содержание .. 17 18 19 20 ..

Культура Византии. XIII — первая половина XV в. - часть 19

античной культуры, а именно живая связь собственно культурного гения византийцев с куль-
турным творчеством народов многих стран Европы и Азии предопределила место Византии в
истории. {223}

Ренессансные тенденции

поздневизантийской культуры

известном диалоге «Флорентий, или О мудрости» крупнейшего деятеля поздневи-

зантийской культуры, выдающегося историка и эпистолографа, автора многочисленных рито-
рических, поэтических и философских сочинений Никифора Григоры есть одно замечательное
место. «О! — восклицает один из персонажей диалога, Критовул, обращаясь к своему собесед-
нику, — сколь великой и тяжкой скорбью ты, любезный Флорентий, наполнил мою душу, из-
ложив сведения, достойные обильных слез, о том, что город (имеется в виду Константинополь,
выведенный под именем Афин. — И. М.), столь великий и известный во всей вселенной своей
наукой  и воинской доблестью  и  столь  долгое  время владычествовавший  на  море, ныне  пере-
живает несчастья, будучи изолирован на земле и на море и лишившись, так сказать, целиком
всякой морской и сухопутной мощи. Однако расскажи мне, о друг, о занятиях и ученых бесе-
дах, посвященных литературе и философии; неужели и в них он немощен, или хоть в этом он
силен? И что же, снова шумят театры, процветает возвышенный Перипатос, справляет празд-
нества Стоя? Снова регулярно, через каждые четыре года празднуются Панафинеи и обходят
площади агораномы?» На это Флорентий отвечает полными глубокого смысла словами: «Еще
несколько  лет  назад,  любезный  Критовул,  все  это  было  увядшим  и,  так  сказать,  умершим,  а
сейчас  снова  расцветает  и  оживает,  и  позволяет  надеяться  на  лучшее,  если  только  какой-
нибудь посторонний досадный случай, подобно бурному приливу, вызванному обратным вет-
ром, не отклонит и не приведет в расстройство это движение и не повернет его в противопо-
ложную сторону»

Все в этом отрывке значительно — и выведение Константинополя под именем Афин

(это относится ко всему диалогу), и подчеркивание контраста между бедственным положением
империи  в XIV в.  и  напряженной  духовной  деятельностью  византийской  интеллигенции,  и
убеждение в том, что именно ученым-интеллектуалам суждено изменить обстановку в стране к
лучшему, но самое главное с точки зрения нашей темы — представление человека того време-
ни о культурном расцвете в палеологовскую эпоху как о возрождении (’αναβίωσις)  античных
культурных  традиций  после  длительного  периода  их  упадка  и  омертвения  (τω;˜ν  λόγων
νέκρωσις και;` παρευδόκίμησις). Конечно, вполне закономерен вопрос о  том,  насколько  объек-
тивен  Григора,  нарисовавший  столь  мрачную  картину  упадка  куль-{224}туры,  не  сгустил  ли
он  здесь  краски,  не  допустил  ли  риторического  преувеличения.  Но  если  даже  это  в  какой-то
степени  и  так,  сама  возможность  появления  подобного  рода  оценки  кажется  символичной.
Впрочем, это представление было свойственно отнюдь не одному только Никифору Григоре.
Характеризуя  вклад  Никеи XIII в.  в  византийскую  культуру,  его  учитель,  тоже  выдающийся
ученый-гуманист  и  государственный  деятель,  Феодор  Метохит (1260/1 — 1332) говорит,  что
Никея «посеяла семена будущего возрождения» (тот же термин — α;’ναβίωσις!) — оценка не-
обычайно емкая и точная

Таким образом, византийцы сами ставят проблему «византийского возрождения» и

своим авторитетом усиливают позицию тех современных исследователей, которые считают,
что Византийская империя тоже пережила собственный Ренессанс — Палеологовское возрож-
дение, хотя бы в форме «оживления» или «интенсификации» общей культурной активности

Niceforo Gregora. Fiorenzo о intorno alla sapienza / A cura di p. L. Μ. Leone. Napoli, 1975. Ρ. 58—59.

Hunger Η. Von Wissenschaft und Kunst der frühen Palaiologenzeit // Hunger H. Byzantinische

Grundlagenforschung. L, 1973. N XX. S. 135.

Ševčenko I. The Palaeologan Renaissance // Renaissances before the Renaissance: Cultural Revivals of late Antiquity

но, как кажется, и в более существенных своих проявлениях, которые отличают культуру
поздней Византии от предшествующих эпох. В сущности, все или многое из того в поздневи-
зантийской культуре, что определяется как «классицистические тенденции» или «гуманисти-
ческие тенденции», может быть названо также и «ренессанснымн тенденциями» именно на том
основании, что является порождением эпохи Ренессанса с ее общей идейной атмосферой про-
гресса человеческой мысли и отрицания схоластики

Конечно, ренессансной и гуманистической страной по образцу Италии Византия не

станет никогда, но и в ее недрах в эпоху позднего средневековья нарождались новые явления,
происходили весьма важные качественные изменения. Нелегко определить социальную основу
этих  явлений,  которым  тяжелое  в  целом  экономическое  и  внешнеполитическое  положение
страны, казалось бы, не давало достаточных стимулов для развития. Очевидно, сказалось дей-
ствие  целого  ряда  причин  и  исторических  условий,  не  в  последнюю  очередь  исторической
общности  судеб  Византии  и  Италии  в  рамках  единого  политического,  религиозного  и  эконо-
мического итало-греческого комплекса, сложившегося в бассейне Центрального и Восточного
Средиземноморья в XIV—XV вв.

Отметим прежде всего необычайно возросшую интенсивность интеллектуально-

духовной  деятельности  византийцев,  выразившуюся  даже  в  количественных  показателях:  из
435  ставших  нам  известными  деятелей  византийской  культуры  на  протяжении  всей  истории
империи только на XIV в. приходится 91 человек, а в XV в. их число увеличивается до 200. С
конца XIII в.  крупнейшим  центром  византийской  культуры  снова  становится  Константино-
поль, вобравший в себя все лучшие научные силы провинций. В Константинополь возвраща-
ются теперь поэты, прозаики, философы, историки. Из Никеи приезжает ее уроженец, блестя-
ще обра-{225}зованный в области риторики и философии, автор «Истории» и многих других
сочинений  Георгий  Пахимер (1242—ок. 1310), занявший  здесь  высокие  государственные  и
церковные  должности;  из  Гераклеи  Понтийской — уже  известный  нам  Никифор  Григора
(1293—1361),  которого  в  столице  ожидали  и  громкая  слава  ученого,  и  бурная  общественная
деятельность,  и  весьма  драматические  жизненные  перипетии

; из итальянской Калабрии —

«возмутитель спокойствия» Варлаам (ок. 1290—1348), развязавший исихастские споры; с «ма-
ленькой  и  каменистой»  Итаки — «мудрейший  и  ученейший»  монах  Иосиф  по  прозвищу  Ра-
кендит, т. е. «одетый в рубище» (1280—ок. 1330), который, по его собственным словам, «всту-
пил  на  самую  землю  наук,  в  Константинополь,  чтобы  жить  здесь  в  общении  с  духовными  и
мудрыми  мужами»; (Памятники. IX—XIV. С. 343); из  Эфеса — поэт,  автор  многочисленных
поэм о животных Мануил Фил (ок. 1275—1345), известный также тем, что посетил с диплома-
тическими  миссиями  Русь  и  страны  Востока;  из  Фессалоники — выдающийся  византийский
писатель, публицист и эпистолограф, сторонник унии и ярый пропагандист творчества латин-
ских философов и богословов (в частности, Фомы Аквинского) в Византии Димитрий Кидонис
(ок. 1324—1397/8), первым посетивший Западную Европу с целью ознакомления с ее культу-
рой; из Трапезунда — знаменитый Виссарион (1403— 1472), которому, напротив, предстояло
стать выдающимся пропагандистом греко-византийской культуры на Западе, и др.

В Константинополе же развивают активную деятельность его уроженцы Максим Пла-

нуд (ок. 1255—1305) — ученый, ритор, собиратель и издатель античных эпиграмм, переводчик
латинской литературы и педагог, преподававший в своей школе при монастыре Акаталептос;
его ученик, автор работ по классической филологии Мануил Мосхопул, а также такие выдаю-
щиеся деятели византийской культуры, как Мануил Вриенний, Никифор Хумн, Мануил Хри-
солора, Алексей Макремволит, Иоанн Хортасмен, молодой Георгий Гемист Плифон и др.
Группируясь вокруг покровительствовавшего ученым императора Андроника II Палеолога,
многие из них сумели войти в сановную иерархию, добились занятия крупных государствен-
ных постов.

Особенно блестящую карьеру при дворе сделал наиболее авторитетный из всех визан-

тийских гуманистов — Феодор Метохит. С 1290 по 1298 г. он — логофет войска, с 1289 по

and the Middle Ages / Ed. by W. Treadgold. Stanford (California). 1984. Ρ. 144—223.

Medvedev I. P. Tendances vers une Renaissance dans la culture byzantine tardive // Byzantiaka. 1984. Τ. 4. P. 115—

136; Oikonomides Ν. ‛Η ’αναγέννηση κα

ι;`

ο;`

Βυζάντιο // Byzantium and Europe: First Intemational Byzantine

Conference. Athens, 1987. Ρ. 247—253.

Хронология жизни Никифора Григоры детально описана в ст.: Beyer H.-V. Eine Chronologie der

Lebensgeschichte des Nikephoros Gregoras // JÖB. 1978. Bd. 27. S. 127—155.

1305 г.— логофет частной (императорской) казны (именно в этом качестве он, очевидно, и со-
вершил свои знаменитые посольские поездки в Армению и Сербию), с 1305 по 1321 г. — ло-
гофет государственной казны и, наконец, с марта—апреля 1321 до конца мая 1328 г.— великий
логофет и «месадзон» (глава правительства). В лице Феодора Метохита воплотился новый тип
византийского деятеля, утверждающего идеалы личной порядочности (проявившейся, в част-
ности, и в его поражавшей современников верности Андронику II даже после падения импера-
тора, несмотря на репрессии), глубокой ответственности за судьбу отечества, от которой он не
отделял собственную судьбу, видя свою задачу именно в том, чтобы на высоком посту всеми
силами помогать с трудом отбивающемуся от врагов государству. Но в то же время {226} Ме-

Файл byz3_227.jpg

Мистра. Св. София. Вид с востока

тохит — носитель ярко выраженного «гуманистического эгоцентризма», постоянно занятый
собственной персоной, без конца пишущий о самом себе и о своих интимных переживаниях,
причем «без тени смущения и маскировки»

Другими культурными центрами поздней Византии были Фессалоника, где творили

Димитрий Триклиний, Фома Магистр, Матфей Властарь, Константин Арменопул и т. д., Тра-
пезунд, ставший одним  из  очагов  активного изучения  естественных наук, и  прежде  всего ас-
трономии  (здесь,  в  частности,  творили  Константин  Лукит,  поддерживавший  тесные  связи  с
кружком  Никифора  Григоры,  а  также  оригинальный  мыслитель  и  поэт  Георгий  Амируци),
Кипр, на котором действовал антиисихастский кружок Георгия Лапита. Позднее, когда с конца
XIV  в.  стал  наблюдаться  обратный  процесс  перемещения  культурных  центров  из  столицы  в
провинцию, Мистра на  Пелопоннесе стала оспаривать у Константинополя лавры интеллекту-
альной столицы империи. Этот средневековый греческий город близ Спарты, административ-
ный  центр  византийской  Мореи,  стал  одним  из  крупнейших  очагов  поздневизантийской  ду-
ховной  и  художественной  куль-{227}туры.  Ныне  «мертвый  город»,  музей  под  открытым  не-
бом, Мистра послужила прообразом фаустовского замка в сцене с Еленой третьего акта второй
части  «классико-романтической  фантасмагории»  Гёте.  Город  возник  как  крепость,  построен-
ная  в 1248/49 г.  ахейским  князем  Вильгельмом II Виллардуэном  и  завоеванная  Византией  в
1261  г.  С 1348 г.  Мистра  становится  резиденцией  младших  членов  царствующих  император-
ских династий — Кантакузинов и Палеологов, местом жительства плеяды знаменитых визан-
тийских ученых, философов, историков и писателей — Иоанна Кантакузина, Георгия Сфранд-
зи, Георгия Гемиста Плифона, Виссариона Никейского, Лаоника Халкокондила и др. Здесь со-
хранились замечательные памятники зодчества и фресковой живописи (церкви св. Димитрия,
свв. Феодоров — обе XIII в., Перивлепта — XIV в., Пантанасса — XV в. и др.) — яркие образ-
цы так называемого Палеологовского возрождения

Даже живя в разных местах, византийские ученые, литераторы и философы были тесно

связаны  друг  с  другом.  Объединенные  общностью  научных  и  идеологических  устремлений,
они образовывали полузамкнутое, сравнительно немногочисленное, оторванное от народа со-
общество  ученых,  своеобразную  «ученую  республику»,  жившую  по  своим  особым  законам,
которые  весьма  напоминают  формы  интеллектуального  общения,  характерные  для  итальян-
ской гуманистической среды эпохи Ренессанса. Так, наиболее характерной формой несослов-
ной, некорпоративной организации светской византийской интеллигенции стали так называе-
мые «театры» — небольшие вольные литературно-философские и ученые объединения, круж-
ки, которые получили широкое распространение в Византии в ту эпоху. Под театром в то вре-
мя  понимали  аудиторию  как  таковую,  т.  е.  само  помещение,  в  котором  происходило  то  или
иное  литературное  или  философское  действо,  и  участников  собрания.  Его  предметом  могло
быть  обсуждение  какого-то  нового  сочинения,  выступления  того  или  иного  автора  с  речью,
панегириком или другим риторическим сочинением, просто беседа на философские и литера-
турные  темы,  наконец,  публичный  диспут,  перераставший  зачастую  в  шумную  дискуссию.
Прекрасно передана атмосфера такого «театра» в уже упоминавшемся диалоге Никифора Гри-
горы «Флорентий...», выдержанном в сатирическом тоне. В основе диалога лежит, возможно,

Ševčenko I. Ор. cit. Р. 149.

Медведев И. П. Мистра: Очерки истории и культуры поздневизантийского города. Л., 1973;

Runciman S. Mistra: Byzantine Capital ot the Peloponnese. L., 1980.

реальный  факт — публичный  диспут  между  Варлаамом  Калабрийским  и  Никифором  Григо-
рой. Автором хорошо переданы чуткая реакция аудитории на перипетии спора, почтительное
внимание, с которым ею встречались предложенные Никифором Григорой Варлааму вопросы
по  астрономии,  грамматике  и  риторике,  аристотелевским  силлогизмам,  единодушный  хохот,
сопровождавший  неуклюжие  ответы  Варлаама,  и,  наконец,  финал  диспута,  когда  председа-
тельствующий (им был Иоанн Кантакузин, выведенный под именем Димарата) увенчивает по-
бедителя.

В сочинениях и письмах Феодора Метохита, Григория Акиндина, Михаила Гавры, Ни-

кифора Григоры, Димитрия Кидониса, Никифора Хумна, Иоанна Хортасмена, Мануила II Па-
леолога и  др. можно найти  массу интересных сведений  об  этих  «театрах»,  свидетельствовав-
ших о складыва-{228}ющемся новом стиле жизни византийских интеллектуалов — носителей
ренессансных тенденций в поздневизантийской культуре. Само название — «театр» — объяс-
нялось  тем,  что  литературное  действо  понималось  и  протекало  как  театральное  зрелище;  не-
редко  оно  проводилось,  судя  по  одному  из  писем  Димитрия  Кидониса,  с  участием  певцов  и
музыкантов, которые сопровождали произнесение речей пением и музыкой (Cydon. Corresp. II.
Р. 170. Ер. 262.82—83). Любопытно также отметить, что византийские авторы с большим юмо-
ром и иронией описывают свои литературно-философские сборища, уподобляя их оргиям ку-
ретов и корибантов, т. е. представителей древних экстатических культов Востока

. Все это ха-

рактеризует  византийские  «театры»  как  несомненный  аналог  сходкам (convegni, symposia)
итальянских  гуманистов,  а  может  быть,  и  прообраз  тех  «академий»  с  потешными  и  бурлеск-
ными  самоназваниями («мокрые», «гневные», «темные», «бессмысленные», «бесстрастные»,
«юмористы», «праздные», «проснувшиеся» и др.), которые позднее не без участия греков рас-
пространились по всей Италии.

В письмах византийских ученых, в их философских и литературных трактатах ясно вы-

ражен гуманистический идеал человека-гражданина, основанный на интеллектуальной культу-
ре, т. е. просвещенной, всесторонне образованной личности, наделенной именно той цивили-
зующей силой, которая необходима, чтобы преобразовать человека «естественного»
(’άνθρωπος φυσικός) в человека культурного (’άνθρωπος πεπαιδευμένος) и повести его к добро-
детели и блаженству

. Подобно итальянцу Альберти, считавшему, что «сущность humanitas

состоит в том, чтобы сделать людей более образованными», византиец Метохит заявляет:
«Дальнейшее совершенствование интеллекта есть самое главное для тех людей, которые ищут
наслаждение в области образования и науки»

. Претерпела изменение сама традиционная ви-

зантийская концепция истинной человеческой жизни как жизни созерцательной. Обосновывая
необходимость  вести  также  жизнь  деятельную  (βίος  πρακτικός  как  параллель  доктрине vita
activa et politica итальянских гуманистов), некоторые византийские авторы вкладывают новое
содержание  в  понятие  βίος  θεωρητικός.  Так,  у  Феодора  Метохита  это  уже  отнюдь  не vita
contemplativa  с  ее  мистическим  созерцанием  монашеского  толка,  но vita intellectualis, идеал
жизни  философа,  погруженного  в  научно-теоретическое  и  философское  познание  действи-
тельности, а уединение метохитовского монаха, наполненное размышлениями и научными за-
нятиями, это не что иное, как otium intellectuale, ozio alle lettere, заполненный высокими заня-
тиями отрадный и сладостный досуг, спокойствие кабинета и библиотеки, высший идеал жиз-
ни  философа,  излюбленный  многими  итальянскими  гуманистами

. Выделить умственный

труд, занятие наукой в специфическую сферу деятельности — вот задача, которую ставят пе-
ред собой византийские авторы. В своем трактате «Этикос, или О воспитании» Феодор Мето-
хит восхваляет красоту жизни {229} в науке, определяет умственный труд как высшую форму
наслаждения — η;’δονή, составляет даже кодекс жизни ученого, согласно которому (совсем
как у итальянского гуманиста Верджерио) ученый во имя науки (но не во имя бога!) должен
отказаться от мирских забот и от семейной жизни, ибо мещанская семейная жизнь с женой и
детьми отвлекает ученого от поставленной цели; у ученого не должно быть зависти к своим

Fatouros G. Die Briefe des Michael Gabras (ca. 1290 — nach 1350). Wien, 1973. Teil. 2. S. 560, 26—27.

Leone Р. L. Μ. II Φιλομαθής η;’; ` περι;` υ;‛βριστω;˜ν di Nicephoro Gregoras // RSBN. 1971—1972. Ν. 5,

8, 9 (XVIII—XIX). Ρ. 189. 62—69.

Hunger Η. Der Ethikos des Theodoros Metochites // ‛Ελληνικά: παράρτημα. 1957. Τ. 9. S. 149.

Paparelli С. Ceritas, Humanitas, Divinitas: Ľessenza umanistica del Rinascimento. Napoli, 1973.

собратьям по науке, он должен вести жизнь не только созерцательную, но и деятельную и т.
д.

Говоря о складывающемся новом стиле жизни с ясно выраженным ренессансным от-

тенком, нельзя не отметить такие характерные для умонастроения той культурной среды идеи
и вкусы, как забота о литературной славе, честолюбие, любовь к своим творениям, бессмертие,
обретенное литературной славой. Например, Метохит, Хумн, Григора, Магистр и другие в
письмах и трактатах часто высказывали жгучее желание написать такое сочинение, которое
обессмертило бы их навеки. Никифор Хумн в одном из писем подчеркивал: «Нет ничего в ми-
ре, что я предпочел бы литературной славе»

. Никифор Григора, побуждая философа Иосифа

к написанию комментария к Аристотелю, добавляет: «Чтобы известность, как большой ко-
рабль, пронесла твою славу через века целой и нетронутой», а в письме к Севасту Калоидасу,
подробно сообщая о своих научных трудах по астрономии, через которые надеется добиться
славы, он напоследок высказывает заветную мечту написать в будущем такое сочинение, кото-
рое бы увековечило память о нем в умах потомков

. По мнению Феодора Метохита, пайдейа

обеспечила бессмертную славу художникам Фидию, Полигноту, Зевксиппу, Лисиппу, а также
знаменитым писателям прошлого

. Именно о славе, которая пересекла бы границы византий-

ского мира, мечтает Мануил II Палеолог (этот, по выражению Димитрия Кидониса, «философ
на троне»), когда посылает один из собственных риторических опусов известному итальянско-
му гуманисту Гварино Веронскому с просьбой перевести его на латинский или итальянский
язык (Man. Palaeol. N 60. Р. 169.16). Многие письма византийских гуманистов проникнуты за-
ботой о сохранении и распространении своих сочинений, этих «детей, дорогих тем, кто их со-
творил», — метафора, которой часто пользовались византийские писатели того времени. Срав-
нив, например, литературные сочинения с детьми, Никифор Хумн добавляет, что, подобно то-
му как отцу приятно видеть телесную красоту своих детей, писателю приятно видеть свои со-
чинения каллиграфически переписанными на пергамене, ибо совершенство формы делает их
еще более дорогими сердцу

В кругах византийских гуманистов широко практиковался обмен книгами, в письмах то

и дело высказывались просьбы о присылке сочинений адресата и сообщалось о посылке своих.
Например, у Михаила Гавры среди рукописей, полученных им в порядке книгообмена от дру-
зей, упоминаются рукописи с сочинениями Демосфена, Евсевия, Геродота, {230} Гомера, Пла-
тона, Плутарха, Аристида (особой известностью пользовалась роскошная рукопись с сочине-
ниями Аристида, писцом которой был Аргиропул, а владельцем — Никифор Ксанфопул)

Книга, которая, по мнению Михаила Гавры, призвана была воспитывать у людей вкус к свобо-
де

, вообще играла в литературном мире поздней Византии огромную роль. Византийские

библиофилы буквально охотились за хорошими рукописями, сами переписывали их, обсужда-
ли  технологию  изготовления  новой  рукописи,  тратили  много  усилий  на  то,  чтобы  раздобыть
хороший пергамен для рукописи. В одном из писем того же Михаила Гавры содержатся цен-
ные  сведения  о  том,  как  поврежденные  места  рукописи  с  сочинениями  Плутарха  заменялись
новым  пергаменом  и  заново  переписывались

. Византийские филологи были незаурядными

знатоками  палеографии  и  кодикологии.  Считается,  например,  что  творчество  константино-
польцев  Максима  Плануда  и  его  ученика  Димитрия  Триклиния,  которые  заложили  основы
критики  текста,  было  первоклассным  даже  по  нашим  стандартам

,— мнение, думается, не-

сколько преувеличенное, так как их конъектуры доставляют немало беспокойств нынешним

Hunger H. Der Ethikos des Theodoros Metochites. S. 149 ff.

Ševčenko I. Études sur la polémique entre Théodore Métochite et Nicéphore Choumnos. Bruxelles, 1962.

Р. 18.

Greg. Ep.Vol. 2, N. 22. Р. 76, 1. 124—125; N 114. Р. 302, 1. 103—107.

Hunger H. Der Ethikos des Theodoros Metochites. S. 149—150.

Verpeaux J. Nicéphore Choumnos: Honime ďEtat et Humaniste byzantin (ca. 1250/1255—1327). Р. 1959.

Р. 78.

Fatouros G. Op. cit. Ep. 269. S. 427.

Ibid. Ep. 404. S. 630.

Ibid. Ep. 252. S. 409.

Ševčenko I. Theodoros Metochites, the Chora and intellectual trends of this time // The Kariye Djami.

Historical Introduction and Description of the Mosaics and Frescoes / Ed. Р. A. Underwood. Princeton, 1975.
Vol. 4. Р. 19.

филологам-классикам (не всегда их можно обнаружить, а посему они в состоянии ввести в за-
блуждение современного исследователя, зачастую они не необходимы и тем самым излишни,
не исправляют действительно трудные места и т. д.).

Поразительно современно звучат, правда, принципы внутренней критики текстов и их

цитирования, сформулированные Никифором Григорой в ходе его полемики с Григорием Па-
ламой. По его мнению, при цитировании каких-либо сочинений всегда нужно помнить хоро-
шее филологическое правило: сперва установить правильность текста, а уж потом сравнивать
толкования отрывков; текст должен представляться целиком, а не обрываться при цитировании
в тех местах, которые могли бы изменить смысл высказывания; всегда следует иметь в виду
контекст, в котором содержатся те или иные положения цитируемого автора, и т. д.

Общий

высокий уровень развития византийской филологической науки был продемонстрирован позд-
нее на Флорентийском соборе в ходе проведения экспертизы подлинности некоторых патри-
стических текстов. В качестве экспертов при рассмотрении рукописей, содержащих эти тек-
сты, были привлечены именно ученые-филологи

Верно, что «византийские ученые не делали попыток стать художниками или скульпто-

рами»

. Но, собственно говоря, почему они должны были становиться ими? Гораздо важнее

для нас констатировать, что византийские живописцы и архитекторы, которые действительно
всегда считались простыми ремесленниками, представителями ручного труда и не могли
{231}

Файл byz3_232.jpg

Мистра. Церковь Одигитрии. Вид с севера

претендовать на равное положение с homines litterati, в последние века существования империи
постепенно начинают осознавать себя частью интеллигенции, причем «ренессансной» интел-
лигенции. Именно в палеологовский период все чаще становятся известными имена отдельных
художников: в Веррии работал «лучший живописец всей Фессалии» Калиергис

, в Цаленд-

жихе — Кир Мануил Евгеник, в Убиси — Дамиан, в Руденице — Феодор, в Дечанах — Сер-
гий, в Нагоричино — Михаил и Евтихий, в Раванице — Константин, на Афоне — Мануил
Панселин и Феофан Критский, в Москве и Новгороде — знаменитый Феофан Грек

. Не за

горами было время, когда «последний выразитель византийской художественной формы» До-
меникос Теотокопулос прославится в Испании под именем Эль Греко. Все это говорит о воз-
росшем уровне самосознания представителей византийской художественной интеллигенции,
которые не желали, больше пребывать в безвестности и которым также не чужда была «жажда
славы». {232}

Вместе с тем и сообщество византийских гуманистов — «интеллектуалов», носителей

ренессансных тенденций — начинает по-иному относиться к художественной интеллигенции,
явно допуская ее в свое лоно. В источниках можно встретить немало сведений о контактах ви-
зантийских ученых и писателей с живописцами. Из писем Михаила Гавры можно составить
некоторое представление о заказах византийских интеллектуалов живописцам на изготовление
той или иной иконы (особенно интересны письма 263 и 264, адресованные иконописцу монаху
Георгию, в которых обсуждаются достоинства изготовленной Георгием для автора писем ико-
ны Богородицы с младенцем)

. О том, сколько небезразлично относились византийские гума-

нисты к церковной живописи, свидетельствует позиция Никифора Григоры, обвинявшего Гри-
гория Паламу в «иконоборчестве»

, а во время заточения в монастыре Хора отказавшегося

принять участие в богослужении по случаю освящения росписи, представляющей один эпизод

Paparozzi M. Appunti per lo studio degli inediti «Antirrhetici posteriores» di Niceforo Gregoras // Atti

della Accademia Nazionale dei Lincei. Classe di Scienze morali, storiche e filologiche. 1974. Vol. 28, N7—12.
Р. 947.

Медведев И. П. Экспертиза подлинности патристических текстов на Флорентийском соборе // ВИД.

1976. Т. 8. С. 274—285.

Πελεκανίδης Στ. Καλλιέργης ο;‛; ´λης Θετταλίας α;’; ´ριστος ζωγράφος. ’Αθη;˜ναι, 1973.

Лазарев В. Н. История византийской живописи. М., 1986. С. 157.

Fatouros G. Ор. cit. S. 420—422.

Nikephoros Gregoras. Antirrhetika Ι / Einleitung, Textausgabe, Übersetzung und Anmerkungen von

H.-V. Beyer. Wten, 1976, s. Wortregister; Letters of Gregory Akindynos / Ed. A. Constantinides-Hero. Wash.
1983. N 52. Ρ. 222, l. 60.

из жизни Богородицы — введение во Храм, — на том основании, что как сам сюжет, так и его
трактовка скорее отвечают вкусам его «тюремщиков», т. е. исихастов, которые засадили его в
узилище

. Наконец, всем известный пример — росписи монастыря Хоры создавались по зака-

зу и на средства Феодора Метохита, а ведь именно они, эти мозаики и фрески, открывают но-
вый этап в развитии византийской живописи, отмеченный ясно выраженными гуманистиче-
скими чертами.

При Палеологах писатели начинают уделять значительное внимание описанию памят-

ников искусства: Мануил Фил посвятил ряд поэтических эпиграмм произведениям живописи,
архитектуры,  прикладного  искусства,  причем  не  только  своего  времени  (первая  половина
XIV в.), но и прошедших веков; маленьким шедевром стало изящное, составленное в несколь-
ко  шутливом  тоне  описание  императором  Мануилом II Палеологом  изображения  весны  на
«королевском  тканом  занавесе»,  украшавшем  его  апартаменты  в  Лувре  во  время  пребывания
там в 1402 г. Не откажем себе в удовольствии процитировать этот opus rhetoricum: «Весна! На
это указывают цветы и нежно разлитый по ним прозрачный воздух. Листья приятно шелестят,
и  кажется,  что  трава  как  бы  волнуется  под  влиянием  дуновения  ветра,  который  колышет  ее
дружественным прикосновением. Приятно смотреть! Реки уже вступают в берега; сильное те-
чение их сдерживается, и то, что прежде исчезало в наводнении, появляется над водою и по-
зволяет  рукам  ловить  ее  сокровища.  Мальчик  схватил  одно  из  них;  держа  его  в  левой  руке,
слегка  нагнувшись  и  усевшись  так,  чтобы  не  погрузить  ноздрей  в  реку,  спустив  бесшумно
свою правую обнаженную руку в воду, он исследует водяной поток, ощупывая пальцами нор-
ки, чтобы не спряталось что-нибудь туда в испуге перед шумом от ног мальчика, мутящих во-
ду.  Куропатки  радуются,  получая  обратно  свою  силу,  утерянную  от  преобладания  вредных
свойств природы; солнечные лучи им эту силу восстанавливают и чрезмерным жаром не вре-
дят. {233} Поэтому они весело живут на полях и, приводя к пище своих птенцов, первые к ней
прикасаются, указывая им этим на еду. Певчие птицы, сидя на деревьях, мало прикасаются к
плодам;  большая  часть  их  времени  уходит  на  пение.  Я  думаю,  что  их  пение  хочет  объявить,
что становится лучше, когда засияла царица времен года, что вместо туч — ясное небо, вместо
бури — тишина и, наконец, вместо горя — радости. Все оживляется, даже самые ничтожные
творения: комары, пчелы, стрекозы, другие им подобные разнообразные твари. Одни их них,
вылетевшие  из  ульев,  другие,  только  что  получившие  жизнь  благодаря  температуре  времени
года,  или,  если  ты  хочешь,  благодаря  проникновению  тепла  в  соответствующую  ему  влаж-
ность, — те и другие шумят вокруг человека, летают перед путником, и более музыкальные из
них  поют  вместе  с  поющим  где-то  человеком.  Некоторые  из  них  состязаются  друг  с  другом,
другие  сражаются,  третьи  садятся  на  цветы.  Все  приятно  для  взора.  Дети,  играющие  у  сада,
начинают без всякого злого умысла и красиво гоняться за ними. Вот один ребенок, сняв шапку,
пользуется ею как орудием охоты и, не будучи в состоянии в  большинстве случаев что-либо
поймать,  возбуждает  смех  среди  своих  сверстников.  Другой  же  ребенок,  держа  перед  собою
руки, бросается всем своим телом на маленькую тварь, желая таким образом ее поймать. Разве
это не забавно и не смешно? Видишь ли ты этого ребенка, превосходящего своим телом насе-
комое? Поймав наконец с трудом одно из так называемых некоторыми препончатокрылых на-
секомых, ребенок от радости уподобляется участнику в празднествах Вакха, и, приподняв края
своего платья, чтобы завернуть туда пойманное насекомое, он отправляется за поисками дру-
гого  и  не  замечает,  что  у  него  обнажены  те  части  тела,  которые  надлежит  скрывать.  Однако
более  забавен  тот  ребенок,  который  младше  по  возрасту:  этот,  связав  очень  тонкой  ниткой
двух насекомых, позволяет им как будто лететь, а сам, придерживая на некотором расстоянии
концами пальцев нитку, мешает обычному их полету, смеется, радуется и прыгает, считая эту
шутку  за  нечто  важное.  Вообще  искусство  ткани  услаждает  взор  и  доставляет  зрителям  удо-
вольствие. Причиною этого является весна, которая уничтожает печаль и, если ты хочешь, дос-
тавляет веселье»

Поиски веселья, смеха как антитеза средневековому пиетету к серьезному становятся

вообще характерными для умонастроения византийских гуманистических кругов, выразив-

Meyendorff J. Spiritual Trends in Byzantium in the late Thirteenth and early Fourteeth Centuries // Art et

société à Byzance sous les Paléologues. Venise, 1971. Р. 65.

Цит. по: Васильев А. А. Путешествие византийского императора Мануила II Палеолога по Западной

Европе (1399—1403 гг.). СПб., 1912. С. 58—60.

шись, в частности, в возврате к комедии, в появлении забавных историй, аналогичных италь-
янским фацециям, фарсов, пародирующих порядки при дворе или в суде, всевозможного рода
памфлетов, наподобие итальянских «инвектив» XV в. высмеивающих того или иного конкрет-
ного и обозначенного по имени представителя этих же кругов, но антагониста по отношению к
автору, причем без обращения к помощи уподоблений и символов, как это делалось в эпоху
средневековья

. Прекрасным примером такой византийской «инвективы» является недавно

обнаруженный и изданный памфлет, приписываемый знаменитому Иоанну Аргиропулу, едко
бичующий не очень-то благовидные поступки, {234} «труды и дни» одного судьи из Фессало-
ники по имени Димитрий Катавлаттас

В письмах византийских ученых и писателей, в их философских и литературных трак-

татах  ясно  выражен  интеллектуально-эстетический  идеал  того  времени — καλοκα;’; ´
γαθία,  α;’στειότης, т. е. благородство и утонченность, идеал, заимствованный из античности, но
выражавший  новое  эстетическое  восприятие  жизни,  идеал,  в  котором  сплавились  воедино
нравственные качества человека и его энциклопедизм и в котором ясно различима ренессанс-
ная  идея  гармонии  рационального  и  прекрасного.  Об  этом,  как  мы  видели,  говорит  чувстви-
тельность византийских гуманистов к красоте памятников и произведений искусства, об этом
же свидетельствует их пристрастие к удовлетворению эстетического чувства созерцанием пре-
красного ландшафта, что само по себе является не чем иным, как гуманистическим открытием
природы,  источника  вдохновения.  Подобно  Франческо  Петрарке,  описавшему  свои  чувства,
вызванные  красотами  природы,  которые  он  наблюдал  при  восхождении  на  одну  из  горных
вершин в окрестностях Авиньона

, Феодор Метохит также поведал нам о наслаждении, кото-

рое испытал при созерцании моря, неба, звездного хоровода, небесных и других видений
(Theod. Metoch. Misc. Р. 264—271). Причем тогда как великий итальянский гуманист под влия-
нием «Исповеди» Августина и своей полемики с аверроистами вознегодовал на себя за нечес-
тивые переживания его византийский современник более последователен в своих эстетических
воззрениях. По мнению Метохита, созерцать красоту природы и природных явлений и испы-
тывать при этом наслаждение — врожденная способность человека, отличительное свойство,
выделяющее его из круга всех других живых существ, да и то это дано только тем из людей, у
кого облагорожены чувства и кто в состоянии передать эти ощущения в поэтических образах.
Все эти представления знаменуют собой разрыв с традиционной византийской эстетикой пре-
красного ландшафта как locus amoenus, исполненного мистической символики вроде «святого
древа истинной веры»

Новой для византийской культуры чертой был проснувшийся интерес византийцев к

восприятию  культурных  ценностей  соседних  народов,  который  наглядно  свидетельствовал  о
том, что тип византийца-ксенофоба, избегавшего контактов с иноземными культурными кру-
гами, в XIV—XV вв. претерпел существенные изменения. Это характерно и для византийского
«естествознания» (например, астрономических штудий, где успех достигался посредством об-
ращения к иноземной, в данном случае персидской, науке), и для гуманитарных знаний. Так,
появляется  весьма  заметная  ориентация на западную  литературу, чего  почти  не  наблюдалось
раньше, расширяется круг  переводной  литературы  с  латинского и  итальянского языков. Осо-
бые заслуги в этой рецепции латинской литературы принадлежат Максиму Плануду, который
перевел с латинского на греческий «Сон Сципиона» Цицерона, «Метаморфозы» и «Героиды»
Овидия, «Гал-{235}льскую войну» Цезаря, «Утешение философией» Боэция, трактат «О Трои-
це»  Августина,  вероятно,  также  «Сатиры»  Ювенала,  апокрифическое  сочинение VII в. «De
duodecim abusivis saeculi», приписывавшееся то св. Августину, то св. Киприану, и другие сочи-
нения латинских авторов

. Большую популярность приобрели переводы трудов Фомы Аквин-

Oikonomidis N. Ор. cit. Σ. 252.

Canivet Р., Oikonomidès N. (Jean Argyropulos). La comédie de Katablattas: Invective byzantin du XV

// Diptycha. 1982—1983. Т. 3. Р. 5—97.

Ревякина Н. В. Проблемы человека в творчестве Франческо Петрарки // Бахрушинские чтения. Но-

восибирск. 1974. С. 179.

Beyer H.-V. Der «Heilige Berg» in der byzantinischen Literatur // JÖB. 1981. Bd. 30. S. 171— 205.

Beck H.-G. Besonderheiten der Literatur in der Palaiologenzeit // Art et société à Byzance sous les

Paléologues. P. 44.

содержание .. 17 18 19 20 ..