в науке Палеологовским возрождением, хроно-
логически не было суждено продлиться многие столетия. Однако она стала одним из самых
ярких периодов истории культуры. И это нашло особое преломление и в развитии историче-
ской мысли.

Георгий Пахимер (1242—ок. 1310) принадлежал к поколению учеников Георгия Акро-

полита. Родившийся в Никее, он после 1261 г. переезжает в Константинополь, где получает
прекрасное общее образование, включая, помимо философии и риторики, физику и математи-
ку. Как и его учитель, Пахимер обратился к рассказу о событиях, современником которых он
был, создав памятник полумемуарного, полумонументально-историографического типа. Своей
«Историей», охватившей период примерно с 1260 до 1308 г., Пахимер продолжал Хронику Ге-
оргия Акрополита, описав правление первых двух императоров из династии Палеологов (пове-
ствование о последних годах правления Ласкарисов носит характер предыстории, необходи-
мой для пояснения последующих событий). Как и Акрополит, Пахимер не был автором един-
ственного (исторического) произведения, и его творчество отнюдь не исчерпывается историо-
графическим трудом: важное место в истории византийской культуры занимают его философ-
ские, риторические и правовые сочинения.

Однако, несмотря на многочисленные черты сходства двух крупнейших историков

XIII в., внутренний смысл их историографических произведений во многом различен. Прежде
всего, жизнь каждого, из них протекала в разных социальных кругах: ставший в конце концов
великим логофетом Акрополит всю свою сознательную жизнь провел при императорском дво-
ре, в кругу крупных государственных чиновников; Пахимер же был прежде всего духовным
лицом, принадлежа к клиру патриархата. Этим объясняется его живой интерес к церковно-
политическим и догматическим спорам, столь резко обострившимся в первые годы возродив-

шейся империи на Босфоре, прежде всего к греко-латинской полемике о церковной унии. Па-
химер — ревнитель идей эллинского {280} патриотизма, враждебно настроенный к католиче-
скому западу. Пожалуй, сама историческая ситуация, изменившаяся по сравнению со временем
Георгия Акрополита — порой восстановления византийского могущества, когда теперь со всех
сторон над Византией нависла серьезная опасность, а внутри государства на различных уров-
нях шли острые дискуссии и распри, не располагала к сдержанному, несколько остраненному
фактологическому, пусть субъективно организованному, описанию. Уже в начале повествова-
ния Пахимер выдвигает тезис о бедственном состоянии государства, о превращении историче-
ского процесса в «смуту событий» (η;‛ τω;˜ν πραγμάτων σύγκυσις — Pachym. Hist. I. P. 14. 14—
15; II. P. 12. 5—6; 257. 17—259.1). Это выражение — лейтмотив всего произведения. Историку
свойственно эмоционально обостренное восприятие слабости общественной системы Визан-
тии

, столь отличающее его от Акрополита — государственного чиновника, свидетеля упро-

чения и стабилизации ее государственной системы, способного в этих условиях трезво анали-
зировать  даже  сложные  политические  ситуации,  вскрывая  причины  казавшихся  временными
неудач и находя им оправдание. Ощущение же надвигающейся беды, тревоги за будущее у Па-
химера  сродни  оценкам  его  современника  и  соученика — будущего  константинопольского
патриарха  Григория  Кипрского

. Таким образом, это отмеченное в «Истории» состояние на-

пряженности социально-психологической атмосферы в государстве было отражением реаль-
ной ситуации, а не субъективными рефлексиями историка.

Конечно, несмотря на декларацию Пахимера следовать в повествовании только истине,

которая является «душой истории» (Ibid. I. Р. 12. 11), он не отказывается ни от собственных
оценок, ни от самостоятельных суждений. Впрочем, все историки рассматриваемой эпохи — и
Акрополит, и Пахимер, и Григора — клянутся в своей беспристрастности, создавая, однако,
произведения, глубоко отличные друг от друга как в сюжетном отношении, так и в историко-
философском.

Пахимер — первый среди византийских историографов, с которым традиционно свя-

зывается в науке понятие гуманиста

. Действительно, его творчество, не противореча в целом

классическим византийским нормам, во многом близко по духу произведениям Палеологов-
ского гуманизма. Дело не только в многочисленных цитатах из античных авторов в «Истории»
Пахимера и в органичном использовании образов древней языческой мифологии: подобное не
было в Византии уникальным и до палеологовской эпохи. Гораздо важнее тонкое понимание
этим историографом глубинного смысла древних текстов (прежде всего Гомера), значения
редких архаичных слов и выражений

Снова пространственно-временные ориентации в греческой историо-{281}графии ок-

рашиваются в тона ахейской архаики: при датировках регулярно применяются аттические на-
именования месяцев

, а города и области называются в соответствии с нормами классических

Афин. Более того, движущей силой всех событий оказывается у Пахимера главным образом
персонифицированное божество судьбы — аналог античной Тихи. Античные категории предо-
пределения, рока занимают центральное место в мировоззренческой системе историка (Ibid. I.
Р. 94. 15 sq.; 128. 3; II Р. 70. 17; 433, 14; ср.: I. Р. 139. 16; 59. 3—5)

И в целом снова ход истории обретает на страницах исторических сочинений XIV в.,

начиная с Пахимера, циклический характер. Так, автор принимается за свой труд, «чтобы вре-
мя частыми периодическими сменами циклов не сокрыло многое»,— говорит историк (Ibid. I.
Р. 12. 5—6), парафразируя мысль античного «мудреца» (подразумевая «Аякса» Софокла)

Hunger Η. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. 1. S. 448.

Ευ;’στρατιάδης Σ. Γρηγορίου τοΰ Κυπρίου, οι;’κουμενικοΰ πατριάρχου, ε;’πιστολαι;` και;` μΰθοι // ΕΦ.

’Εν ’Αλεξανδρεια;ֽ,Τ. Α' —Ε′. 1908—1910. Ν 132.5-10; 134.24—27; 135.4—14; 136.70— 72; 137.18—21;
160.3—14; 162.5—7; 164.9—24; 181.4—8.

Arnakis G. George Pachymeres — a Byzantine Humanist // The Greek Orthodoxe Theological Review.

1966—1967. Vol. 12. Р. 161—167; ср.: Hunger Η. Op. cit. S. 451.

Фрейберг Л. А., Попова Т. В. Византийская литература эпохи расцвета. IX—XV вв. М., 1978. С. 239.

Arnakis G. The Names of the Months in the History of Georgios Pachymeres // BNJ. 1945—1949 (1960).

Bd. 18. S. 144—153.

Hunger Η. Op. cit. S. 451.

‛Άπανθ’ ο;‛ μακρο;`ς κα;’ναρθμητος χρόνος // φύει τα;’; ´δηλα και;` φανέντα κρύπτεται. Ср. у

Пахимера:... το;` φανέντα κρίπτεσθαι... (Pachym. Hist. I. Ρ. 12.8).

Снова время в истории греческой исторической мысли становится субстанцией, самостоятель-
ной, активной категорией бытия.

Вместе с тем вряд ли следует отождествлять миропонимание Пахимера с европейскими

гуманистическими представлениями о месте человека в мире: ему чуждо совмещение монаше-
ского послушания (τη;˜ μοναχ’κη;˜;ֽ) πολιτεία;ֽ), кротости и смирения (πραότητι και;` δικαιοσυ;’
νη) с «человеческими добродетелями» (τη;˜ς καθα;’; ´νθρώπον α;’ρετη;˜ς) светского общения и
свободного поведения (Ibid. 1. Р. 304. 11—12)

. Еще в XI в. Пселлу такое сочетание представ-

лялось привлекательным в образе монаха Ильи

. Да и основная движущая сила истории —

божественный Промысел (πρόνοια), судьба, хотя и совпадают в своем словесном облике с ана-
логичными античными божествами, предстают у Пахимера в полном соответствии со средне-
вековым христианским мировоззренческим этикетом в виде внешней трансцендентной силы —
высшей неотвратимой необходимости.

Воплощением принципов гуманистических тенденций в историографии поздней Ви-

зантии может считаться «Ромейская история» крупнейшего ученого, философа, эрудита Ники-
фора Григоры (нач. 1290-х годов — ок. 1360)

. Родившийся в Ираклии Понтийской, он обу-

чался в Константинополе логике и риторике у патриарха Иоанна Глики, а философии и астро-
номии — у  виднейшего  византийского  гуманиста  Феодора  Метохита.  Это  во  многом  предо-
пределило его  судьбу — судьбу ученого, литератора  и  творца, автора многочисленных  науч-
ных и литературных произведений. Не достигнув и 30 лет, Григора оказался в центре интел-
лектуальной  и  религиозно-политической  жизни  столицы,  войдя  в  круг  самых  приближенных
людей императора Андроника II Палеолога. Он выступал здесь в роли влиятельного советника,
посла, учителя, ритора. При {282} Андронике III он принял активное участие в догматических
дебатах, особенно страстно проявляя себя в антилатинской полемике. С изменением политиче-
ской ситуации после утверждения власти Иоанна Кантакузина Григора был заточен в 1351 г. в
монастырь Хоры, где находился вплоть до воцарения Иоанна V Палеолога (1354 г.). В послед-
ние годы жизни Григора продолжал активную, хотя и не всегда успешную полемику как с па-
ламитами, так и с экс-императором, ставшим также монахом.

В отличие от приверженца Аристотеля Пахимера Григора следовал идеям Платона

. С

этих позиций эллинского классицизма он противился сближению с Западом — в эпоху, после-
довавшую  за  Лионской  унией (1274 г.)  Вместе  с  тем  его  философский  номинализм  с  трудом
уживался  с  мистикой  восточного  монашества,  и  антипаламитская  направленность  полемики
Григоры  имеет  поэтому  не  только  церковно-политические,  но  и  глубокие  философско-
гносеологические корни

Научные и философские воззрения гуманиста нашли свое отражение и в одном из са-

мых объемных трудов византийской историографии — его «Ромейской истории», охватываю-
щей период с 1204 по 1359 г. Первая часть труда, повествующая о событиях до 1320 г., соот-
ветствует сюжетам хроник Георгия Акрополита и Пахимера

, вторая же, во многом автобио-

графичная, представляет собой мемуары, в значительной мере посвященные борьбе с Григори-
ем Паламой. Если в оценке значимости истории Акрополит подчеркивал прежде всего необхо-
димость объективного изложения последовательного хода событий с их рационалистическим
осмыслением, а Пахимер воспринимал историю как своего рода высший суд и источник исти-
ны в оценке совершенных людьми деяний, то Григора выделяет нравственную концепцию ис-
тории: она — «живой и говорящий голос» (Greg. I. Р. 4. 12), хранительница прошлого и на-
ставница в жизни, позволяющая предвидеть и будущее (Ibid. I. Р. 4. 13—15; 5. 5—7). Примеча-
тельно, что прогностические функции историографии выходят в византийской философии ис-

Медведев И. П. Византийский гуманизм XIV—XV вв. Л., 1976. С. 29.

См.: Любарский Я. Н. Михаил Пселл. Личность и творчество. М., 1978. С. 74 и след.

Указываются и иные даты жизни историка (ок. 1295—1361); см.: Guilland R. Essai sur Nicéphore

Grégoras. Ľhomme et ľoeuvre. Р., 1926. Р. 4; Van Dieten J.-L. Entstehung und Überlieferung der Historia
Rhomaike des Nikephoros Gregoras. Köln, 1975. S. 1—2.

Guilland R. Op. cit. Р. 82.

Beyer H-V. Nikephoros Gregoras als Theologe und sein erstes Auftreten gegen die Hesychasten // JÖB.

1971. Bd. 20. S. 171 ff.

Van Dieten J.-L. Op. cit. S. 12 ff.

тории на первый план и у Пахимера, и у Григоры: история позволяет всем стать «пророками,
на основании совершенного угадывающими будущее» (Ibid. I. Р. 5. 5—7)

История для Григоры — своего рода «летопись действий и жестов человеческого ума»,

обязывающая историографа «показать все, что служит во славу человеку»

. Такая гуманисти-

ческая нацеленность не только декларируется автором, но и воплощается непосредственно в
ткани его труда. Поэтому Григора не просто излагает в «Истории» события или описывает си-
туации, но воспроизводит и тексты богословских трактатов, и полемические диалоги, и фило-
софские рассуждения, и пространные речи персонажей, являющиеся «зерцалом деяний» исто-
рических героев (Ibid. II. Р. 642. 17—18).

Богословская проблематика занимает центральное место в мемуарах Григоры, и это ес-

тественно для современника исихастских споров. Ак-{283}туальность этих проблем для ду-
ховной жизни Византии первой трети XIV в. подтверждается и созданием в это время «Цер-
ковной истории» Никифором Каллистом Ксанфопулом (PG. Т. 145. Col. 557—1332; Т. 146; 147.
Col. 1—448), вернувшимся к истокам догматических контроверз.

Однако этой проблематикой далеко не исчерпывается труд Григоры. Давно подмечен

его  интерес  к  социально-экономическим,  календарно-астрономическим  вопросам,  которым
посвящены целые трактаты, включенные в «Ромейскую историю» (Greg. I. Р. 30—41, 42—44;
III. Р. 511—517; ср.: III. Р. 27—29, 38—42; I. Р. 449.3—454.6). Небесным знамениям  историк
придает  большое  значение  в  связи  именно  с  людскими  судьбами (Ibid. I. Р. 108.18—109.7; I.
Р. 49.23—50.5), однако его ссылки на оракулы, божественное безумие (θεομηνία), пророчества
и знамения сродни скорее античным топосам, чем набожным сентенциям ранневизантийских
хронистов  о  проявлении  гнева  господня (Ibid. I. Р. 32.19— 33.1; 423.13; 549.2). Толкованиям
снов Григора посвятил специальный трактат — «Комментарии к Синесию».

Григора исходит, разумеется, из примата божественного Провидения («Пронии») над

судьбами людей (Ibid. I. Р. 20.19—21; 73.15—74.1; 206.25—207.1; ср.: I. P. 224.18—226.2;
316.1—317.1), однако он принципиально против концепции самопроизвольности судьбы, пре-
допределяющей человеческие поступки

. Способность Промысла проникать в будущее не

предопределяет навязывание Богом тех или иных поступков, в том числе дурных: зло не может
исходить от Бога (Ibid. III. Р. 210. 17; 211.25—212.1). Вместе с тем социальные воззрения авто-
ра далеки от оптимизма: государство он представляет трупом, на который набрасываются, со-
перничая, враги — турки и татары

(Ibid. I. Р. 535.11—18). Впрочем, если судить по письмам

Григоры, станет ясно, что даже при осознании надвигающейся катастрофы ему чуждо чувство
безысходности: «Не менее хвалю я саму эпоху за то, что, подобно какому-либо жестокому па-
лачу, все вокруг приведя в беспорядок, она тем не менее дала нам людей, которые, молча или
высказываясь, помогут облегчить положение в государстве» (Greg. Ep. Vol. 2, N 13)

. Григора

понимает, что в переломную эпоху в жизни общества происходит активизация интеллектуаль-
ной деятельности.

Столь же неоднозначен и образ государства, описываемый часто у Григоры в категори-

ях морской стихии

. Тема кораблекрушения обычна у него в данном контексте. Империя упо-

добляется большому кораблю, влекомому бурей, потерявшему и якорь и мачту. С грозным мо-
рем ассоциируются вторжения врагов и внутренние смуты; жизнь сравнивается с морем бедст-
вий, шквалом, штормом. Вместе с тем и образ утихающей бури, преодоления стихии при уме-
лой навигации — также постоянная тема Григоры; основная его мысль — возможность спасе-
ния, {284} способность — при знании средств — выбраться из пучины, обрести спасительную
гавань.

Не менее сложна у Григоры, как показал А. П. Каждан, и тема недуга (в том числе го-

сударства и общества), пусть губительного (так почти исключительно у Никиты Хониата), но

Cp Досталова Р. Византийская историография (характер и формы) // ВВ. 1982. Т. 43. С. 25.

Guilland R. Op. cit. Р. 231.

Каждан А.П. «Корабль в бурном море»: К вопросу о соотношении образной системы и историче-

ских взглядов двух византийских писателей // Из истории культуры средних веков и Возрождения. М.,
1976. С. 10.

Ševčenko I. Society and Intellectual Life in Late Byzantium. L., 1981. N II. Ρ. 172.

Перевод: Медведев И. П. Указ. соч. С. 12.

Подробнее об этом: Каждан А. П. Указ. соч. С. 3 сл.

содержание .. 21 22 23 24 ..