содержание .. 75 76 77 78 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 77

земли, независимых один от другого,— право собственника земли и право собственника того,
что находится на поверхности земли (например, дома или дерева); напротив, согласно римско-
му принципу superficies solo cedit, все то, что находится на поверхности земли (постройки, де-
ревья, насаждения), принадлежит не тому, кто строил или насаждал их, но собственнику земли
(D. 43, 17, 3, 7; I. 2, 1, 30).

С одной стороны, Земледельческий закон упразднил римский принцип superficies solo

cedit

, с другой же — один из основных источников, в котором сформулирован римский

принцип superficies solo cedit (а именно: отрывок I. 2, 1, 30), тоже был еще жив, не отменен,
более того,— включен в состав Приложения к Эклоге (Ар. Е. Р. 99 (II, 6)), а позднее и вообще
интерполирован в состав Земледельческого закона (Зем. зак. С. 131 (интерполяция II, 7)), соз-
давая, очевидно, большие трудности для любого судьи,— на какой же текст тот должен был
ориентироваться в спорных случаях?

Разношерстность, гетерогенность, противоречивость и неполнота вышеобозначенного

Корпуса, безусловно, осознавалась византийскими юристами. Отсюда постоянные попытки
писцов (а ими могли быть и сами юристы-практики) при переписывании привнести что-то но-
вое, что-то изменить, «подогнать» тексты друг к другу, причем не путем приспособления до-
полняющих текстов к главному нормативному памятнику — Эклоге, а, наоборот, путем пере-
работки именно этого последнего памятника в духе большего соответствия Юстинианову пра-
ву, иногда же — путем прямого возврата к нормам последнего. Видимо, допущенный авторами
Эклоги отход от принципов Юстинианова законодательства обеспокоил византийских идеоло-
гов и правоведов, в связи с чем и стали предприниматься попытки корректировки законов. О
характере этой корректировки мы можем судить по дошедшим до нас многочисленным пере-
работкам Эклоги.

Первым из этих сборников (датируется предположительно самым началом IX в., вре-

менем правления императора Никифора I (802—811)) является так называемый Эклогадий.
Памятник представляет собой выполненный каким-то опытным юристом, прекрасным знато-
ком Юстинианова права, единый систематический труд, который не обнаруживает черт, свой-
ственных частным, составленным для сугубо практических целей компиляциям, но, напротив,
по своей внешней форме и по последовательности проведенных в нем принципов производит
впечатление официального законодательного свода, рассчитанного на нормативное действие.

Из всех 43 статей «пенального» титула Эклогадия 18 дают санкции, совершенно иден-

тичные или сходные с теми, которые содержатся в соответствующих статьях 17-го титула Эк-
логи

. Речь при этом идет о {224} преступлениях, связанных с посягательством на собствен-

ность граждан (разбой, воровство, поджог, фальшивомонетничество), о преступлениях против
веры  (вынужденное  отступничество,  ересь)  и  против  нравственности  (сводничество,  педера-
стия, скотоложество, двоеженство, прелюбодеяния в различных формах, клевета, осквернение
могил). 5 других статей вообще не находят соответствующих предписаний в Эклоге и являют-
ся, стало быть, новыми (шпионаж, оскорбление действием, добровольное отступничество, ос-
корбление  величества  посредством  издания  какого-либо  анонимного  пасквиля,  совращение
своей же невесты). Однако наибольший интерес вызывают те статьи «пенального» титула Эк-
логадия (а их большинство), которые имеют соответствующие статьи в Эклоге, от них исходят,
но дают иное регулирование рассматриваемым в них вопросам. Сопоставление способа регу-
лирования их в Эклоге и Эклогадии в контексте римско-византийского права в целом позволя-
ет  сделать  выводы  относительно  общей  идейной  направленности  Эклогадия,  которую  можно
было бы выразить в двух словах: «назад — к Юстиниану».

Так, общей чертой уголовного кодекса, по Эклогадию, является отказ от введенной в

Эклоге системы членовредительских наказаний и восстановление смертной казни (например,
за такие преступления, как нарушение права убежища, похищение, государственная измена,
угон скота, кровосмешение, святотатство и др.), правда, с ограничением свободы судьи в вы-
боре способа совершения казни: предписывается исключительно «смерть от меча», т. е. обез-
главливание. Но даже и в тех случаях, когда Эклогадий сохраняет введенную Эклогой санкцию
(например, при рассмотрении таких деликтов, как вытравление плода, отравление), он не сле-

Pantazopulos N. J. Peculiar institutions of byzantine law in the Georgikos Nomos// RESEE. 1971. Т. 9. Р. 547.

Troianos S. N. Ο «Ποινάλιος» τοΰ λογαδίου. Frankfurt a. Main, 1980.

дует буквально тексту Эклоги, всякий раз смещая акценты в трактовке объективной и субъек-
тивной сущности правонарушения в сторону ужесточения санкции.

Показательна в этом отношении трактовка такого преступления, как убийство. В Экло-

гадии число норм об убийстве сокращено до двух (Eclogad. 17,2; 17,3) против тех пяти, что со-
держатся в Эклоге (Е. 17, 45—49), причем акцент в нем ставится на дихотомии понятий «пре-
думышленного» и «непредумышленного» убийства. Эта дихотомия, не имеющая терминоло-
гической опоры в Юстиниановом законодательстве, сближает текст Эклогадия с текстом Экло-
ги, которая также различает предумышленные и непредумышленные убийства, но в то же вре-
мя и отдаляет от нее, так как упраздняет промежуточные ступени, наличествующие в Эклоге.
Поэтому не следует отождествлять по содержанию понятие предумышленного убийства Экло-
гадия с одноименным понятием Эклоги. Наказания за убийство человека в Эклогадии суровее,
чем в Эклоге, так как, введя неизвестное Юстинианову праву деление убийств на предумыш-
ленные и непредумышленные, он в то же время отверг примененный Эклогой принцип более
снисходительного отношения к убийствам, совершаемым в состоянии аффекта, и фактически
включил в понятие убийства, совершаемого из явного или потенциального умысла, покушение
на убийство.

Судя по состоянию рукописной традиции, Эклогадий сам по себе не имел большого

распространения. Но зато в соединении с Эклогой он послужил основой для создания нового
юридического сборника — Част-{225}ной Распространенной Эклоги

, возникшей, возможно,

в период с 829 по 870 г. в Южной Италии. Анализ содержания компиляции и сопоставление ее
норм с соответствующими нормами Эклоги позволяют составить о ней впечатление как о но-
вом  типе  частного  юридического  руководства,  автор  которого  пытался  согласовать  Эклогу  и
Эклогадий,  но  с  явным  предпочтением  последнего,  его  общей  идейной  направленности.  Во
всяком случае, мы вправе констатировать, что автор Частной Распространенной Эклоги создал
свой  собственный  труд.  Особый  интерес  представляют  те  ее  нормы,  которые  отсутствуют  в
собственно Эклоге. Так, новыми по отношению к Эклоге являются: статья о браках, заключае-
мых посредством письменного договора (ЕРА 2. 10), которая, по-видимому, является фрагмен-
том  какой-то  утраченной  новеллы  Льва III; статья,  носящая  название  «О  наследстве  сирот»
(Ibid. 2, 13) и содержащая законоположение, по которому предписывается, что наследство де-
тей-сирот, умерших в малолетнем  возрасте, не  переходило  к их матери, ибо доля, причитаю-
щаяся  на  ребенка, переходит к братьям умершего по отцу. Новшеством по отношению к Экло-

Файл byz226g.jpg

Убийство Авеля Каином. Ок. 1180—1194.
Монреале. Мозаика из кафедрального собора

ге являются и две статьи об уходе в монастырь как причине расторжения брака, заключенного
по устному соглашению (Ibid. 2. 16) или по письменному (Ibid. 2. 19), и об имущественных по-
следствиях этого акта для супругов, наследников и монастыря. Явное и благожелательное
внимание автора компиляции к вступлению в монастырь как причине расторжения обручения
и брака обнаруживает в нем скорее иконопочитателя, чем иконоборца, и служит доказательст-
вом того, что автор создавал свое произведение после восстановления иконопочитания

Важны статьи о даче денег под проценты с определением максимально допустимого процента
(Ibid. 3. 14), фактически легализовавшая ростовщичество, о «морской ссуде» под процент, о
запрете заимодавцу брать землю в ипотеку при займе крестьянами денег. {226}

В большинстве случаев Частная Распространенная Эклога опирается на нормы Юсти-

нианова права и иногда расходится с Земледельческим законом. Вместе с тем черты нового
проявляются и в этом юридическом памятнике.

С восшествием на византийский престол императоров Македонской династии начина-

ется новый период истории византийского права, получивший в историографии название

Goria F. Tradizione romana e innovazioni bizantine nel diritto privato dell’Ecloga privata aucta: Diritto matrimoniale.

Frankfurt a. Main, 1980; Troianos S. N. ‛Ο ”Ποιναλιος”...; Липшиц Е. Э. Законодательство и юриспруденция в IX—XI
вв.: Историко-юридические этюды. Л., 1981. С. 7—42.

Goria F. Op. cit. P. 92—93.

«классицистического»

, эпоха подлинной акмэ в его развитии, время широкомасштабных за-

конодательных реформ и кодификационных мероприятий, расцвета юридической мысли, свое-
образного  «правового  бума»,  ознаменовавшегося  появлением  целого  ряда  законодательных
сводов,  юридических  сборников,  справочников  и  пособий,  псагогических  трактатов.  Есть,
правда,  основания  полагать,  что  идея  подобного  рода  реформ  зародилась  задолго  до 867 г.  и
подготовительные работы для их осуществления уже были проведены, скорее всего, в кругах
юристов, тяготевших к Фотию, и в стенах основанного Феоктистом и Вардой «университета»,
ректором  и  профессором  которого  Фотий  был.  Заслуга  императоров  Македонской  династии
лишь в том, что они поняли насущность задачи, восприняли идею правовой реформы и освяти-
ли  все  это  авторитетом  императорской  власти,  удостоившись  ореола  императоров-
законодателей, равных Юстиниану.

Юристами была задумана и разработана грандиозная программа «очищения древних

законов»,  суть  которой  отнюдь  не  сводилась  к  «очищению»  права  от  наслоений  эпохи  Исав-
рийской  династии,  как  иногда  полагают.  Она  была  значительно  шире  и  заключалась  в  пере-
смотре  и  классификации  всего  писаного  правового  наследия,  прежде  всего  содержащегося  в
Corpus Iuris Civilis с точки зрения его применимости в новых исторических условиях, отмены
устарелых  законов  и  устранения  противоречий  в  тех,  которые  оставались  в  силе, «эллиниза-
ции» Юстиниановых законов, т. е. их перевода в греческую языковую систему и окончательно-
го упразднения всех остатков латинской юридической терминологии. Речь фактически шла о
замене  латинского  Юстинианового  корпуса  греческим  корпусом  законов,  о  создании  «грече-
ского Юстиниана».

Обобщенная картина хода реализации этой программы рисуется следующим образом:

предусматривались  своего  рода  программа-максимум  и  программа-минимум.  Первая  из  них
была  рассчитана  на  создание  универсального  свода  действующих  законов,  своеобразной  эн-
циклопедии  права,—  план,  который  в  конце  концов  привел  к  созданию  Василик,  шести-  или
восьмитомного  собрания  законов  в 60 книгах,  полностью  завершенного  только  при  Льве VI
Мудром,  а  еще  позднее  обогащенного  несколькими  томами  старых  и  новых  схолий.  Именно
поэтапным  складыванием  этого  «платоса»  объясняется  тот  факт,  что  уже  в  ходе  работы  над
ним о нем сообщалось (например, в предисловии к Исагоге) как о завершенном и состоящем не
из 60, а из 40 книг. Далее всякий раз оказывалось, что работа нуждалась в продолжении.

За основу свода Василик взят юстинианов Corpus Iuris Civilis, но не непосредственно, а

через использование существовавших уже гре-{227}ческих обработок и комментариев. Так,
Институции были использованы через посредство Парафразы Феофила; Дигесты — через по-
средство Эпитомы Анонима, которого отождествляют с Энантиофаном, автором схолий к Ва-
силикам и первой редакции Номоканона в XIV титулах; Кодекс — через посредство главным
образом комментария Фалалея и отчасти Анатолия; греческие же конституции Кодекса вошли
в Василики в их подлинном виде, хотя и не полностью. Опущены многие конституции по цер-
ковному, семейному и наследственному праву как измененные и отмененные позднейшими
новеллами Юстиниана, а также все конституции, относившиеся к отдельным провинциям, уже
не принадлежавшим Византийской империи во времена императоров Македонской династии.
Так же обстояло дело с греческими новеллами, которые заимствовались из сборника 168 Но-
велл; что же касается латинских новелл, то они включались в Василики в сокращениях Феодо-
ра или Афанасия

Налицо, таким образом, сознательный и продуманный отбор и обработка материала, в

результате чего из книг Юстинианова законодательства возникло новое, составленное по еди-
ному плану, самостоятельное произведение. Оригинальность и своеобразие нового свода со-
стояло в особом способе эксцерптирования старого законодательства, изменяемого путем вся-
кого рода интерполяций, сокращений и дополнений, в упразднении всех остатков латинской
юридической терминологии, которой были испещрены использованные редакторами Василик
сочинения антецессоров, и в ее замене греческими эквивалентами — дело совсем не столь уж

Pieler Р Е. Byzantinische Rechtsliteratur//Н. Hunger. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner.

Munchen, 1978. Bd. 2. S. 445—472.

Wal van der N. Der Basilikentext und die griechische Kommentare des VI. Jahrhunderts // Synteleia: Vincenzo

Arangio-Ruiz/A cura di A. Guarino, L. Labruna. Napoli, 1964. S. 1158—1165.

легкое, как может показаться на первый взгляд, к тому же совсем еще не изученное и не оце-
ненное в должной мере.

Что же касается тематического распределения материала в этом обширном «платосе»,

то вначале (после первой книги, посвященной св. Троице и православию) идут общие теорети-
ческие принципы права; затем — каноническое право, касающееся организации церкви и уст-
ройства  церковных  дел;  право,  регулирующее  функционирование  государственных  институ-
тов, организацию и деятельность судов, право процессуальное и исковое. Далее  следует наи-
более крупный раздел — частное право, трактуемое в духе Эклоги и удаления от юридическо-
го  формализма  (обручение,  браки  и  т.  д.);  военное  право,  после  которого  составители  снова
возвращаются к праву гражданскому, уделив внимание правовому регулированию сервитутов,
смерти и захоронений. Завершается свод разделом уголовного права, аналогичным соответст-
вующему разделу Эклоги.

Старый и явно затянувшийся спор ученых о том, для каких целей предназначен свод

Василик  (для  школьного  образования  и  научной  интерпретации  законов  или  для  использова-
ния  в  текущей  юридической  практике),  представляется  нам  не  лишенным  известной  схола-
стичности.  Как  универсальный  свод  действующего  права,  как  энциклопедия  права  Василики
могли и должны были отвечать и той и другой цели. Конечно, «платос» давал прекрасные воз-
можности для юридической экзегезы, {228} предоставляя в распоряжение юристов всю сово-
купность унифицированного права. Как и всякая кодификация такого масштаба, Василики, не-
смотря  на  произведенный  отбор  материала,  имели  свою  «историческую»  часть,  содержащую
древние законы, аналогичную Дигестам. Разобраться в том, какие аспекты того или иного за-
кона  выходят  из  употребления  и  какие  остаются  в  силе,  по  возможности  снять  те  мнимые  и
реальные противоречия, которые все же в достаточном количестве имелись в Василиках,— все
это  входило  в  компетенцию  юриспруденции.  Доказывается  эта  функция  Василик  еще  и  тем
фактом, что уже вскоре после своего обнародования они обросли катенами — старыми и но-
выми схолиями. И если старые, представляя собой извлечения из творений юристов эпохи Юс-
тиниана, вообще, пожалуй, не могут считаться схолиями в собственном смысле слова, ибо бы-
ли  составлены  совсем  не  к  тому  тексту,  при  котором  находятся  и  к  которому  присоединены
(возможно, по указанию Константина VII Порфирородного или по крайней мере во время его
правления)  спустя  почти 300 лет  после  их  возникновения  в VI в.

, то новые действительно

являются продуктом осмысления текста Василик юристами XI—XII вв. Среди составителей
новых схолий встречаются имена таких известных юристов, как Иоанн Номофилак-Ксифилин,
Константин Никейский, Гарида, Евстафий, Калокир Секст, Патцис, Григорий Доксопатр,
Агиофеодорит.

Но в то же время Василики содержали позитивное право, включающее в себя законы,

бесспорно, действующие и имеющие императивный характер. Анализ данных, содержащихся в
описании судебной практики члена Высшего суда Константинополя магистра Евстафия Ромея,
убеждает в том, что Василики наряду с Прохироном и новеллами IX— XI вв. были основным
авторитетным законодательным источником

. Впрочем, в сборнике описаний его судебных

процессов и постановлений, известном под названием Пира (Опыт), этот юрист прямо и недву-
смысленно утверждает, что все законы, содержащиеся в Василиках, действительны и приме-
нимы на практике, даже те, которые кажутся противоречащими друг другу, и «ничто из того,
что содержится в текстах Василик, не было отменено» (Peira. Р. 244 (51, 16)).

Конечно, необъятность «платоса» была серьезным препятствием на пути использова-

ния этих норм в широкой юридической практике, поиска в них нужного материала. Именно с
целью преодолеть эту трудность и облегчить практическое применение кодекса стали созда-
ваться справочные пособия типа синопсисов, т. е. обзоры его содержания, построенные в ал-
фавитном порядке по предметному принципу (известны два таких синопсиса — Большой Х в.
и Малый XIII в.), а также указатели к Василикам, в частности составленный в конце XI в. судь-
ей Патцисом указатель под заглавием «Типукейтос» («Типукит»), т. е. «что где находится».

И все же более радикально и более естественно эта проблема решалась в ходе осущест-

вления программы-минимум, а именно создания (параллельно с реализацией растянувшейся на

Pieler Р. Е. Byzantinische Rechtsliteratur, S. 463, Anm. 186.

Липшиц Е. Э. Законодательство... С. 121—171, 193.

десятилетия программы-максимум) в срочном порядке компактного и общедоступного {229}
законодательного сборника, в котором было бы сосредоточено все самое необходимое для от-
правления правосудия.

В результате предпринятого в последнее время пересмотра ранее господствовавших в

историографии весьма противоречивых и ошибочных представлений о проведении в жизнь
этого плана

картина рисуется следующей. В 885 или даже, скорее всего, в 886 г. комиссией,

возглавляемой  патриархом  Фотием,  был  разработан  сборник,  названный  Исагогой  (Ει;’
σαγωγή), т. е., собственно говоря, Введением (в историю науки он, впрочем, вошел по недора-
зумению  под  названием  Эпанагоги),  и  опубликованный  от  лица  царствовавших  «всеблагих  и
миротворящих василевсов» Василия, Льва и Александра (Eis.). Материал в сборнике подразде-
ляется  на 40 титулов  (в  соответствии  с  числом  книг  «платоса»,  как  подчеркнуто  в предисло-
вии) и имеет следующий порядок расположения: сначала речь идет об основных правах и пра-
восудии; затем излагается учение  об  императоре, патриархе  и  высших чинах  административ-
ной иерархии (эпархе города, квесторе и др.); о назначении и рукоположении епископов и дру-
гих чинов церковной иерархии; о судах, свидетелях и документах; о помолвке и браке; о при-
даном и дарениях между мужем и женой; о типах юридических сделок; о завещаниях; о строи-
тельстве и соседском праве; о преступлениях и наказаниях.

Таким образом, содержание сборника в общем и целом традиционно, включая процес-

суальное, частное (имущественное, брачно-семейное, наследственное) и уголовное право, но за
одним  фундаментальным  исключением:  сборник  содержит  единственный  в  своем  роде  и  не
находящий соответствия ни в древних источниках, ни в византийской правовой традиции пуб-
личноправовой раздел, касающийся власти светской и духовной и ее представителей — импе-
ратора и патриарха. Так, титул II «О василевсе» открывается определением василевса как «за-
конной  власти»,  общего  для  всех  подданных  блага,  власти,  которая  не  наказывает  из  личной
антипатии и не благодетельствует из чувства симпатии, но, подобно какому-нибудь агонотету
(судье на состязаниях), распределяет заслуженные награды. Назначением императорской вла-
сти  провозглашаются  обеспечение  защиты  и  безопасности  существующих  (у  государства?)
сил, неусыпное бдение по восстановлению уже утраченных, мудрость и справедливость в при-
обретении  тех,  которых  еще  нет;  целью — творить  добро,  ибо  с  ослаблением  стремления  к
благодеянию  печать  царственности  кажется,  согласно  древним,  фальшивой.  Василевс  обязан
защищать  и  охранять прежде всего все  записанное в  Священном  писании, затем — все уста-
новленное  в  качестве  догматов  на  семи  святых  соборах,  наконец,—  установленные  римские
законы; он должен отличаться православием, набожностью, другими христианскими доброде-
телями.

Далее следует раздел с перечислением полномочий василевса в области законодатель-

ства, целиком заимствованный из Дигест, а именно: его долг толковать узаконения древних и
исключать из них то, что вышло из употребления; при толковании законов принимать во вни-
мание обычай города и не допускать введения того, что противоречит ка-{230}нонам; василевс
обязан разъяснять законы благожелательно, а в сомнительных случаях предпочитать толкова-
ние, отличающееся тонкостью вкуса; в делах, в отношении которых нет писаного закона, сле-
дует руководствоваться привычкой и обычаем, а если нет и этого,— следовать нормам, регу-
лирующим  сходные  казусы;  в  зависимости  от  того,  установлен  ли  закон  письменно  или  без
письменного оформления, и отмена его также осуществляется письменно или без, т. е. путем
неупотребления;  обычаем  какого-либо  города  или  провинции  можно  воспользоваться  тогда,
когда  он,  будучи  подвергнут  сомнению,  может  быть  подтвержден  в  суде,  причем  установле-
ния, проверенные долгим обычаем и сохраняющиеся на протяжении многих лет, действуют не
хуже писаных законов.

Аналогичным образом титул II Исагоги «О патриархе» открывается определением пат-

риарха как живой и одушевленной иконы Христа, своими делами и словами возвещающей ис-
тину; характеризуются его назначение и цель, его полномочия в области церковного законода-
тельства («только патриарх имеет право интерпретировать установленные древними каноны,
определения отцов церкви и постановления св. соборов»), другие прономии патриаршей вла-
сти; подчеркивается, что более древние каноны, как, впрочем, и другие акты и распоряжения,

Schminck А. Studien zu mittelbyzantinischen Rechtsbuchern. Frankfurt a. Main, 1986.

растворяются в последующих и таким образом сохраняют силу, что государство, подобно че-
ловеку, состоит из частей и членов, величайшими и необходимейшими из которых являются
василевс и патриарх, и если миром и благополучием в их душе и теле подданные обязаны цар-
ской власти, то единомыслием и согласием во всем — власти первосвященника.

Уже давно было замечено, что все эти представления о строгом разграничении полно-

мочий императорской власти и власти патриарха отдают нонконформизмом. Особенно это от-
носится к ясно выраженному стремлению Фотия ограничить власть императора рамками
βασιλεία с ее задачей способствовать миру и счастью подданных, оградить от ее посягательств
церковную сферу, находящуюся в компетенции патриарха, возвысить и эмансипировать власть
последнего, придать ему своего рода папский статус. Здесь нет и следа доктрины об уподобле-
нии императора богу, о божественном происхождении императорской власти, или, вернее, она
переносится на более высокий уровень — на уровень закона

. Уже в предисловии к Исагоге,

которое воспринимается как своеобразный гимн закону, провозглашается, что закон — от бога,
это  истинный  василевс,  он  выше  самих  василевсов,  причем  василевсов  не  каких-нибудь,  но
весьма почитаемых и воспеваемых из-за их православия и справедливости. Но в то же время в
первом титуле (Eis. I, 1) дается следующее определение закона: «Закон — это общезначимое
распоряжение,  плод  размышления  мудрых  мужей,  общее  соглашение  граждан  государства».
«Демократический»  характер  этого  определения,  в  котором  нельзя  не  услышать  отголосков
идеи общественного договора, еще больше подчеркивается тем, что оно целиком заимствовано
(по-видимому, через Дигесты, ср.: D. 1, 3, 2) из высказывания Демосфена (из его речи «Против
Аристогитона»), т. е. идеолога радикальной демок-{231}ратии

. И здесь, в сущности, нет про-

тиворечия: да, закон имеет в одно и то же время и божественное, и народное происхождение,
ибо народ — это инструмент бога (vox populi — vox dei); политическая власть опосредованно
исходит от бога, но непосредственно от общины — таков топос политического мышления
средневекового человека, именно в этом смысл идеи переноса суверенитета — translatio
imperii. Самым интересным в вышеприведенном определении закона является то, что состави-
тель Исагоги умышленно изъял другие содержащиеся в Дигестах определения закона, и преж-
де всего, казалось бы, обязательный тезис Ульпиана Quod principi placuit, legis habet vigorem,
т. е. «То, что угодно государю, имеет силу закона». Император, таким образом, не рассматри-
вается здесь в качестве источника права, в качестве «живого закона».

Ясно теперь, что у Исагоги с самого начала не было шансов получить прочный статус

официального  законодательного  сборника,  пользующегося  поддержкой  государственной  вла-
сти, а в лице императора Льва VI Исагога вообще обрела своего безжалостного ревизора и цен-
зора. Последней каплей, переполнившей чашу терпения императора, оказалась оппозиция цер-
ковников  его  намерению  вступить  в  четвертый  брак,  причем  они  не  только  воспротивились
этому, но и вынудили императора издать закон, запрещающий четвертый брак и как бы осуж-
дающий его собственное поведение. Решив использовать случай, Лев VI, однако, не стал изда-
вать  отдельной  новеллы,  которая  неизбежно  заострила  бы  внимание  общественности  на  про-
блеме и воочию показала бы всем, что своим вступлением в четвертый брак император проде-
монстрировал  свое  пренебрежение  как  церковными  канонами,  так  и  им  самим  введенными
светскими  законами.  Он  поручил  (вероятнее  всего,  в  феврале 907 г.)  какому-то  своему  спод-
вижнику-юристу  (возможно,  будущему  компилятору  «Эпитомы»)  подготовить  проект  нового
законодательного сборника, в котором можно было бы «утопить» новый закон с запретом чет-
вертого  брака,  удовлетворив  тем  самым  церковников,  в  то  же  время  путем  коренной  перера-
ботки Исагоги (а именно элиминации всех принадлежащих Фотию и ущемляющих права им-
ператора предписаний) ограничить влияние церкви на светское право. У опытного юриста та-
кого  рода  работа  не  потребовала  много времени  и могла быть легко выполнена  за несколько
месяцев в течение 907 г. А вскоре после составления 40 титулов нового сборника (самое позд-
нее в начале 908 г.) самим Львом VI было написано (несомненно, под влиянием преамбулы к

Pertusi А. Il pensiero politico е sociale bizantino dalla fine del secolo VI al secolo XIII//Storia delle idee politiche,

economiche e sociali/Diretta da L. Firpo. Torino, 1983. Р. 695—697.

Beck H. G. Res Publica Romana: Vom Staatsdenken der Byzantiner // Das byzantinische Herrscherbild. Darmstadt,

1975. S. 401. Интересные соображения о путях проникновения домосфеновского высказывания в Исагогу см.:
Simon D. Princeps legibus solitus: Die Stellung des byzantinischen Kaisers zur Gesetz // Gedachtnisschrift für Wolfgang
Kunkel. Frankfurt a. Main, 1984. S. 467—469.

Эклоге) предисловие к нему, причем в интитуляцию ее с упоминанием имен императоров, от
лица которых сборник был опубликован, наряду с царствовавшими тогда Константином и са-
мим Львом был для придания большего авторитета включен и уже покойный император Васи-
лий I.

Так, согласно новейшей интерпретации

, появился знаменитый в истории всей визан-

тийской правовой литературы Прохирон — фактически творение Льва VI, в котором церков-
ное влияние сведено до миниму-{232}ма,— компиляция, свободная от всех тех недостатков (с
точки зрения императорского суверенитета), которыми изобиловала Исагога.

В своем предисловии Лев VI, воздав должное законности («великой для людей пользе

от  законов»)  и  отметив  накопленное  к  его  времени  бесконечное  множество  писаных  законов
(«а отсюда и труд по их изучению внушает многим страх») и необходимость всеобщего право-
вого  образования,  так  формулирует  свою  задачу:  искоренить  из  сознания  людей  страх  перед
законами, сделать усвоение законов более доступным, для чего рассмотреть всю совокупность
писаных законов и «из каждой книги выбрать самое необходимое, наиболее полезное и чаще
отыскиваемое и все это по главам письменно изложить в данной ручной книге законов, почти
ничего не опустив из того, что должно быть закреплено в знании многих». Следует краткое, но
точное изложение объема  и характера проделанной  с этой  целью  работы: «Мы  привели  свод
законов к соразмерности, переложили сочетания латинских терминов на язык Эллады, учинили
восстановление нарушенных законов, а некоторые из нуждающихся в исправлении с пользой
исправили, а также позаботились сделать новые узаконения о том, о чем не было издано зако-
на,  чтобы,  кроме  ясного,  краткого  и  правильного  плана  (в  расположении  материала),  не  ус-
кользнуло от нас и пропущенное в законах. Собравши этот материал в целом в 40 титулах, мы
осуществили санкцию этого законодательства. Если же написанное нами все же содержит ка-
кой-либо  пропуск  (ибо  невозможно  в  таком  сокращенном  издании  охватить  все  содержание
множества книг), то лицам особенно прилежным следует черпать знание искомого в своде за-
конов, только что подвергнутом нами очищению»

Интересны те строки предисловия, в которых затронут вопрос об отношении к Исагоге,

разумеется, в духе ее резкого осуждения. «Так как нечто подобное было уже предпринято не-
ким (т. е. Фотием? — И. М) и для наших предшественников,— говорится в предисловии,— мо-
гут, пожалуй, сказать, зачем, мол, мы, не довольствуясь тем сокращенным изданием (т. е. Иса-
гогой.— И. М.), приступаем к данной второй выборке. Должно, однако, знать, что этот так на-
зываемый энхиридий (т. е. учебник) по воле его составителя оказался скорее не выборкой, а
извращением прекрасно установленных законов, каковой для государства бесполезно и нера-
зумно сохранять... Поэтому прежний энхиридий был отменен уже нашими предшественника-
ми, хотя и не весь целиком, но насколько то было нужно». Налицо принципиальный отказ от
Исагоги, означавший и ее официальную отмену. Парадокс, однако, в том, что как сама Исагога
(правда, обросшая схолиями, содержащими ее резкую критику и добавленными позднее, с уче-
том нововведений Прохирона, которые рассматривались схолиастом как предписания «нашего
императора», т. е. Льва VI), так и ее многочисленные частные переработки получили широкое
распространение и послужили правовым источником для позднейших юридических компиля-
ций.

Что касается Прохирона, то его составителю при пересмотре Исагоги пришлось посто-

янно соотноситься с текстом всех 60 книг Василик, а также с текстом Эклоги. В сборник во-
шли новые законоположения Василия I, некоторые другие материалы. Общее же содержание,
заклю-{233}чавшее в себе не только светское право (законы гражданские, уголовные, отчасти
процессуальные), но и церковное, распределялось по 40 титулам в следующем порядке: о браке
и приданом, об обязательствах, о наследственном праве по преимуществу, о частных и пуб-
личных постройках, о преступлениях и наказаниях, о военной добыче. По полноте и всесто-
ронности юридического материала Прохирон, таким образом, явно превосходит Эклогу, хотя в
трактовке некоторых вопросов брачного имущественного права (отмечается, например, вновь
введенное Прохироном различие между опекой и попечительством, бывшее уже анахронизмом

Schminck A. Op. cit. S. 100—103.

См. критическое издание предисл. к Прохирону: Ibid. S. 56—60.

в VI в., а также другие изменения, связанные с отменой более прогрессивных норм, установ-
ленных Эклогой) он сделал «большой шаг назад» по сравнению с ней.

Сборник из 113 новелл Льва VI, представляя собой своего рода дополнение к Васили-

кам, охватывает широкий круг вопросов, касающихся церковного и брачного права, семейно-
имущественных отношений, наследственного, обязательственного, процессуального и уголов-
ного права, регламентации городского строительства. Широкую известность снискали новел-
лы, содержащие «рабское законодательство», с их общей тенденцией уменьшения замкнутости
рабского состояния, расширения путей выхода из рабства, смягчения различий в статусе между
рабами и близкими к ним по своему положению угнетенными, но юридически свободными
людьми, хотя рабство как институт оставалось для Льва VI нерушимым

Характерной чертой сборника новелл Льва VI является господство в них критического

отношения к старому и вообще писаному официальному праву, мысль о постоянно меняющих-
ся условиях жизни и необходимости приближения старого законодательства к новым услови-
ям, акцентирование внимания законодателя на расхождении официального императорского
законодательства с обычным правом и столь необычное для консервативной Византии (осо-
бенно в устах императора) признание за обычаем его преобладающей в сравнении с писаным
законодательством роли в общественной и частной сферах жизни византийского гражданина,
признание, особенно отчетливо сформулированное Львом VI в предисловии к сборнику, в но-
велле 18, и подкрепленное в ходе рассмотрения конкретных правовых вопросов (из 21 случая
расхождения писаного закона с обычаем в 16 отдано предпочтение обычаю и только в 5 или 6
— закону)

,— словом, все то, что делало законодателя «не консерватором, а новатором»

Законодательство императоров Македонской династии означало последнюю широко-

масштабную правительственную инициативу в области права, а Василики — последнюю офи-
циально обнародованную кодификацию византийцев. В дальнейшем правовая мысль развива-
лась главным образом в русле частной инициативы, систематизации материала и его эпитоми-
рования,  схолирования  и  глоссирования.  Именно  так  в  изучае-{234}мый  период  возникло
большинство  частных  правовых  сборников  типа Epitome legum (выборки  из  более  древней
эпитомы, которую автор скомбинировал с Прохироном), Leges fiscales (компиляции норм фис-
кального  и  соседского  права,  заимствованных  из  сочинений  антецессоров),  старых  и  новых
схолий к Василикам, выборок из Василик и синопсисов к ним, бесчисленных переработок Эк-
логи, Прохирона и Исагоги, анонимных трактатов («о голых договорах», «о пекулиях», «о кре-
дитах»), «Синопсиса законов» и других юридических сочинений Михаила Пселла, основатель-
ного  юридического  труда  Михаила  Атталиата,  составленного  по  поручению  Михаила VII  и
обнаруживающего солидные познания автора о праве «Василик» и «Новелл», а также об исто-
рическом развитии права и государства со времен римской республики и вплоть до Василик.
Это были плоды расцветшей пышным цветом юриспруденции, но все это создавалось хотя и на
уровне  более  или  менее  широкой  эрудиции,  но  все  же  без  достаточно  глубокой  и  самостоя-
тельной научной обработки правового материала.

Таким образом, византийское право VII—XII вв. не стояло на месте, оно развивалось,

но тенденции этого развития были крайне противоречивыми. Дальнейшая вульгаризация права
и приспособление его к практическим повседневным нуждам, криминализация частноправо-
вых отношений и дальнейшая христианизация права — вот те наиболее типичные черты, кото-
рые отличают первый этап изучаемого периода в истории византийского права (конец VII —
первая половина IX в.), за которым последовал второй (вторая половина IX—XII в.), отмечен-
ный усилением внимания к пересмотру и классификации правового материала, к отбору того,
что могло быть наиболее естественным образом адаптировано и включено в общую правовую
систему Византии.

Липшиц Е. Э. Законодательство... С. 104.

Michaelidès-Nouaros G. Les idées philosophiques de Léon le Sage et son attitude envers les coutumes//Mnemosynon

P. Bizoukides. Athènes, 1960. Р. 33, 43, 45 et suiv.: Idem. Quelques remarques sur le pluralisme juridique en
Byzance//BYZANTINA. 1977. Т. 9. Р. 427, 429.

Сюзюмов М. Я. Экономические воззрения Льва VI//ВВ. 1958. Т. 14. С. 67—75.

содержание .. 75 76 77 78 ..