Подводя итоги, следует подчеркнуть, что в VII—XII вв. картография продолжала оста-
ваться органической частью византийской географической науки. Распространены были кар-
ты-иллюстрации к географическим трудам: классическим античным (Птолемея, Марина Тир-
ского), византийским (Косьмы Индикоплова), к текстам Священного писания. Видимо, быто-
вали и более подробные региональные карты (Святой земли, предназначенные для паломни-
ков; морские и т. д.). Наконец, использовались глобусы. Мы вправе говорить о сохранении в
Византии определенной части античного картографического наследия. Об этом свидетельст-
вуют как сами имена географов, труды которых были снабжены картами, так и отдельные, к
сожалению, крайне скудные сведения о внешнем виде этих карт (например, о сочетании пре-
дельной схематизации географических очертаний с живописными изображениями и поясни-
тельными надписями). Недостаток материалов не позволяет сделать четкое заключение о про-
грессе византийской картографии в изучаемое время, но ясно, что она в основном сохранила
свои прежние достижения и готова была передать их картографам будущих поколений.
Итак, средневизантийская эпоха стала весьма важным периодом в эволюции византий-
ской географической мысли. В области теоретической космографии она ознаменовалась пере-
меной основного ракурса рассмотрения географических реалий. В предшествующую эпоху
проблемы теории землеустройства излагались почти исключительно в Шестодневах, в связи со
стремлением их авторов к созданию общехристианской модели мироустройства согласно ка-
нонам Библии. Здесь, как и в других областях науки и идеологии, патристика решила свою за-
дачу, и потому в VII—XII вв. география в основном уходит со страниц византийских «Гекса-
меронов» — все более аллегорических и даже мистических, все менее занятых проблемами
реального мира, хотя бы и в ирреальной богословской интерпретации. Реминисценции «гекса-
меральной» географии систематически встречаются в эту эпоху, пожалуй, лишь у хронистов —
Симеона Логофета, Михаила Глики, Иоанна Зонары — и восходят к наиболее значительным
византийским «Шестодневам»: Василия Великого, Григория Нисского, Севериана из Габалы.
В средневизантийский период начинают создаваться крупные специальные космографические
труды — трактаты Симеона Сифа и Евстратия из Никеи, соответствую-{364}щие разделы
«Всеобщего наставления» Михаила Пселла. Это — произведения скорее дидактические, чем
научные, скорее энциклопедические, чем исследовательские, но они уже суть памятники свет-
ской космографической мысли. Кроме того, важно, что некоторые из них посвящены космо-
графии как таковой, а не только как одной из многих сфер «божественного творения». В этом
можно видеть зачатки превращения космографии в особую область знания или во всяком слу-
чае в особую учебную дисциплину.
В мировоззренческом плане показательно, что именно в VII—XII вв. в сознании обра-
зованных византийцев окончательно утвердилась геоцентрическая концепция мироздания,
идущая от Аристотеля и «освященная» авторитетом «великих каппадокийцев». Византийцы
этого времени, конечно, знали Севериана из Габалы и сирийских экзегетов, продолжали читать
Косьму Иидикоплова. Но теорию плоской земли ни один заметный византийский мыслитель
уже не принимал всерьез. Прозвище «мифотворца» (PG. Т. 103. Col. 69), с легкой руки патри-
арха Фотия, стало сопутствовать Косьме Индикоплову в устах византийских интеллектуалов, и
его «Христианская топография» осталась источником космографических сведений только для
тех, кто не прошел курса обучения в византийских школах.
VII—XII века знаменательны и тем, что именно в данный период византийские космо-
гония и география начинают оказывать непосредственное влияние на миросозерцание славян-
ских народов: памятники «шестодневной» и дидактической космографии, труды Василия пе-
реводятся на их языки и, в первую очередь, способствуют созданию собственных славянских
литературно-научных сочинений и сборников.
12
Школы и образование