Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 109

некогда  и  языческих  праздников,  начинали  накануне,  поздним  вечером,  но,  естественно,  уже 
не языческими ритуалами, а всенощной службой в храме, главной частью которой было пение. 
Во время праздника св. Димитрия в Фессалонике «три ночи кряду... при свечах и факелах сонм 
священников и монахов, образуя два полухория, возносил песнопения» (Тим. С. 30). 

Для  того  чтобы  привлечь  к  себе  верующих,  церковь,  еще  со  времен  Ария  (который 

впервые включил пение в службу), использовала для литургии музыку светскую, а то и просто 
популярные в народе мелодии. Мелодия церковных песнопений, таким образом, не отличалась 
от светской,  и при высоком  качестве исполнения она  вызывала  у  византийцев, чья  привязан-
ность к музыке и пению была неизменно велика, чувство радостного восторга. Вот как описы-
вает Тимарион свое восхищение службой в Фессалонике: «Когда затем с особой торжествен-
ностью... были исполнены все подобающие этому дню обряды, зазвучало истинно ангельское 
пение,  благодаря  ритму  своему,  тону  и  полной  совершенства  смене  оттенков  становившееся 
все более сладостным. Песнопения исполняли не только мужчины, но и женщины, стоя в ле-
вом крыле храма и разделенные на два полухория» (Там же. С. 34). 

Чтобы  послушать  всенощную,  накануне  праздника  в  церковь  и  около  нее  собиралась 

масса народа, и те, кто по старости или болезни не могли {609} стоять, приносили с собой мат-
расы  и  слушали  пение  полулежа 

134

.  А  в  сочетании  с  соразмеренностью  движений  и  колено-

преклонений  гармоническое  звучание  голосов  производило  еще  более  сильный  эффект.  Так, 
искусно воспользовавшись любовью народа к пению и изяществу движений, церковь вобрала 
эти элементы в свое священнодействие и поставила на службу религии. Мелодия и жесты, бла-
годаря словам, приобретали религиозный смысл. 

Христианизации  подверглись  и  другие  языческие  обряды,  которые,  будучи  освящены 

церковью, также приобретали религиозный смысл. К ним можно отнести, например, праздне-
ства в честь сбора винограда, описанные Константином VII Багрянородным (De cer. Р. 374—
375). 

Празднование  этого  события  еще  во  многом  походило  на  древние  вакханалии,  и  сам 

танец,  который  имитировал  сбор  и  выжимание  винограда,  ничем  не  отличался  от  дионисий. 
Однако важнейшей частью торжеств стало благословение винограда. В столице василевс в со-
провождении  патриарха  и  придворных  отправлялся  на  азиатский  берег  Босфора  или  во 
Влахерны.  В  беседке,  расположенной  в  тени  виноградника,  на  мраморном  столе  уже  стояли 
корзины  винограда.  Патриарх  совершал  над  фруктами  «благословенную»  молитву  и  затем, 
взяв виноградную гроздь, вручал ее василевсу. А василевс, в свою очередь, вручал гроздь пат-
риарху. Затем виноград предлагали всем участникам церемонии. Между тем два хора (голубых 
и зеленых) пели гимн винограду, благословленному патриархом (Ibid. Р. 373—375). 

Со временем было забыто, что виноградная кисть являлась самым что ни на есть язы-

ческим  символом  вакханалий.  Отныне  она  стала  символом  праздника  Успения,  который  был 
приурочен к этому дню, и именно эта ее христианизированная часть (благословление виногра-
да) сохранилась в Греции до наших дней 

135

. 

Церковь  пыталась  христианизировать  и  другой,  восходивший  к  античным  временам 

праздник — календы. В ранневизантийскую эпоху календы отмечались, как и у римлян,— с 1 
по 5 января.  Постепенно,  с  ростом  христианизации,  они  были  приурочены  к  одному  из  важ-
нейших  христианских  праздников — рождеству (25 декабря),—  стали  двенадцатидневными. 
Но  праздновали  их  еще  во  многом  на  языческий  лад.  Устраивали  шумные  пиршества,  много 
пели  и  плясали,  наряжались  в  костюмы,  изображавшие  диких  животных,  сатиров,  монахов. 
Женщины легкого поведения наряжались в одежды клириков, веселые группы людей ходили 
из дома в дом, требуя подарков, и никто в них не отказывал 

136

. 

В  Большом  императорском  дворце  по  этому  случаю  устраивали  так  называемые  гот-

ские игры. Император приглашал на ужин 12 «друзей» (по числу апостолов) — восемь высших 
сановников и по два представителя от факций голубых и зеленых. Во время пиршества испол-
нялся «готский танец» — далекий отзвук времен, когда готы потрясали империю. Четыре тан-
цора  (по  два  от  каждой  факции),  переодетые  «готами»,  в  гротескных,  устрашающих  масках, 

                                                           

134

 

Cottas V. Op. cit. Р. 119—120.

 

135

 

Ibid. Р. 24.

 

136

 

Walter G. Ор. cit. Р. 263.

 

держа  в  руках  щиты,  по  которым {610} отбивали  такт  палочками,  танцевали  вокруг  импера-
торского стола. В это время «готы» пели особые песни, имевшие когда-то ритуальный харак-
тер, но затверженные теперь на столь неузнаваемо испорченной латыни, что смысла их никто 
не понимал. Тогда же хоры голубых и зеленых исполняли лучшие фрагменты своего репертуа-
ра. Завершалось пиршество под музыку и пение (De cer. Р. 381—384). 

Языческие обычаи впитал в себя и важнейший христианский праздник — пасха, кото-

рая  превращалась  в  подлинно  всенародное  торжество.  Все  принимали  в  нем  участие,  много 
пели, танцевали, а хор голубых и зеленых принимал участие в происходивших в церквах бого-
служениях, где наряду с религиозными восклицаниями и песнопениями исполнялись и празд-
ничные  аккламации,  обычно  произносившиеся  на  ипподроме 

137

.  Зрелищные  элементы  иппо-

дрома были перенесены в церковь. 

А на ипподроме в один из дней пасхи устраивали празднество, называемое «Золотым», 

в  ходе  которого  проходили  состязания  колесниц,  певцы  и  зрители  пели,  танцоры  танцевали 
(Ibid.  Р. 284—293). Пляска  на  пасху  являлась  не  чем  иным,  как  пиррихой  древних,  военной 
пляской  дорического  происхождения.  Участники  танца  в  символической  форме  изображали 
военный  совет,  действия  двух  армий  (своей  и  противника),  преодоление  препятствий,  смотр 
войска главнокомандующим и т. д. 

138

 

Пасхальные торжества на ипподроме по существу мало чем отличались от празднова-

ния возвращения весны, которое отмечали через несколько дней после них. Представление на 
ипподроме носило на этот раз название μακελλαρικόν (мясное) 

139

, поскольку военную пляску, 

по  всей  видимости»  танцевали  исключительно  мясники,  которые  одни  имели  право  носить 
длинные ножи. Ими они и манипулировали во время танца, который надолго пережил Визан-
тию, и еще в XVIII в. его исполняли на том же самом константинопольском ипподроме пред-
ставители корпорации македонских мясников 

140

. 

Праздник  μακελλαρικόν  откровенно  признавался  языческим  (παγανόν),  но  и  во  время 

него при исполнении гимна весне не забывали славить христианского бога, дарующего васи-
левсу ромеев радость, здоровье и победу над врагами (De cer. Р. 367). Пасха и языческий в сво-
ей основе праздник возвращения весны, разделенные небольшим временным интервалом, так и 
не  слились  друг  с  другом.  А  вот  день  летнего  солнцестояния,  тоже  языческий  праздник,  по-
добно празднику сбора винограда, превратившемуся в праздник Успения, стали называть хри-
стианским, приурочив к этому дню праздник св. Иоанна. Но по сути своей праздник оставался 
языческим, поскольку главное, что делали в этот день,— вопрошали судьбу. 

В городах и деревнях его отмечали по-разному. В городах друзья собирались с семьями 

в одном из домов, где среди детей обязательно имелась маленькая девочка, которой в этот день 
суждено  было  стать {611} оракулом.  Праздник  начинали  с  обильного  пиршества,  после  чего 
веселились в танцах до полного захода солнца. Затем все собирались вокруг девочки-оракула, 
одетой  как  замужняя  женщина.  В  руках у  девочки  была  ваза  с  узким  горлышком,  в  которую 
гости бросали различные предметы, надписав на них свои пожелания: удачный брак, богатое 
наследство, рождение ребенка, удача в делах и т. д. Затем все по очереди подходили к девочке, 
и спрашивали, что их ждет. В ответ девочка трясла вазу, опрокидывала ее, и ей на руку падал 
какой-нибудь предмет, который она и вручала просителю. Поскольку все писали только доб-
рые пожелания, ответы девочки-оракула доставляли присутствующим только радость 

141

. 

В деревнях в это время разжигали костры и прыгали через огонь. Если человеку удава-

лось перепрыгнуть через костер, не задев пламени, он мог надеяться на то, что зло не коснется 
его в течение ближайших двенадцати месяцев. Если же нет — ждать беды. Но и в этом случае 
находили  средство  избежать  злой  судьбы.  На  следующий  день  неудачник  в  сопровождении 
друзей под звуки бубна отправлялся к берегу реки или озера и под песнопения, предназначав-

                                                           

137

 

Cottas V. Ор. cit. Р. 68.

 

138

 

Ibid. Р. 6, 7.

 

139

  По  мнению  К.  Манго,  праздник  имел  место  в  начале  февраля.  См.:  Mango  С. Daily life in 

Byzantium. P. 347. 

140

 

Cottas V. Ор. cit. P. 7.

 

141

 

Walter G. Op. cit. P. 261—262.

 

шиеся для этого случая, черпал воду, которой потом опрыскивал свое жилье, чтобы оно стало 
недоступным для злых сил 

142

. 

В этом празднестве, по названию уже христианском, нельзя не видеть остаток древних 

языческих  верований,  связанных  с  поклонением  огню,  которым  теперь  стремились  придать 
христианский смысл. 

Наряду  с  религиозными  отмечали  и  праздники  государственные — день  основания 

Константинополя, день рождения императора, его коронацию, свадьбу, рождение наследника и 
т. д. В эти дни славословили василевса, несли дары ему и его детям, на ипподроме устраива-
лись зрелища, на площадях выставлялось на длинных столах даровое угощение, народу разда-
вались медные деньги. Пели песни и гимны, водили хороводы. 

Одним  из  самых  ярких  и  веселых  праздников  были  торжества  в  честь  дня  рождения 

Константинополя, который отмечался ежегодно 11 мая. Праздник начинали в канун этого дня 
представлением на ипподроме, которое называлось «овощным» (λαχανικόν). В этот день арена 
была украшена крестами, сплетенными из роз. Здесь же в изобилии находились овощи, сладо-
сти, тележки, наполненные рыбой. 

Лошадей,  которые  участвовали  в  ристаниях,  украшали  попонами  с  золотой  каймой  и 

сбруей, отделанной  драгоценными  камнями. Каждый  заезд  прерывался  аккламациями  партий 
венетов и прасинов, переходившими в пение и танцы, завершаясь общим пиршеством (De cer. 
Р. 340—348). Эти пиршества среди зелени и цветов очень походили на празднества Майюмы 
ранней  Византии,  которые  в  свою  очередь  восходили  к  оргиям  в  честь  Диониса  и  праздника 
роз. 

Основным  местом  проведения  светских  праздников  и  зрелищ  продолжал  оставаться 

ипподром. Бега колесниц по-прежнему увлекали многих византийцев. Рассказывая о Констан-
тине VIII, Михаил Пселл пишет: «Особенно самозабвенно любил он зрелища и ристания, все-
рьез  занимал-{612}ся  ими,  менял  и  по-разному  сочетал  коней  в  упряжки,  думал  о  заездах» 
(Мих. Пс. С. 20). 

Файл byz613g.jpg 

Пластиники короны Константина Мономаха. 
Золото, перегородчатая эмаль. XI в. 
Будапешт, Национальный музей. 

Нельзя не отметить, однако, что любовь к бегу колесниц постепенно отходила на вто-

рой план. Сократилось само число заездов, их стало, самое большее, восемь 

143

. Ристания все 

более  уступали  место  собственно  сценическим  представлениям,  песням,  танцам,  которые  ис-
полнялись  между  заездами,  и  даже  пиршествам,  происходившим  тут  же,  на  ипподроме.  Осо-
бенно  много  пели.  Уже  само  появление  василевса  в  кафисме  перед  началом  представлений 
приветствовалось пением. Звучал орган, хор голубых и зеленых исполнял мелодию, толпа под-
хватывала припев. Это всеобщее пение под звуки органа представляло собой необычайно кра-
сивое и торжественное зрелище. Победа возниц также сопровождалась пением, в котором при-
нимали  участие и  церковные певчие. Гимны  исполнялись  в  честь  троицы, бога, девы  Марии, 
Христа,  креста.  Кантаты  и  аккламации  адресовались  императору,  императрице,  их  порфиро-
родным детям, сенату, армии и т. д. 

144

 {613} 

Ритм пения мог быть то быстрым, то медленным, то в такт марша, то в такт танца. Пе-

ние  и танцы сопровождались не  только  звучанием  органа, но  и  других  музыкальных  инстру-
ментов: пандури, флейты, цитры 

145

. 

Музыкой, пением и танцами сопровождалось почти всякое торжество. Во время празд-

нования  брумалий  во  дворце  приглашенные  сановники  исполняли  танец  со  свечами,  а  затем 

                                                           

142

 

Ibid. P. 262.

 

143

 

Mango С. Daily life in Byzantium. P. 347. В ранневизантийский период их было обыкновенно двадцать четыре 

(Чекалова А. А. Быт и нравы византийского общества // Культура Византии. IV — первая половина VII в. М., 1984. 
С. 666—667).

 

144

 

Guilland R. Op. cit. P. 295.

 

145

 

Ibid. Р. 296.

 

пели. Песнопения исполняли хоры голубых и зеленых, но и гостям полагалось петь. Их пением 
дирижировали церковные певчие, отбивавшие музыкальный такт 

146

. 

И  религиозные,  и  светские  праздники  этого  периода  во  многом  напоминали  древние 

Олимпийские  игры,  где  пению,  танцам,  музыкальным  состязаниям,  пиршествам  и  ночным 
представлениям отводилась не меньшая роль, нежели спортивным состязаниям. Но теперь все 
происходило более чинно, более пышно и торжественно, с тщательным соблюдением церемо-
ниала, что являлось одним из существенных признаков данной эпохи. 

Торжественные  церемонии,  сопровождавшиеся  выходами  в  храмы,  стали  важнейшим 

компонентом всякого большого праздника. Их ритуал начинает возрождаться со второй поло-
вины IX в.  С  этого  времени  в  империи  развивается  и  совершенствуется  чисто  византийская 
обрядность. 

В своих основных чертах церемониал восходит  к эпохе Юстиниана, однако с тех пор 

он  заметно  изменился.  Число  церемоний  возросло,  они  удлинились  и  приобрели  ярко  выра-
женную религиозную окраску. 

Церемониал  настолько  усложнился,  что  Константин VII Багрянородный  счел  необхо-

димым детально описать его в своей книге «О церемониях византийского двора». В книге под-
робно описано, как коронуют василевсов, как празднуют они свои свадьбы, дни своего рожде-
ния  и  бракосочетания,  крестят  детей,  производят  в  должности  и  звания,  ездят  в  загородные 
дворцы, отправляются ревизовать общественные пекарни, как смотрят ристания на ипподроме, 
слушают славословия  партий, раздают награды  победившим наездникам, бросают  деньги  на-
роду  и  т. д.,  как  происходят  императорские  обеды,  совершаются  ежедневные  приемы  и  по-
здравления, производятся торжественные приемы и праздничные процессии. 

Книга  является  наглядным  свидетельством  того,  что  каждый  шаг  императора  обстав-

лялся целой цепью обрядов и церемоний, отправлялся ли он на войну, возвращался ли из похо-
да, шел ли на ипподром, совершал ли внутренние выходы в обширные и великолепные, покры-
тые мрамором и блестящими мозаиками парадные залы своего дворца или внешние выходы в 
храм св. Софии и другие церкви. Все происходило в соответствии с тщательно разработанным 
придворным этикетом. В глазах византийцев эти сложности этикета отнюдь не являлись мело-
чами,  лишенными  серьезного  значения.  Все,  что  современному  читателю  может  показаться 
пустой формальностью, театральной бутафорией, имело для них глубокий смысл. Константин 
VII видит в церемониале «внешнее проявление внутренней гармонии» и высказывает убежде-
ние, {614} что ритуал помогает возвеличиванию императорского достоинства (De cer. Р. 3—5). 
Действительно, церемонии имели свой смысл и свое место в политическом строе государства, 
поскольку именно таким образом подчеркивалась пропасть между властелином империи и ос-
тальным человечеством. 

По всей видимости, именно стремлением возвеличить василевса с помощью усложнен-

ного  этикета  объясняется  тот  факт,  что  первенствующую  роль  в  церемониях  стал  играть  чи-
новник, наиболее близкий к персоне василевса — тот, что ведал его спальней (praepositus sacri 
cubiculi), в то время как в ранневизантийскую эпоху эту функцию выполнял магистр оффиций. 

Наиболее пышные и торжественные церемонии совершались по случаю коронации ва-

силевса, его бракосочетания и похорон, по поводу военных триумфов и религиозных праздни-
ков — рождества, пасхи, троицы и т. д., а также в день рождения Константинополя, в дни па-
мяти отдельных императоров и т. д. 

Главной  составной  частью  праздничной  церемонии  был  торжественный  выход  васи-

левса с сановниками в храм св. Софии. О том, как чинно происходили эти выходы и как тща-
тельно к ним готовились, можно судить хотя бы по следующим деталям. Накануне того дня, 
когда  должна  была  происходить  церемония,  церемониарий  в  соответствии  с  требованиями 
придворного этикета торжественно напоминал препозиту, что наступает большой праздник и 
что нужно испросить распоряжение василевса относительно праздничного выхода. Препозит, 
выслушав доклад, входил во время ежедневного приема в зал, называемый хрисотриклином, и, 
доложив василевсу о предстоящем празднике, спрашивал у него, угодно ли ему на следующий 
день  совершить  торжественный  выход  или  не  угодно.  Василевс  благосклонно  и  важно  давал 
свое согласие. Далее все разворачивалось в том же чинном порядке. 

                                                           

146

 

Ibid. P. 299. N. 71.

 

По  случаю  торжественного  шествия  улицы  посыпались  опилками,  дома  украшались 

плющом, лавром, розмарином, зелеными ветвями, а также  дорогими тканями и коврами. Для 
простой  публики,  которая  участвовала  в  церемонии  лишь  в  качестве  зрителей,  ставили  дере-
вянные помосты. 

Во  время  церемонии  придворные  группировались  в  зависимости  от  цвета  и  рисунка 

одежды (De cer. Р. 576—577). В ходе торжества василевс и сановники по нескольку раз пере-
одевались в специально отведенных для этого помещениях (Ibid. Р. 187—191). Церемонии со-
провождались величавыми песнопениями. Процессия неоднократно останавливалась в заранее 
определенных местах, и в эти моменты хор голубых и зеленых произносил переходящие в пес-
нопения аккламации в честь василевса, августы, троицы, Христа, богоматери и т. д. 

В ходе церемоний, которые продолжались  весьма длительное время, василевс  мог  за-

ниматься государственными делами, выслушивать доклады чиновников и подписывать указы. 
Иногда, как это видно из рассказа Лиутпранда, во время выходов василевс принимал чужезем-
ных послов (Liut. S. 6—15). Во время больших праздничных, а также воскресных выходов со-
вершалось производство в чины и звания (De cer. Р. 23. 26. 43 etc.). Церемонии происходили не 
только  по  праздникам  и  воскресеньям,  они  стали  неотъемлемой  частью  повседневной  жизни 
дво-{615}ра. Приемы василевсом сановников происходили дважды в день, утром и вечером, и 
состояли из церемониальных встреч и приветствий, строго сообразованных с саном и рангом 
должностей (Ibid. Р. 518, 522, 440 etc.). На утренний прием сановники собирались задолго до 
того, как отпирались ворота дворца. Не явиться на прием можно было лишь по болезни. 

Разумеется,  сводить  жизнь  двора  исключительно  к  церемониям  было  бы  ошибкой. 

Этикет  не  мешал  императорам  жить  каждому  на  свой  лад.  У  Никифора II Фоки,  Василия II, 
Алексея I Комнина на первом плане были государственные дела и войны с врагами, а Констан-
тин IX Мономах использовал свое положение исключительно для исполнения своих прихотей 
и фантастических желаний. При Алексее I Комнине, когда делами управляла Анна Далассина, 
порядок при дворе был суровым и строгим, а при ее внуке, Мануиле Комнине, любившем рос-
кошь и удовольствия, часто проводились помпезные приемы, празднества и турниры, постоян-
но звучала музыка и пение, а интриги и любовь занимали первое место в жизни двора. 

И все же, при всем различии придворных нравов в то или иное правление, привержен-

ность к сложному этикету и утонченность церемониала всегда присутствовали при император-
ском дворе. Придворный этикет, выражавший коллективный опыт и разум правящего класса, 
не позволял императору освободить себя от обязанности исполнять положенные обряды и на-
рушить традиционные формы жизни. 

Характерно, что крестоносцев, появившихся на Босфоре, удивила не столько роскошь 

столицы Византии (хотя их восторгам по этому поводу отведено немало места в их сочинени-
ях), сколько именно пышность церемониала, окружавшего особу императора, и почести, воз-
даваемые ему таким театральным образом. 

В  этом  коренилось  существенное  различие  между  Востоком  и  Западом,  поскольку  в 

церемониях, как и в других сферах жизни византийцев, восточное лицо Византии проявилось 
особенно четко. {616} 

Файл byz616r.jpg (на вклейке) 

Медальоны Джуматской иконы 
архангела Гавриила (Грузия). 
Золото, перегородчатая эмаль. XI в. 
Нью-Йорк, Метрополитен Музей 

Файл byz616_2r.jpg (на вклейке) 

Мечеть Скалы в Иерусалиме 
691 г. 

Файл byz616_3r.jpg (на вклейке) 

Ангел. 
Конец XII в. 
Русский музей. 
Ленинград. Икона 

Файл byz617r.jpg (на вклейке) 

Пантократор. 
Ок. 1190—1194. 
Монреале, кафедральный собор. 
Мозаика в конце абсиды 

Заключение. 

Особенности развития 

культуры Византии 

во второй половине VII—XII в. 

Определяющей чертой духовной жизни империи к середине VII столетия стало безраздельное 
господство  христианского мировоззрения. Глубокую  религиозность  стимулировали  теперь  не 
столько догматические споры, сколько наступление ислама, которое вели арабы, вдохновляясь 
«священной войной» и борьбой с язычниками — славянами и протоболгарами. Еще более воз-
росла  роль  церкви.  Нестабильность  жизненных  устоев,  хозяйственная  и  бытовая  неустроен-
ность масс населения, нищета и постоянная опасность со стороны внешнего врага обострили 
религиозное чувство подданных империи: утверждались дух смирения перед превратностями 
«мира  сего»,  безропотного  подчинения  «духовным  пастырям»,  безграничная  вера  в  чудеса  и 
знамения,  в  спасение через самоотречение  и  молитву. Стремительно  увеличивалось сословие 
монахов, множилось число монастырей. Как никогда ранее, расцвел культ святых, в особенно-
сти поклонение известным лишь в данной местности, округе, городе; на них как на «собствен-
ных» небесных заступников возлагались все надежды. 

Широкое  распространение  суеверий  помогало  церкви  властвовать  над  умами  прихо-

жан, умножать свои богатства и упрочивать свое положение. Этому способствовало и сниже-
ние уровня грамотности населения, крайнее сужение светского знания. 

Однако  торжество  теологии,  утверждение  ее  господства  с  помощью  насилия  таили 

серьезную опасность — богословие могло оказаться бессильным перед критикой иноверцев и 
еретиков. Монофиситство  и монофелитство  не  сошли с  арены. Подвластная императору хри-
стианская ойкумена сокращалась на юге и на востоке: Антиохийское, Иерусалимское и Алек-
сандрийское патриаршества оказались в плену у иноверцев. Влияние ислама все глубже про-
никало в провинции империи на востоке. Учения отцов церкви IV—VI вв. уже было недоста-
точно в новых условиях. Как всякая идеологическая система, христианство нуждалось в разви-
тии. Необходимость  этого осознавалась  в  узком кругу  церковной элиты, сохранившей тради-
ции высокой религиозной и светской образованности. Систематизация богословия становилась 
первейшей задачей, а для этого предстояло снова прибегнуть к духовным сокровищам антич-
ности — без ее идеалистических теорий и формальной логики новые цели теологов были не-
выполнимы. 

Поиски оригинальных философских и богословских решений предпринимались уже во 

второй половине VII в., хотя наиболее выдающиеся труды в этой сфере были созданы только в 
следующем столетии. {617} 

Характерен  в данной связи тот факт, что на общем фоне упадка культуры в середине 

VII в., в сущности, лишь теология испытывала определенный подъем: этого требовали насущ-
ные интересы правящей элиты, выдаваемые за острую потребность самых широких слоев об-
щества. Независимо от того, что Максима Исповедника подверг гонениям сам император Кон-
стант II, теоретические искания этого теолога отвечали потребностям господствующего класса; 
без них, кстати говоря, было бы невозможно появление и «Источника знания» Дамаскина. 

Основу богословских построений Максима составляет идея воссоединения человека  с 

богом  (через  преодоление  пропасти  между  духовным  и  плотским)  как  воссоединение  перво-
причины всего сущего, целого с его частью. В восхождении к духовному активную роль Мак-
сим отводил самому человеку, его свободной воле. 

Иоанн  Дамаскин  поставил  перед  собой  и  выполнил  две  основные  задачи:  он  подверг 

острой  критике  врагов  правоверия  (несториан,  манихеев,  иконоборцев)  и  систематизировал 

богословие как миросозерцание, как особую систему идей о боге, сотворении мира и человеке, 
определив его место в посюстороннем и потустороннем мире. Компиляция (в соответствии с 
девизом  Дамаскина «Не люблю ничего  своего») на  основе  аристотелевской  логики  представ-
ляла  основной  метод  его  работы.  Теолог  использовал  и  естественнонаучные  представления 
древних, но тщательно отобрал из них, как и из догматов своих предшественников-богословов, 
лишь то, что ни в коей мере не противоречило канонам вселенских соборов. 

В сущности, творчество Дамаскина было даже по средневековым меркам лишено ори-

гинальности.  Его  труды  сыграли  крупную  роль  в  идейной  борьбе  с  иконоборчеством,  но  не 
потому,  что  содержали  новые  доводы  в  защиту  традиционных  представлений  и  религиозных 
обрядов,  а  благодаря  устранению  из  церковных  догматов  противоречий,  приведению  их  в 
стройную систему. 

Значительный шаг вперед в развитии богословской науки, в разработке новых идей, ка-

сающихся проблем соотношения духа и материи, выражения мысли и ее восприятия, отноше-
ния бога и человека, был сделан во время ожесточенных споров между иконоборцами и иконо-
почитателями. Но в целом вплоть до середины IX в. философы и богословы оставались в кругу 
традиционных идей позднеантичного христианства. 

Идейная борьба  эпохи иконоборчества, принявшая  острую  политическую форму, рас-

пространение павликианской ереси сделали совершенно очевидной необходимость дальнейше-
го повышения уровня образованности духовенства и представителей высших слоев общества. 
В  обстановке  общего  подъема  духовной  культуры  новое  направление  в  научной  и  философ-
ской  мысли  Византии  обозначилось  в  творчестве  патриарха  Фотия,  сделавшего  больше,  чем 
кто-либо  иной  до  него,  для  возрождения  и  развития  наук  в  империи.  Фотий  произвел  новую 
оценку и отбор научных и литературных трудов предшествующей эпохи и современности, ос-
новываясь при этом не только на церковном вероучении, но и на соображениях рационализма 
и практической пользы и стараясь посредством естественнонаучных знаний объяснить причи-
ны природных явлений. Известный подъем рационалистической мысли в эпоху Фотия, {618} 
сопровождавшийся  новым  нарастанием  интереса  к  античности,  стал  еще  более  ощутимым  в 
XI—XII вв. Примечательно, однако, что одновременно с этой тенденцией, как это весьма часто 
бывало в Византии, разрабатывались и углублялись сугубо мистические богословские теории. 
Одной из таких теорий, созданной на рубеже X—XI вв. и не получившей широкого признания 
в XI—XII вв., была определена крупная идейная и политическая роль в последующем: она лег-
ла в основу могущественого течения в православной церкви в XIV—XVI вв.— исихазма. Речь 
идет о мистике Симеона Нового Богослова, развившего тезис о возможности для человека ре-
ального единения с божеством, соединения чувственного и умственного (духовного) мира пу-
тем мистического самосозерцания, глубокого смирения и «умной молитвы». 

Еще во времена Фотия ясно обнаружились противоречия в интерпретации идеалисти-

ческих концепций античности между приверженцами Аристотеля и Платона. После эпохи дли-
тельного предпочтения, отдававшегося византийскими теологами учению Аристотеля, с XI в. в 
развитии философской мысли наметился поворот к платонизму и неоплатонизму. Ярким пред-
ставителем именно этого направления был Михаил Пселл. При всем своем преклонении перед 
античными мыслителями и при всей своей зависимости от цитируемых им положений класси-
ков  древности Пселл  оставался  тем не  менее весьма  самобытным («артистическим»)  филосо-
фом, умея, как никто другой, соединять и примирять тезисы античной философии и христиан-
ского  спиритуализма,  подчинять  ортодоксальной  догматике  даже  таинственные  прорицания 
оккультных наук. 

Однако, сколь ни осторожны и искусны были попытки интеллектуальной византийской 

элиты уберечь и культивировать рационалистические элементы античной науки, острое столк-
новение с догматическим богословием на этой почве оказалось неизбежным: пример тому — 
отлучение  от  церкви  и  осуждение  ученика  Михаила  Пселла  философа  Иоанна  Итала.  Идеи 
Платона были загнаны в жесткие рамки теологии. Рационалистические тенденции в византий-
ской философии воскреснут теперь не скоро, лишь в обстановке нарастающего кризиса XIII—
XV вв., в особенности в условиях ожесточенной борьбы с мистиками-исихастами. 

Несмотря  на  кажущуюся  застылость  политической  официальной  теории  в  империи, 

уцелевшей как государство в тяжких невзгодах VII—VIII вв. и не изменившей главному тра-
диционному  идеалу:  единый  всемогущий  бог  на  небе — единственный  полновластный  госу-

дарь на земле, развитие и борьба идей все-таки не прекращались и в этой сфере духовной жиз-
ни общества в течение всего рассматриваемого в данной книге периода. Основной путь разви-
тия политической мысли Византии в эту эпоху пролегал через контроверзы вокруг проблемы 
верховной власти, ее высшего назначения, функций, пределов ее полномочий, места в общест-
ве, соотношения с духовной властью и, наконец, путей ее преемственности. 

В  отличие  от  новых  элементов  в  философских  течениях  эпохи  перемены  в  политиче-

ской доктрине империи  в целом  легче  объясняются возникновением  и влиянием новых  явле-
ний в социальной и общественной жизни страны. Однако так же, как и в сфере философии, не 
попытавшей в то время кардинальной смены идей, трудно вскрыть глубин-{619}ные причины 
исключительной  живучести  важнейших  постулатов  византийской  политической  теории.  Ис-
подволь рвались нити, генетически связывавшие представления об императоре с позднеантич-
ным  образом  верховного  повелителя — слуги  отечества:  уполномоченного  сената,  народа, 
войска  и  церкви.  Менялись  критерии  оценок  идеального  государя,  представления  о  его  глав-
ных  добродетелях  и  основных  функциях.  Но  принцип  единовластия  в  целом  не  подвергался 
сомнению. 

Постепенно накапливавшиеся новые элементы политической доктрины трансформиро-

вали  шаг  за  шагом  статус  божественного,  ничем  не  ограниченного  в  своем  волеизъявлении 
(кроме  уз  христианской  морали)  повелителя  всех  подданных,  независимо  от  их  социального 
положения, но лишенного признанного права передавать свою власть собственным потомкам. 
Василевс обретал прерогативы феодального монарха, персонифицировавшего интересы и кол-
лективную волю своего класса, все более становившегося первым среди равных, но зато со все 
большим успехом утверждалось право наследственности его власти. Вертикальная социальная 
подвижность в верхах общества в VII — первой половине IX в. обеспечивала верховному пра-
вителю  условия  для  безграничного  деспотизма,  но  взамен  этого  предоставляла  возможности 
правящим кругам высшей бюрократии менять и самого правителя и правящую династию. Ста-
новление  классов феодального общества, оформление  сословий  (особенно  в эпоху правления 
Комнинов)  лишали  «вертикальную  подвижность»  былых  масштабов  и  былой  социально-
политической роли в жизни общества, но обеспечивали монарху и его родственной группе бо-
лее широкие связи и более прочную опору в своем социальном кругу. 

Но,  как  и  сама  государственная  система  империи,  ее  официальная  политическая  док-

трина  не  поспевала  в  целом  на  каждом  этапе  за  переменами  в  области  социально-
экономического развития — она страдала неизбывным традиционализмом, запаздывала, слабо 
отражая реалии современной ей действительности. Не случайно острой и основательной кри-
тике политические устои имперской власти были подвергнуты лишь в эпоху самого крушения 
византийской государственности на рубеже XII—XIII вв. (Никита Хониат). 

Гораздо большим динамизмом отличалось в рассматриваемую эпоху развитие истори-

ческой мысли. Ее начало было ознаменовано в этой области упрочением классически средне-
вековых принципов исторического повествования, представлявшего слабо расчлененную цепь 
крупных событий, частных казусов и стихийных природных явлений как проявлений божест-
венной воли. В отличие от бурно развивавшегося агиографического жанра, где в центре пове-
ствования часто находилась хотя и не значительная исторически, но наделяемая автором чер-
тами героя личность, персонаж как субъект истории почти исчез со страниц хроник. Исключе-
ние составляла в сущности лишь фигура императора как главного исторического героя. К се-
редине IX в. в византийской литературе сформировался образ идеального государя, воплощае-
мый в облике «равноапостольного» Константина Великого. Образы других, правивших в VII—
IX вв., государей проступали только сквозь призму их соответствия или несоответствия идеа-
лу. Облик «нечестивых» правителей-иконоборцев воссоздавался в трудах приверженцев побе-
дившего иконопочитания не в сопоставлении с идеалом, а в противопоставлении ему. {620} 

Существенный поворот в развитии исторической мысли произошел в конце Х в. В цен-

тре повествования теперь оказались исторические герои — современники автора, наделяемые 
личностными характеристиками. Историк из бесстрастного регистратора фактов превращается 
в их истолкователя, отнюдь не всегда при объяснении причинных связей ссылаясь на волю бо-
жью, но осмеливаясь на собственное, сугубо индивидуальное суждение. В ряду первых исто-
риографов такого рода оказался Лев Диакон. Сходными чертами характеризовалось творчество 
Михаила  Атталиата,  Никифора  Вриенния,  Иоанна  Киннама.  Сам  историк  становился  в  ходе