Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 108

формальностей  стали  рассматривать  как  юридически  несостоятельную.  Отныне  оформление 
брака через официальный публичный обряд венчания в церкви считалось обязательным. 

В состоятельных семьях, после того как был назначен день свадьбы, рассылались при-

глашения родственникам  и  друзьям. Накануне  свадьбы  брачные  покои  украшались дорогими 
тканями, ценной мебелью, а также другими предметами роскоши. Все это сопровождалось ме-
лодичным пением. В день свадьбы собирались гости, одетые в белое. В сопровождении музы-
кантов являлся жених. Невеста ждала его, тщательно одетая в  платье из парчи  и в расшитом 
плаще. Голова и лицо были закрыты вуалью. Когда жених приближался к ней, она открывала 
свое лицо. Случалось и так, что жених видел лицо невесты в первый раз, хотя нередко помолв-
ленные дети росли и воспитывались в одном доме. Затем в окружении родителей, друзей, гос-
тей, факельщиков, певцов, музыкантов жених и невеста отправлялись в церковь. Они шли по 
улицам, где люди, стоя на балконах, осыпали их фиалками и розами. В церкви крестные роди-
тели стояли позади них, держа над их головами свадебные венцы. {597} Жених и невеста об-
менивались кольцами, а с XI в. договор, составлявшийся до свадьбы, подписывался здесь же в 
присутствии свидетелей. После церемонии в церкви устраивали свадебное пиршество. Выстав-
лялась лучшая посуда, разнообразные кушанья. Мужчины и женщины сидели за разными сто-
лами. С наступлением ночи гости провожали новобрачных до их спальни, а утром будили их 
песнями 

102

. 

С VII в. вошло в обычай, чтобы новобрачный дарил своей жене кольцо и пояс. Впро-

чем, пояс преподносили в дар лишь богатые мужчины. Что касается кольца, то это было не то 
кольцо, которое жених вручал невесте во время церемонии бракосочетания, а новое — то, ко-
торое дарилось в тот момент, когда новобрачные впервые вместе входили в свои покои. Коль-
ца изготовлялись из золота, серебра и бронзы. Обычно они были плоскими или восьмигранной 
формы. В последнем случае на семи лицевых частях кольца изображались библейские сцены, в 
то время как центральная часть украшалась изображением сцены бракосочетания: чаще всего 
это  Христос,  находящийся  между  женихом  и  невестой  и  соединяющий  их  руки.  Распростра-
ненной была и более символическая сцена: крест, а по обе стороны молодожены. Иногда на-
верху делали надпись: ο;‛μόνοια (согласие). Исследователи предполагают, что появление этого 
кольца восходит к обычаю, существовавшему в ранней Византии, когда императоры выпуска-
ли специальные монеты по случаю своего бракосочетания. Сохранилась, в частности, монета, 
изображающая Феодосия II, стоящего между Евдоксией и Валентинианом III, которые сочета-
лись браком в Константинополе в 437 г., а также монеты с изображением Христа между Мар-
кианом и Пульхерией и Анастасием и Ариадной 

103

. 

Повторные  браки  не  одобрялись,  но  они  не  были  запрещены.  Третий  брак  осуждался 

церковью, а брак в четвертый раз мог повлечь за собой разлучение супругов. Известно, какой 
скандал вызвал четвертый брак Льва VI Мудрого с Зоей Карвонопсиной, хотя целью василевса 
было  обзавестись  наследником.  И,  видимо,  не  случайно  то, что,  хотя  всякий  ребенок,  родив-
шийся в момент, когда его отец занимал престол, считался порфирородным (багрянородным), 
только к имени Константина VII, родившегося от четвертого брака Льва VI, этот эпитет прила-
гался  особенно  последовательно.  По  всей  вероятности,  так  лишний  раз  хотели  подчеркнуть 
легитимность и рождения ребенка, и самого брака. 

Отношения  стремились  поддерживать  и  с  родственниками  самых  разных  степеней. 

«Помни о родственниках,— завещает своему сыну Кекавмен,— не исключено, что именно для 
этого господь даровал тебе успех» (Кекавм. С. 209, 225, 100). Поддерживали отношения с род-
ственниками и друзьями чаще всего с помощью переписки, которая начиная с Х в. становится 
самым обычным, заурядным явлением. Более двух тысяч писем дошло до нас от той эпохи 

104

. 

И хотя многие из них еще посвящены абстрактным сюжетам и написаны высоким  риториче-
ским стилем, напоминая собой небольшие трактаты на ту или иную тему, немало сохранилось 
и вполне будничных писем, свидетельствующих о бессозна-{598}тельном стремлении порвать 

                                                           

102

 

Ibid. P. 160.

 

103

 

Ibid.

 

104

 

Karpozelos A. Op. cit. P. 20.

 

со сложившейся традицией 

105

. Сюжеты их самые прозаические. Иоанн Цец, например, в одном 

из писем просит прислать ему лошадь, поскольку ливень затопил улицы Константинополя (Ep. 
29).  В  письмах  нередко  содержалась  просьба  прислать  в  лечебных  целях  ту  или  иную  траву, 
каперсовый куст или желуди. Последние считались хорошим средством против тошноты 

106

. 

Обычно же письма просто сопровождали подарки. Дарили самые разнообразные вещи 

—  благовония,  предметы  прикладного  искусства,  одежду,  кухонную  утварь,  гребни,  матрасы 
из  шерсти,  покрывала,  продукты  питания,  вино 

107

.  Такие  подарки  часто  бывали  недорогими, 

что, по всей видимости, свидетельствует о весьма скромном достатке большинства византий-
цев. Книги дарились чрезвычайно редко, видимо, потому, что были дороги. Обычно их одал-
живали друг другу на время. Немало сохранилось писем, в которых автор просит адресата вер-
нуть одолженную книгу 

108

. 

Но,  вне  всякого  сомнения,  самое  главное,  что  отличает  быт  и  нравы  византийцев  той 

эпохи,— это повышенная религиозность и глубокое проникновение христианства во все сферы 
быта. «Поклоняться богу, любить исключительно его» считалось главной добродетелью чело-
века. «Пренебрегай оскорблениями, касающимися тебя, но не пренебрегай ими, если они каса-
ются святых икон и христианских святынь. Насмерть борись за благочестие»,— требует от сы-
на Кекавмен (Кекавм. С. 209). 

Во все радостные и печальные события жизни византийцы привычно обращались к бо-

гу. В трудные для империи времена (будь то землетрясение, засуха или нападение врага) в го-
родах и селах совершались крестные ходы. В столице их возглавляли сам василевс и патриарх. 
Все важные политические акты и предприятия отмечались торжественными богослужениями. 
Отправлялся ли император в поход или возвращался с триумфом из похода, всякий раз совер-
шались  молебствия, «Благодарственным  богу  молебствием»  отметил  император  Никифор II 
Фока взятие Антиохии (Leon. Diac. V. 5). Иоанн Цимисхий после завершения успешного похо-
да в Болгарию, когда ему был устроен великолепный триумф, отказался взойти на специально 
приготовленную для него колесницу, пышно украшенную золотом, пурпуровыми одеждами и 
коронами  болгарских  царей,  но  поставил  на  нее  икону  богоматери,  а  сам  последовал  сзади 
(Leon. Diac. IX. 12), тем самым стремясь подчеркнуть, что победой византийцы обязаны не во-
енному искусству, а исключительно божьей милости. 

Сама коронация василевсов, которая в ранневизантийский период имела исключитель-

но светский, военный характер, приобрела ярко выраженную религиозную окраску. Церковное 
венчание на царство, первоначально служившее лишь дополнением к светской коронации, ста-
ло теперь не только важнейшим, но и единственным коронационным актом 

109

. {599} 

Главным символом эпохи стал крест, с которым связано представление об искупитель-

ной жертве Христа. Он входил в императорские инсигнии, его чеканили на монетах, изобража-
ли  на  самых  различных  предметах  быта  (блюдцах,  сосудах,  ларцах,  дверях,  украшениях  и 
т. д.) 

110

, ставили на деловых контрактах и частных письмах. В каждом византийском доме бы-

ли иконы либо распятие. В храмах и монастырях поклонялись не только им, но и различного 
рода «священным реликвиям»: мощам и предметам, якобы принадлежавшим Христу, деве Ма-
рин,  апостолам  и  мученикам.  Искренне  верили,  что  они  обладают  чудодейственной  силой, 
способной защитить несчастного, излечить больного и даже воскресить убитого (Виз. лег. С. 
204—205). 

Особенно чтили богородицу, культ которой был чрезвычайно развит в Византии. Бого-

родица византийцам (в отличие от жителей Запада) представлялась более зрелой, более отме-
ченной печатью материнства и вместе с тем более человечной, более близкой простым смерт-
ным, нежели ее грозный сын — Пантократор 

111

. Именно богородицу византийцы считали сво-

                                                           

105

 

Mullet M. The Classical Tradition in Byzantine Letter // Byzantium and the Classical Tradition. Birmingham, 1981. 

Р. 87; Karpozelos A. Op. cit. Р. 20.

 

106

 

Westerink L. G. Some Unpublished Letters of Blemmydes//BS. 1951. Т. 12. Р. 55.

 

107

 

Karpozelos A. Op. cit. Р. 20—37.

 

108

 

Ibid. Р. 21.

 

109

 

Острогорский Г. А. Эволюция византийского обряда коронования//Визаития. Южные славяне. Древняя Русь. 

Западная Европа. Искусство в культура: Сб. ст. в честь В. Н. Лазарева. М., 1973. С. 35—36.

 

110

 

Банк А. В. Указ. соч. С. 28, 164.

 

111

 

Walter G. Op. cit. P. 210—211.

 

ей защитницей, призванной управлять их судьбами, и не только скромные обыватели, но и им-
ператоры относились к ней с особым почтением. К богородице взывал  лишенный всякой по-
мощи Никифор II Фока, когда заговорщики со свирепой жестокостью умерщвляли его (Leon. 
Diac. V. 8). 

Согласно  Михаилу  Пселлу,  ромейские  цари  обычно  брали  с  собой  в  походы  икону 

божьей матери как «предводительницу и хранительницу всего войска» (Мих. Пс. С. 26). В дру-
гой раз тот же Пселл рассказывает, как Василий II устремился на мятежника Фоку, «держа в 
одной руке меч, а в другой образ богоматери, в которой видел оплот против неудержимого на-
тиска врага» (Там же. С. 10). И Робер де Клари свидетельствует о том, что византийские импе-
раторы «питали такую великую веру в эту икону, что были уверены, будто ни один человек, 
который берет ее с собой в бой, не может потерпеть поражение» (Робер де Клари. С. 48). Этот 
обычай настолько вошел в употребление, что вместо того, чтобы сказать «икона божьей мате-
ри», говорили просто «икона», и всем было ясно, о чем идет речь (Там же). 

Молитва стала постоянным спутником византийцев. Молились по нескольку раз в день 

и обязательно утром и вечером. Цикл молитв был тщательно разработан для разного времени 
дня и по разному поводу. По вечерам молились до поздней ночи, читали Священное писание, 
пели псалмы. Человек, который, подобно Никифору Фоке, «целую смену ночной стражи вос-
сылал к богу моления и размышлял о Священном писании» (Leon. Diac. V. 6), при всех прочих 
его личных качествах считался добродетельным. Характеризуя того же Никифора II Фоку, Лев 
Диакон как положительное качество отмечает, что этот василевс был «неутомим в молитвах и 
всенощных бдениях, сохранял твердость духа в священных песнопениях и к суетности совер-
шенно не способен» (Ibid. V. 8). 

Строго соблюдались посты. В своем завещании Евстафий Воила наставляет своих до-

черей соблюдать три поста (великий, петровский и рож-{600}дественский) и, кроме того, по-
ститься по средам и пятницам 

112

. Нельзя не отметить, однако, что в глазах византийцев пост 

был не только проявлением благочестия, но и средством борьбы с болезнью. «Если постигнет 
тебя болезнь, постись и лечись без лекаря»,— пишет Кекавмен (Кекавм. С. 225). 

Брак объявлялся святыней, но все же идеалом считалось безбрачие или, во всяком слу-

чае, основанный на духовном общении союз, в котором супруги избегали физической близо-
сти. Так, Феофан Сигрианский, например, убедил невесту соблюдать целомудрие и готовиться 
к вечной жизни 

113

. 

Идеал святости требовал не только безбрачия, но и разрыва с родными, и агиограф Ни-

кита Стефанит прославляет ученика Симеона Богослова Арсения, который отказывается выйти 
к матери, хотя та неотступно стоит несколько дней у ворот монастыря 

114

. А из жития Феодоры 

Солунской мы узнаем, что ее огромная любовь к дочери считалась наущением дьявола, поэто-
му, несмотря на то, что Феодора жила вместе с дочерью в одном монастыре, игуменья запре-
тила им всякое общение, и хотя они спали в одной келье и ели за одним столом, в течение 15 
лет мать и дочь не проронили друг с другом ни слова. Когда же Феодора тяжело занемогла и 
игуменья  сняла  с  них  запрет,  они  уже  утратили  необходимость  в  общении  и,  к  восхищению 
агиографа, почувствовали себя свободными от семейных уз 

115

. 

Добродетелью  считались  у  византийцев  смирение,  ощущение  собственной  греховно-

сти, а также милосердие, понимаемое прежде всего как готовность подать милостыню убого-
му,  впавшему  в  несчастье,  и  как  сострадание  к  увечному. «Если  кто  попросит  тебя  дать  ему 
милостыню, подай ее с готовностью и не медля ...если это был незнакомец, считай, что это был 
Христос, и благодари»,— наставляет сына Кекавмен (Кекавм. С. 213). 

Особой добродетелью считалось ухаживать за престарелыми и больными, в том числе 

страдавшими проказой и эпилепсией. Лев Диакон ставит в заслугу Иоанну Цимисхию то, что 
он — человек «нежный и разборчивый», не гнушался «врачевать изнуренные и покрытые яз-

                                                           

112

 

Бенешевич В. Завещание византийского боярина XI 

В

.//ЖМНП.

 

1907. Вып. 9. Май. С. 228.

 

113

 

Каждан А. П. Византийская культура. С. 141.

 

114

 

Kazhdan А. Р. Hagiographical Notes // Byz. 1984. Т. 54. Р. 188.

 

115

 

Ibid. P. 192. Вместе с тем, порой даже у монахов сохранялась тяга к семейной жизни, и они отправлялись в 

монастырь либо с кем-то из родственников, либо целыми семьями (Ibid. Р. 189, 191—192). Нередко и отношения в 
монастыре устанавливалась подобно семейным: место отца занимал духовный отец, который вскармливал послуш-
ника «молоком добродетели и взращивал его на животворном хлебе знания» (Ibid. Р. 191). 

вами» тела больных (Leon. Diac. VI. 5). По всей видимости, таким образом Иоанн Цимисхий, 
получивший  трон  посредством  убийства  своего  дяди,  стремился  приобрести  популярность  у 
населения,  идеалом  которого  в  те  времена  был  аскет, «святой»,  мученик,  юродивый.  Необы-
чайная  распространенность  житийной  литературы,  живописующей  аскетические  «подвиги» 
своих  героев,  проходивших  через  целый  сонм  мучений,  страданий  и  лишений,  скорее  всего, 
объясняется тем, что она отвечала вкусам большей части византийцев. {601} 

Правда, с течением времени идеалы византийцев несколько меняются: на смену муче-

нику, чье тело изувечено веригами, приходит «святой», одетый в воинские доспехи. Аскет ус-
тупает место воину. На предметах быта эта эволюция прослеживается с середины XI в. 

116

, но 

еще в Х в. Лев Диакон рассказывал о «чуде», когда некий «мученик» Феодот, отважный воин, 
помогал ромеям во время битвы с росами (Leon. Diac. IX. 9). 

А в чудеса византийцы верили с почти детской наивностью. Именно поэтому священ-

нослужителям было так легко убедить свою паству в том или ином чуде. Верили, что засов, на 
который запирали храм св. Софии, если зажать его между зубами, способен избавить человека 
от  яда 

117

.  Верили,  что  «чудо»  поможет  обнаружить  преступника.  Так,  чтобы  выявить  вора, 

священник  клал  в  рот  подозреваемым  лицам  кусок  «священного»  хлеба.  Тот,  кому  не  удава-
лось проглотить его, считался полностью изобличенным в содеянном. Этот типично средневе-
ковый способ установления виновности имел почти такую же силу, что и процедура расследо-
вания, разработанная римским правом 

118

. 

Особенно много чудес связывали с иконами богоматери. Анна Комнина без какой бы 

то ни было тени сомнения рассказывает, как Алексей I Комнин перед своим вторым походом 
против  норманнов  опасался,  что  богоматерь  во  Влахернах  не  явит  своего  «обычного  чуда». 
Поэтому он задержался с выступлением в поход на четыре дня и отправился на запад против 
врагов не ранее того, как «обычное чудо» во Влахернах совершилось, когда император «после 
захода солнца... скрытно войдя вместе с немногими спутниками в святой храм Богоматери, ис-
полнил там обычные песнопения и усердно сотворил молитву» (Анна Комн. С. 340). «Чудо» же 
заключалось  в  том, что  каждую  пятницу  после  захода солнца  «само собой» поднималось по-
крывало иконы богоматери 

119

. 

Способность творить чудеса приписывали не только предметам культа. Немало было и 

так называемых «светских чудес». Говорили, например, что статуи шестнадцати метельщиков, 
водруженные на форуме Константина при Льве Мудром, по ночам покидают свои постаменты 
и метут улицы Константинополя, а к утру вновь возвращаются на прежние места 

120

. 

Другой характерной чертой византийцев было неодолимое стремление узнать будущее 

— не то далекое будущее, которое ожидало их после смерти, а то, которое уготовано им здесь, 
на земле. Примитивная схема, которую предлагало христианство и которая рисовала лишь бу-
дущее в загробной жизни, оказывалась для них недостаточной. Они желали узнать близкое бу-
дущее, ожидавшее их в  реальной, земной жизни. И его, по их разумению, могли открыть им 
всякого рода предзнаменования и видения — надо лишь только обладать умением увидеть ту 
сверхъестественную сущность явлений, которая спрятана под маской обычного. В это верили 
не только скромные обыватели, но и такие образованные люди, как Анна Комнина. По одному 
ее  сообщению,  на-{602}пример,  нападению  кельтов (латинян) предшествовало  появление са- 

Файл byz603g.jpg 

Икона. Стеатит. XI в. Париж, Лувр. 

{603} 

ранчи,  которая  не  тронула  пшеницу,  но  страшно  опустошила  виноградники. «Как  объясняли 
тогда толкователи знамений,— пишет Анна,— это означало, что кельтское войско, вторгшись 
к  нам,  воздержится  от  вмешательства  в  дела  христиан,  но  грозно  обрушится  на  варваров-
исмаилитов, рабов пьянства, вина и Диониса» (Анна. Комн. С. 276). И продолжая свой рассказ, 

                                                           

116

 

Банк А. В. Указ. соч. С. 94.

 

117

 

Walter G. Op. cit. P. 210.

 

118

 

Ibid. P. 219.

 

119

 

Grumel V. Le miracle habituel de N-D des Blachernes à Conslantinople// EO. 1931. Avril — juin.

 

120

 

Walter G. Op. cit. P. 218.

 

Анна Комнина еще раз упоминает об умных людях, способных по знамениям предвидеть бу-
дущее (Там же. С. 276). 

Предсказателей было множество, начиная от скромного торговца амулетами на рынке и 

кончая ученым-астрологом, к которому в интимной обстановке внутренних покоев великолеп-
ных дворцов обращались за советом царственные особы. Вопросы, с которыми обращались к 
астрологам,  дают  некоторое  представление  о  том,  какие  проблемы  волновали  византийцев,  и 
несколько приоткрывают завесу над тем духовным миром, в котором они жили. Вот эти про-
блемы:  длительность  жизни, богатство  и  наследство, отношения между членами  одной и  той 
же  семьи,  смерть,  поиски  спрятанных  сокровищ,  счастье,  успех,  дети, болезни,  потеря  денег, 
преследования  со  стороны  властей,  брак,  старость,  позорная  смерть,  отношения  с  друзьями, 
слава, отличия, благие надежды, страдания, опасности, различного рода беды 

121

. Но главным 

вопросом, с которым обращались к астрологам, был вопрос о длительности жизни. Рассказы-
вали, что император Мануил Комнин, находясь на смертном одре, призвал к себе астролога и 
спросил, сколько ему осталось жить. «Четырнадцать лет»,— ответил тот. Император умер че-
рез несколько дней (Nic. Chon. Р. 220). 

Для  того,  чтобы  ответить  на  все  эти  вопросы,  астрологи  составляли  гороскопы  (Анна 

Комн.  С. 186), некоторые  из  которых  дошли  до  наших  дней.  Сохранился,  в  частности,  уни-
кальный гороскоп, составленный по случаю рождения Константина VII Багрянородного 3 сен-
тября 905 г. 

122 

Он определял срок жизни будущего василевса, его внешность, характер, склон-

ности, количество жен и детей, говорил о его путешествиях, военной деятельности и т. д. Аст-
ролог предсказывал Константину богатство, царскую власть, два удачных брака, троих детей и 
утверждал, что он будет высокообразован и счастлив в друзьях. В гороскопе сказалось стрем-
ление его составителя польстить родителям Константина VII — Льву VI Мудрому и Зое Кар-
вонопсине: астролог, в частности, утверждал, что Константин будет иметь брата и двух сестер; 
между тем, обвенчавшись после рождения сына 6 сентября 905 г., Лев и Зоя не имели больше 
детей. 

Немало оказалось в этом гороскопе и других ошибок. Так, смерть Константина Багря-

нородного, исходя  из  данных астрологии, предсказана на 8 ноября 964 г. (гл. IV), в  действи-
тельности  же  он  умер  в  ноябре 959 г.  Астролог  предсказал  Константину  первую  женитьбу  в 
возрасте 17 лет (гл. XIII, 3) и утверждал, что его жена умрет раньше него (гл. XIII, 4). Между 
тем он женился на Елене 4 мая 919 г. в возрасте 13 лет, и эта его единственная жена пережила 
и его, {604} и их сына Романа. Не смог угадать астролог и количество детей Константина: он 
предсказал ему троих детей, в действительности их оказалось пятеро — упомянутый выше Ро-
ман II, первый муж Феофано, Феодора, вышедшая впоследствии замуж за Иоанна Цимисхия, и 
еще трое. Но, впрочем, гороскоп, возможно, сыграл положительную роль в жизни Константина 
VII, поскольку, вероятно, именно он внушил ему мысль о научных занятиях 

123

. 

Сохранились  гороскопы,  составленные  по  случаю  коронаций  императора  Алексея I 

Комнина 1 апреля 1081 г. и Мануила I Комнина 31 марта 1143 г. 

По всей видимости, именно невозможность, неосуществимость получить ответ от хри-

стианской религии в том, что касается близкого будущего, которое так заботило византийцев, 
обусловила  необычайный  успех  астрологии  в  Византии  во  времена  Македонской  династии  и 
Комнинов. 

Процветала и магия, т. е. вера в то, что различные предметы, а также животные и пти-

цы обладают скрытыми силами, которые могут влиять на судьбу человека. Полагали, что мож-
но убить врага, проткнув изображавшую его восковую фигуру, изготовленную магом. Именно 
такую фигуру, пронзенную гвоздем и с ногами в кандалах, нашли спрятанной в изображении 
черепахи у некоего Аарона Исаака, обвиненного в «волшебстве» (Nic. Chon. P. 146). Гадали на 
лопатке ягненка, считая, что по тому, как она зажарилась, можно судить о жизни и смерти, о 
войне и мире. Тайну будущего пытались раскрыть и по птицам: по направлению их полета, по 
числу издаваемых ими криков (четное число криков считалось счастливым, нечетное — несу-
щим  неудачу),  по  месту,  откуда  слышались  крики  (крик  спереди  предвещал  несчастье,  крик 

                                                           

121

 

Ibid. P. 222.

 

122

 

Pingree D. The Horoscope of Constantine VII Porphyrogenitus // DOP. 1973. N 27. Р. 217—231.

 

123

 

Хотя, впрочем, немаловажно и то обстоятельство, что Роман I Лакапин отстранил его от дел.

 

сбоку,  напротив,  считался  добрым  предзнаменованием),  или  по  тому,  как  упала  жертвенная 
птица (если слева, то ждали беды) 

124

. 

Верили также в демонов, которых дух зла якобы предоставлял в помощь магам. Никита 

Хониат рассказывает, как  обруганный в банях маг  Сикидик,  оказавшись  в  предбаннике, при-
звал на помощь демонов, которые, явившись через кран с горячей водой, пинками вытолкали 
из  помещения  всех,  кто  там  находился,  не  дав  им  времени  одеться.  Об  этой  истории  ходило 
много разговоров, и ни у кого не возникло сомнения в существовании вызванного магом «ле-
гиона» демонов. Сикидик был признан виновным и лишен зрения (Ibid. Р. 149). 

Боялись  и  верили  византийцы  в  порчу,  чары,  колдовство.  Философ  Сиф  Склир,  влю-

бившись в девушку, стал добиваться ее благосклонности. Когда же ему это удалось, родствен-
ники девушки заявили, что он опутал ее чарами, послав персик, из-за которого она воспылала 
любовной  страстью.  Сиф  Склир  был  признан  виновным  и  ослеплен  раскаленным  железом 
(Ibid. Р. 148). 

Немало  существовало  у  византийцев  и  других  суеверий.  Бытовал,  например,  обычай, 

который требовал вешать амулеты и талисманы в спальнях и под колыбелями новорожденных, 
надевать  их  им  на  шеи, {605} а  также  произносить  над  детьми  магические  заклинания.  Это 
должно  было  уберечь  их  от  зла.  Амулеты  носили  и  взрослые,  причем  вполне  образованные 
люди. Так, Михаил Италик послал одному из своих адресатов, врачу, номисму с изображением 
Константина Великого и его матери Елены как якобы предохраняющую от чумы 

125

. 

Верили в сны и прибегали к ним в качестве доказательства. Когда в семье, где рос Ми-

хаил Пселл, стал решаться вопрос, куда определить мальчика, и когда родные и друзья стали 
говорить, что лучше обучить его какому-нибудь ремеслу, ибо наукой не прокормишься, мать 
Михаила, Феодота, страстно желавшая дать сыну образование, рассказала на семейном совете 
свои сновидения. В первом явился ей муж, похожий на Иоанна Златоуста, и сказал: «Женщина, 
не смущайся, смело посвяти своего сына науке. Я буду его наставником и учителем» (МВ. V. 
Р. 12—13). В другой раз явилась ей во сне богородица и также советовала обучать сына нау-
кам. Эти сны и решили участь мальчика. 

Надо сказать, что и сам Михаил Пселл, при всей широте своего интеллекта, не верив-

ший  в  астрологию  и  совершенно  не  допускавший, «что  судьбой  нашей  руководит  движение 
светил»,  беспощадно  издевавшийся  над  людьми,  воображавшими,  что  они  могут  предсказы-
вать будущее, верил снам и силе их откровения 

126

. 

Его современники тем более не сомневались в пророческом значении снов. Вероятно, 

именно поэтому в византийской литературе так много говорится о снах, так часто повторяется, 
что они сбываются. Когда Василий I стал императором, тотчас вспомнили, что его матери ко-
гда-то  приснилось,  что  из  груди  ее  выросло  золотое  дерево,  осенившее  своей  листвой  целый 
мир, и что настоятель монастыря св. Диомида видел во сне, будто человек, спавший у дверей 
его церкви, будущий василевс (Vita Bas. Р. 222—223). 

Существовали и другие предрассудки. Верили, например, что змеи не будут беспокоить 

голубятню,  если  в  четырех  ее  углах  написать  слово «Адам» — акростих из греческих слов: 
α;’νατολή (восток), δύσις (запад), α;’; ´ρκτος (север) и μεσεμβρία (юг) (Геопоники. С. 17). Счита-
ли, что для того, чтобы прогнать мышей, надо взять лист бумаги и написать на нем: «Заклинаю 
вас, мыши, здесь находящиеся: не причиняйте мне вреда сами и не позволяйте другим. Я отво-
жу вам такое-то поле. Если же я еще раз захвачу вас здесь, клянусь матерью богов, что разорву 
вас на семь частей» (Геопоники. С. 18). А для того, чтобы получить обильный урожай, следо-
вало во время пахоты и сева написать на плуге слово φρύηλ (Геопоники. С. 66). 

Тенденции, которые, несомненно, имели место в  повседневной жизни византийцев на 

протяжении VII—XII вв.: все более глубокая христианизация быта, усиление восточных и во-
обще местных традиций — заметным образом сказывались не только в буднях населения стра-
ны, но и в дни празднеств. В ранневизантийский период древние языческие праздники, отме-
чавшиеся  в  силу  глубоко  укоренившейся  традиции,  уничто-{606}жить  которую  оказалось  не 

                                                           

124

 

Walter G. Op. cit. P. 224—225.

 

125

 

Karpozelos А. Ор. cit. Р. 28.

 

126

 

Разделял Михаил Пселл и другие предрассудки своего времени. См.: Безобразов П. В. Византийский писа-

тель и государственный деятель Михаил Пселл. М., 1890. Ч. 1. С. 193—194.

 

под силу христианству, были отделены от празднований церковных и государственных. Теперь 
же эти праздники либо христианизируются, либо как составная часть входят в праздники госу-
дарственные.  Однако  этот  процесс  трансформации  языческих  праздников  был  длительным  и 
завершился лишь к X в. В VII— IX вв. в Византии, особенно в провинции, по-прежнему широ-
ко отмечались многие языческие праздники (календы, воты, брумалии, всенародный праздник 
первого дня марта) с их невоздержанным весельем. Во время этих празднеств устраивали пля-
ски, ходили ряженые в масках трагических, сатирических и комических, мужчины наряжались 
женщинами, женщины — мужчинами. Во время выжимания винограда, как встарь, взывали к 
Дионису, что особенно вызывало возмущение церкви 

127

. 

Важным компонентом традиционных языческих празднеств издавна являлся театр в его 

самых разных проявлениях. И в период VII— IX вв. представления мимов пользовались боль-
шой популярностью. Не только миряне, но, как свидетельствуют 24-й и 71-й каноны Трулль-
ского  собора,  священники  и  монахи  с  увлечением  смотрели  сценки  этого  легкомысленного 
жанра. В VII в. в Газе продолжала существовать школа, поставлявшая мимов в столицу и дру-
гие города империи 

128

. 

Сценки-клоунады,  по  свидетельству  источников,  продолжали  разыгрываться  на  иппо-

дроме  и  в IX в.  В Patria сохранился  весьма  любопытный  рассказ  о  представлении  подобного 
рода,  имевшем  место  в  правление  императора  Феофила (829—842). Один  из  самых  высоких 
чиновников  империи,  препозит  священной  спальни  Никифор,  отнял  у  некоей  вдовы  корабль, 
оснащенный тремя парусами. В  полном  отчаянии  вдова  обратилась к мимам, которые в при-
сутствии императора разыграли на ипподроме следующую сценку: два мима вытащили на аре-
ну легкую повозку, на которую взгромоздили жалкое суденышко. Один из мимов во всеуслы-
шание предлагает другому проглотить судно. Тот всячески пытается это сделать, что ему, ко-
нечно, никак не удается. Тогда первый мим с упреком произносит: «Препозит с легкостью про-
глотил корабль с тремя парусами, а ты не можешь справиться с жалким суденышком». Заин-
тригованный Феофил приказал расследовать дело, и виновный препозит был сожжен на костре 
на том же ипподроме 

129

. 

Отношение  церкви  к  театру  в  начале  этого  периода  продолжало  оставаться  враждеб-

ным. Кульминацией этой вражды явился Трулльский собор (692 г.), который резко высказался 
против сценических представлений. Более того, впервые на церковном соборе не исполнялись 
акты-песнопения, поскольку церковь видела в них дань языческому искусству 

130

. 

С VIII в. отношение к театру начинает меняться. Императоры-иконоборцы открыто по-

кровительствовали театру, видя в нем действенное {607} орудие против своих врагов — ико-
нопочитателей.  Сценки,  высмеивающие  жизнь  монахов  и  монахинь,  пользовались  тогда  осо-
бой популярностью. 

Элементы театра все больше проникают и в церковь. Церковная служба все больше те-

атрализуется. Процесс этот начался еще в ранневизантийский период, когда в литургию были 
допущены  диалоги  на  евангельские  темы  и  антифонные  песнопения,  мелодий  которых  были 
заимствованы  из  народной  музыки.  Уже  тогда  во  время  службы  священники  использовали 
сценические приемы (жесты, манеру говорить). В VIII— IX вв. проповедь все более драмати-
зируется. Церковная служба вбирает в себя и элементы пантомима. В конце иконоборческого 
периода  стали  поощряться  театрализованные  панигирии  во  время  больших  религиозных 
праздников. Император Феофил, например, во время яркой панигирии в храме св. Софии сам 
принимал участие в пении музыкальных произведений, сочиненных им на новый лад 

131

. 

Победа  иконопочитания  ничего  не  изменила  в  отношении  к  театру.  Иконопочитатели 

не возобновили постановления прежних соборов, направленные против него. Не отменили они 
и  акты-песнопения,  вновь  введенные  иконоборцами (Mansi. XIII. Col. 352—353). Театр  пере-
живает  новый  расцвет,  но  расцвет  этот  тесно  связан  с  тем,  что  элементы  театра  все  больше 

                                                           

127

 

Липшиц Е. Э. Очерки византийского общества и культуры, VIII — первая половина IX в. М.; Л., 1961. С 412; 

Wango С. Daily Life in Byzantium. P. 349.

 

128

 

Cottas V. Le théâtre à Byzance. Р., 1931. Р. 46.

 

129

 

Guilland R. Etudes sur ľHippodrome de Byzance. VI: Les spectacles de ľHippodrome//BS. 19G6. T. 27. P. 293.

 

130

 

Cottas V. Ор. cit. Р. 52—53.

 

131

 

Ibid. Р. 53—54.

 

проникают  в  церковь.  С  точки  зрения  ревнителей  «истинного  благочестия»  это  было  делом 
настолько заметным и неприемлемым, что один из них, патриарх Фотий, рассматривал нападе-
ние русских на Константинополь в 860 г. как «божью кару» за принятие церковью сцены (PG. 
Т. 107. Col. 293). 

Но  слияние  театра  и  церковной  службы  продолжалось.  Лев VI (886—912) увеличил 

число панигирий, для которых он сам сочинял гомилии, исполнявшиеся весьма красочно и эф-
фектно. При Константине VII Багрянородном после торжественного введения сценической ор-
хестры в храме св. Софии проникновение театрально-зрелищных моментов переходит на каче-
ственно новую ступень: панигирии трансформируются в литургическую драму — мистерию. 

Проникновение театра в церковь завершилось. Однако это был уже иной театр, нежели 

тот, который существовал в античные времена. Приняв театр в свое лоно, церковь существенно 
изменила его, сделав более величавым и торжественным. Сама атмосфера богослужений тоже 
немало способствовала этому: храм освещался свечами, воскурялись благовония. Изменилось 
и содержание театрализованных представлений, оно стало исключительно религиозным. Пере-
став бороться с театром, церковь использовала его приемы для популяризации церковных дог-
матов,  которые,  учитывая  неугасавшую  привязанность  народа  к  театрально-драматическим 
представлениям, преподносились теперь во впечатляющей, образной и общепонятной форме. 

Пользуясь покровительством церкви и государственной власти, церковный театр почти 

полностью оттеснил на задний план все другие виды сценических представлений, хотя они и 
продолжали  существовать.  Мистерии  обычно  разыгрывали  во  время  больших  религиозных 
праздников.  Так, на пасху показывали явление Христа ученикам, нисхождение св. Духа, вос-
кресение  Христа (De cer. Р. 637, 638).  Сходную  сцену {608} явления  Христа разыгрывали во  

Файл byz608r.jpg (на вклейке). 

Хахульский триптих (деталь). Михаил VII Дука и императрица Мария. 
Золото, перегородчатая эмаль, чеканка, самоцветы XI в. 
Тбилиси. Гос. музей искусств Грузинской ССР 

Файл byz609r.jpg (на вклейке) 

Танцовщицы. 
Настенная роспись 
из дворца Джаусак в Самарре IX в. 
(Реконструкция Е. Херцфельда) 

время  праздника  Преображения  и  в  ходе  продолжительной  панигирии,  имевшей  место  при 
праздновании Успения (Ibid. Р. 591). В день Епифании диаконы изображали ангелов в специ-
альном  представлении,  после  которого  в  той  же  одежде  ангелов  они  принимали  участие  в 
пиршестве в императорском дворце (Ibid. Р. 754). В день св. Ильи в храме св. Софии показыва-
ли мистерию «Взятие пророка Ильи на небо». Эту мистерию довелось увидеть епископу Лиут-
пранду, который был поражен «сценическими представлениями легкомысленных греков» (Liut. 
S. 191—192). 

В неделю «святых праотцев» или «святых отец» изображали «Пещное действо», кото-

рое затем проникло и на Русь и ставилось здесь вплоть до середины XVII в., когда оно было 
запрещено как представление, место которому «не в церковном амвоне перед алтарем, а на те-
атральных подмостках» 

132

. 

Но,  вероятно,  одной  из  самых  впечатляющих  и  красочных  мистерий  была  мистерия 

«Воскрешение  св.  Лазаря»,  сценарий  которой  дошел  до  нас  в  рукописи XIII в.  Эта  рукопись 
замечательна тем, что в ней сохранились режиссерские пометки, касающиеся мизансцены, на-
пример: «Поставь Христа с учениками перед гробницей Лазаря на некотором удалении от нее, 
Марфу же и Марию, сестер Лазаря, и некоторых иудеев размести возле гробницы, а того, кто 
исполняет роль Лазаря,— на гробнице, затянутым погребальными пеленами и прикрытым по-
крывалом» 

133

. 

Мистерии, как мы уже говорили, ставились только по праздникам и органично вписы-

вались  в  них  наряду  со  службой  и  торжественными  ходами.  Празднование  религиозных,  как 

                                                           

132

 

Дмитриевский А. Чин пещного действа//ВВ. 1894. Т. 1. С. 553—600.

 

133

 

Vogt А. Etudes sur le théâtre byzantin // Byz. 1931. Т. 6. Р. 50; Cottas V. Op. cit. P. 97. Ср.: Каждан А. П. Книга... 

С. 126.