Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 76

(«Книгу  историй» — согласно  авторскому  заглавию, «Хилиады» — по  издательской  тради-
ции).  Этого,  однако,  оказывается  недостаточно,  так  как  и  сами  «Хилиады»  обрастают  обиль-
ными комментариями, облекаемыми зачастую в стихотворную форму. 

Автор,  с  которым  связано  наибольшее  число  литературно-филологических  сочинений 

Цеца,— Гомер. Прежде всего это «Аллегории к „Илиаде“ и „Одиссее“ Гомера» и «Экзегеса к 
„Илиаде“ Гомера», свидетельствующие о хорошей осведомленности Цеца относительно суще-
ствовавшей  до  него  аллегорической  литературы,  а  также  о  знании  различных  направлений  и 
методов  иносказательного  толкования  мифов.  Все  эти  методы  используются  им  подряд  в  со-
вмещении и смешении: прагматическо-исторический метод, ориентирующийся для объяснения 
мифологии на реальную действительность (боги — бывшие цари, Эол — астрономия, сирены 
—  блудницы);  психологический  метод,  представляющий  богов  персонификациями  духовно-
психических сил (Зевс — разум, Арес — гнев, Гермес — речение); физический метод, усмат-
ривающий в богах персонификации природных и космических явлений (Зевс — воздух и эфир, 
Афродита — хорошая погода, свадьба Пелея и Фетиды — космогония) 

71

. 

Подобную  направленность  мысли,  тенденцию  к  аллегорическому  осмыслению  мифо-

логических явлений Цец в определенной мере привносит и в собственное литературное твор-
чество, в  частности  в  выполненную дактилическим гексаметром  поэму «События  догомеров-
ского, гомеровского и послегомеровского времени». Аллегоризм, однако, не довлеет над пафо-
сом поэмы, увлеченностью автора непосредственным содержанием событий, их драматизмом, 
остротой человеческих страстей, для описания которых он старается использовать весь арсенал 
эпических художественных средств. 

Основным материалом Цецу служат поэмы Квинта Смирнского и Трифиодора в соче-

тании с рассказами Иоанна Малалы, главным же авторитетом остается, конечно, Гомер. С ним 
тем не менее Цец иногда осмеливается соперничать, давая параллельные редакции известных 
гомеровских пассажей, в том числе, например, и таких гениальных сцен, как встреча Приама с 
Ахиллесом.  Впрочем,  для  Цеца  это  тоже  прежде  всего  еще  одна  возможность  показать  свою 
осведомленность, в данном случае — знание различных мифологических вариаций. В резуль-
тате  среди  строк,  описывающих  страсти  и  страдания  героев,  могут  возникнуть  вдруг  и  такие 
«филологические» гексаметры: 

Есть и другие рассказы, аргивянам труп не давали 
Жители Трои, пока не вернули, за Гектора выкуп. 

(Памятники. С. 259) 

{211} 

 

Подобные сведения, почерпнутые им в ряде случаев из утерянных, не существующих 

ныне источников, имеют большое историко-филологическое значение. В этом смысле немало 
ценного содержится и в схолиях к Гесиоду, Аристофану, Ликофрону, а также  в таких, не со-
всем обычных, сочинениях, как изложенные в поэтической форме трактаты Цеца «О различиях 
между поэтами», «О комедии», «О трагической поэзии», «О стихотворных размерах». 

Иные измерения византийской филологии открываются в творчестве Евстафия Солун-

ского,  писателя  и  ученого  комментатора  древних  авторов,  воспринимающего  в  основном  не 
букву, а дух античного литературного наследия, в сложной и противоречивой обстановке XII в. 
оказывающегося на магистральной линии развития греческой культуры. 

Общественный и гражданский пафос, ощущаемый уже в ранних произведениях Евста-

фия, усиливается с момента назначения его архиепископом Солуни. С расширением тем самым 
поприща для политической и гражданской активности литературное и общественное в жизни 
Евстафия сближаются, как бы устремляясь в единое русло. На смену комментированию антич-
ных авторов приходит создание произведений социально-нравственной направленности, обли-
чающих  общественные  пороки,  морально  переродившееся  духовенство,  преступное  небреже-
ние власть имущих по отношению к судьбам народа и государства («Об исправлении монаше-
ской жизни», «Взятие Солуни» и др.). 

В  риторических  сочинениях  Евстафия  много  характерного  для  жанра  многословия  и 

высокопарности. Но вот Евстафий произносит речь, адресованную императору Мануилу, и по-

                                                           

71

 

Hunger H. Allegorisch-Mythendeutung in der Antike und bei Johannes Tzetzes// JÖBG. 1954. Bd. 3. S. 35—54. 

степенно,  сквозь  толщу  панегирической  лексики,  проступает  жизненная  тема:  жители  Кон-
стантинополя испытывают острую нехватку воды, и положение можно изменить лишь соору-
жением нового акведука («Город кричит моими устами...») 

Религиозные  чувства  и  концепции  во  многом  обусловливают  образ  мышления  и  дея-

тельность  солунского  митрополита,  но  вот  Евстафий  пытается  осмыслить  историю  человече-
ского рода, строя логическую модель постепенного, поэтапного развития общества, в котором 
участие бога по существу элиминируется. 

В соответствии с византийской литературной традицией свои сочинения Евстафий пи-

шет искусственным, архаическим языком, но слух его, в отличие от большинства современни-
ков, чувствителен  к народной языковой стихии, находящей  отзвук  в его  литературных, исто-
риографических сочинениях и в переписке (говоря, например, о том, что письмо друга в сере-
дине  зимы,  подобно  ласточке,  открыло  его  душу  радостям  весны,  он  предполагает  эффект, 
производимый игрой слов «открывать» — υ;‛πανοίγω и новогреческого α;’; ´νοιξη «весна»). 

Обращаясь к традиционным, классическим жанрам с установившимся кругом тем и ху-

дожественных приемов, Евстафий часто оживляет их неожиданным выбором и трактовкой те-
мы.  Так,  героем  одной  его  этопойи  становится  митрополит  Неофит,  который  на  следующий 
день после смерти своего благодетеля патриарха Михаила III позволил себе долго нежиться в 
бане, за что был наказан великим экономом Пантехной: по его повелению у митрополита были 
украдены  роскошные  предметы  туалета.  Изображение  нагого  митрополита,  оплакивающего 
под смех городских зевак потерянное добро, с подлинной сатирической силой об-{212}нажает 
сущность византийского священнослужителя, не имеющего ничего общего с истинной духов-
ностью. 

Способность живого восприятия явлений, характерная для Евстафия-писателя, остается 

его главным качеством и как филолога-комментатора и исследователя древней литературы. 

В  обширном  комментарии  к  «Илиаде»  и  «Одиссее» (превышающем  по  объему  даже 

«Хилиады» Цеца), при составлении которого Евстафием привлечен огромный филологический 
материал  античной  и  позднеантичной  эпох,  ему  удается  четко  выразить  личное  отношение  к 
Гомеру, свежесть его поэтического мира. Он старается вникнуть в его глубины, в секреты го-
меровского искусства. 

«Следует заметить,— пишет он в комментарии к „Одиссее“,— что содержание в этой 

книге очень скудно, незатейливо и построено на небольшом материале. И если бы поэт не ввел 
— что он и сделал — в разные места поэмы замысловатые эпизоды, растягивающие действие, 
как, например, плавание Телемаха, долгую беседу у феакийцев, блестящую маскировку у Эв-
мея и другое, казалось бы, что у него события поэмы словно вытянулись вдоль узкого ущелья» 
(Памятники. С. 237). 

В  комментарии,  написанном  не  по  заказу,  а  по  личной  инициативе  автора  для  круга 

друзей и учеников, подобные образные, наглядные сравнения преследуют дидактические цели. 
Евстафий, конечно, остро ощущает необходимость повышения литературной культуры, вкуса 
читающего общества, которому не всегда доступны понимание элементарных законов поэзии, 
литературная  специфика  поэтической  интерпретации  мифологического  материала.  Евстафий 
вспоминает  некоего  Тимолая,  поэта  эллинистической  эпохи,  который  изъял  из  гомеровских 
поэм все поэтические строки, казавшиеся ему ненужными. 

Подобная критика могла быть адресована и современным Евстафию редакторам гоме-

ровских текстов, таким, как Исаак Комнин, автор сочинения «О пропущенном у Гомера» 

72

. «А 

что касается Гомера,— пишет Евстафий,— он — поэт. И поэт, изобилующий словами. Лучше 
него сказать никто не может... Словно из некоего океана, вытекают из него источники разно-
образных способов сочетания слов, хотя и сам он не избежал черновой работы при сочинении 
поэм» (Там же. С. 238). Последнее замечание примечательно, ибо свидетельствует о глубоком 
понимании Евстафием художественного процесса как сочетания  поэтического  вдохновения  и 
напряженного, кропотливого труда. В полемике по вопросу возникновения гомеровских поэм 
Евстафий вряд ли разделил бы точку зрения их устного формирования. 

                                                           

72

 

Этим  «порфирородным  Исааком  Комнином»,  по  убедительному  соображению  Г.  Хунгера,  должен  быть 

младший сын императора Алексея I (Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur... Bd. 2. S. 58).

 

Чутко  улавливая  разницу  в  характере  и  атмосфере  двух  гомеровских  поэм,  Евстафий 

пишет: «Одиссея», как гласит древняя истина, в большей степени поэма нравов, чем «Илиада», 
т. е. она приятнее и проще. В то же время она и остроумнее из-за глубины мыслей, содержа-
щихся  в  незатейливой  выдумке,  как  полагают  исследователи.  Именно  в  этой  бесхитростной 
простоте и кроется отточенное остроумие и глубина мысли. {213} 

Подчеркивая  достоинства  «Одиссеи»,  Евстафий  хочет  доказать  неправомерность  пре-

имущественного внимания филологов к «Илиаде» и небрежения по отношению к «Одиссее», 
вызванного, по его мнению, обилием в поэме сказочной стихии (Там же. С. 235—238). Евста-
фий размышляет о соотношении в поэзии сказки и правды, которая, впрочем понимается им не 
в  смысле  жизненной  правды  или  художественного  правдоподобия,  а  в  ограниченном  смысле 
правды исторической. Аргументом в пользу правдивости лежащих в основе «Одиссеи» собы-
тий  становятся  некоторые  географические  названия  в  ареале  Средиземноморья,  сохранившие 
якобы след гомеровских событий и героев. «И к рассказам, соответствующим истине, он при-
бавляет  какие-то  небылицы,  сам  для  себя  устанавливая  пределы  невероятного» (Там  же. 
С. 236). 

В комментариях Евстафия гомеровские тексты толкуются в самых различных аспектах: 

историческом,  аллегорическом,  лексическом,  литературно-стилистическом  и  др.  Для  этого 
привлечен обширный историко-филологический материал, преимущественно позднеантичный: 
эксцерпты из гомеровских схолий, из сборника грамматиков Апиона и Геродора, из Страбона и 
Стефана Византийского, из Афинея и Элия Дионисия. Из древних историков на первом месте 
— Геродот, из византийцев учитывается «Суда» и аллегорический комментарий писательницы 
VI в. Димо. Это обилие авторов, читавших и комментировавших Гомера на протяжении веков, 
придают  большую  убедительность  оценке  Евстафием  культурно-исторической  роли  Гомера: 
«Все  нашли  у  него  убежище,  одни,  чтобы  провести  с  ним  жизнь  до  конца  и  питаться  от  его 
трапез,  другие — чтобы  набраться  от  него  некоторой  пользы  и  привнести  нечто  полезное  в 
[свои] слова». 

Талант  Евстафия  как  писателя  и  публициста  с  наибольшей  яркостью  раскрывается  в 

сочинениях, посвященных современной, актуальной, глубоко волнующей его тематике. Одной 
из таких тем становится для Евстафия деградация византийского монашества (в специальном 
трактате «Об исправлении монашеской жизни» и в ряде риторических сочинений). 

Евстафий — человек,  далекий  от  аскетического  идеала.  Благочестивую,  но  проводи-

мую вдали от людей, не приносящую им пользы жизнь он сравнивает с драгоценным, скрытым 
под землей металлом, не реализовавшимся в золотой монете. Не возражая в принципе против 
монашества как общественной группы, претендующей на посредничество между землей и не-
бесами, Евстафий, однако, сокрушается о том, во что превратились эти земные ангелы в дейст-
вительности. Нарисованные с натуры картинки быта и нравов византийских монахов продол-
жают галерею образов, запечатленных Пселлом, Христофором Митиленским, Продромом. Это 
монахи, проводящие на улице больше времени, чем в монастыре, толкающиеся в уличной тол-
пе, толкующие с мирянами и распивающие в кабаках вино, вступающие в связь с женщинами, 
седлающие коней и увлекающиеся охотой, держащие «вместо псалтыри и всякого Священного 
писания в руках весы, чтобы обвешивать, и счеты, чтобы обсчитывать» (Евстаф. С. 408—412, 
438). Стоит монаху заметить что-либо непристойное, как черная повязка, скрывающая обычно 
его лицо в знак скромности и благочестия, вмиг взлетает вверх. Невежество их вопиюще. Ев-
стафий рассказывает, как в одном из монастырей продали со спо-{214}койным сердцем авто-
граф Григория Назианзина, говоря о совершившемся как о факте незначительном. Если в мо-
настырь пожелает поступить сколько-нибудь образованный человек, его немедленно выгоняют 
с бранью, невежд же принимают с распростертыми объятиями. Кто же более всего им по душе 
— так это люди богатые, которых они стараются завлечь в свою обитель самыми разными спо-
собами.  Евстафий  описывает  эти  способы,  которыми  монахам  удается  завлекать  простаков  в 
свои сети: начиная с угощений, они переходят на духовную приманку, описывая богоявления и 
чудотворения,  к  которым  человек  будет  приобщен,  приняв  постриг.  Если  же  новобранец  ко-
леблется  в  страхе  перед  суровостью  монашеской  жизни,  они  начинают  петь  другую  песню, 
обещая легкодоступную святость, спасение души без труда и пота. Подобным образом завле-
кают  они  не  только  богатых,  но  и  бедных,  прибирая  к  рукам  их  жалкое  достояние  (Там  же. 
С. 434—438). 

Уничтожающий  пафос  антимонашеского  трактата,  написанного  талантливым  пером 

высокого духовного сановника XII в., делает его уникальным памятником мировой литерату-
ры. {215} 

7 

Развитие правовой науки 

В период «темных веков» право и законодательство разделили судьбы византийской культуры: 
после  грандиозных  кодификационных  работ,  осуществленных  правоведами  юстиниановской 
эпохи, после хорошо налаженной государственной системы юридического образования, кото-
рая имела место прежде, правовая жизнь империи в конце VII — первой половине IX в. выгля-
дит  как  время  упадка.  В  упадок  приходит  не  только  императорское  правотворчество,  но  и 
юриспруденция.  С  исчезновением  в  середине VI в.  профессоров-антецессоров  преподавание 
права  и  юридическая  наука  переходят  в  руки  схоластиков-адвокатов.  И  если  в  конце VI—
начале VII в. правоведческая мысль  еще продолжала теплиться, если главным объектом вни-
мания юристов по-прежнему был Юстинианов Corpus Juris Civilis и до нас дошли некоторые 
их сочинения, то от второй половины и конца VII в. мы, в сущности, не можем назвать ничего 
достойного внимания. 

Единственным,  пожалуй,  заметным  событием  правовой  жизни  империи  конца VII в. 

было  торжественное  провозглашение  Вселенским  Трулльским  собором (691/692 гг.)  офици-
ального корпуса источников канонического права (Joannou. Р. I—II) 

1

. Собор запретил всякие 

попытки «подделывать каноны», включать в состав этого корпуса «какие-то другие, ложно со-
ставленные людьми, стремящимися торговать истиной». По-видимому, речь идет о запрете не 
санкционированного каким-либо Вселенским собором расширения состава корпуса 

2

. 

Такова была в общих чертах историко-правовая ситуация накануне издания в 726 или в 

741 г. (вопрос о датировке спорен) первого после Юстинианова Корпуса официального зако-
нодательного свода — Эклоги, призванной сыграть выдающуюся роль в истории византийско-
го права. Возможно, именно плачевное состояние правоведческих знаний подтолкнуло Льва III 
к идее создания законодательного сборника и обусловило его особенности: чрезмерную лапи-
дарность  и  явную  неполноту  юридического  материала;  оригинальность  и  самостоятельность 
структуры памятника, вызванные отсутствием подходящего образца; простоту и лаконичность 
стиля и языка. По всем этим «параметрам» Эклога знаменует собой радикальный отход от пра-
вовых  воззрений  юристов  Юсти-{216}ниана  и  их  непосредственных  последователей.  Эклога, 
основными  составителями  которой были, конечно же,  не императоры, от имени которых она 
издана,  и  даже  не  те  высокопоставленные  официальные  лица  из  числа  членов  учрежденной 
комиссии, которые были перечислены в преамбуле (квестор, патрикии, ипаты), но именно бе-
зымянные  юристы-схоластики,  скрывавшиеся  за  безличным  «и  другие  богобоязненные  лю-
ди»,— эта Эклога мыслилась ее создателями как «сокращенная выборка законов из Институ-
ций, Дигест, Кодекса и Новелл — конституций великого Юстиниана с внесенными в них ис-
правлениями в духе большего человеколюбия». 

Файл byz217g.jpg 

Царь Соломон. 1108. 
Собор св. Софии. 
Новгород. Фрески в куполе. 

Не  только  в  заглавии,  но  и  в  преамбуле  специально  обращено  внимание  на  реформа-

торский  характер  сборника.  Указано,  что  реформа  коснулась  прежде  всего  процессуального 
права. Была введена система выдачи жалования из казны квестору, антиграфевсам и всему су-
дебному персоналу; установлена безвозмездность суда для лиц, участвующих в судебных тяж-

                                                           

1

 

Schwartz  Е. Die Kanonessamlungen der alten Reichskirche//Schwartz E. Gesammelte Schriften. В., 1960. Bd. 4. 

S. 159—275.

 

2

 

Beck H. G. Nomos, Kanon und Staatsraison in Byzanz. Wien, 1981. S. 5, 7.

 

бах;  провозглашался  принцип  равенства  всех  перед  судом,  независимо  от  степени  имущест-
венной обеспеченности. 

По  своей  структуре  труд  делился  на 18 небольших  титулов,  охватывающих  вопросы 

семейного и брачного права, дарений, наследственного права, опеки и  попечительства, поло-
жения  рабов,  купли-продажи,  займа,  эмфитевсиса,  найма,  свидетелей,  имущественных  отно-
шений  стратиотов  и  других  должностных  лиц,  наказаний  за  преступления,  наконец,  вопросы 
военного права, впервые вводимого здесь в официальное византийское законодательство. Уже 
в  этом  расположении  материала  усматривается  отход  от  классификации  частного  права  со-
гласно прежнему формальному принципу (право личное, вещное, раздел об исках) и его замена 
другим, более конкретным и упрощенным принципом, согласно которому факты располагают-
ся так, как они представлены в жизнедеятельности человека, начиная с обручения и вступле-
ния в брак, где можно найти элементы всех перечисленных прав (личного, вещного, искового). 

Совершенно  новым  и  наиболее  оригинальным  разделом  явился  знаменитый  «пеналь-

ный»  титул  Эклоги.  Будучи  лишь  одним  из  восемнадцати,  из  которых  состоит  сборник,  этот 
титул тем не менее занимает 1/5 часть всего объема и 1/3 часть общего количества глав. Пред-
ложен-{217}ная Эклогой система наказаний во многом отлична от той, которая действовала в 
прежнем законодательстве. Она предусматривает для различных категорий уголовных престу-
плений, например нарушения святости алтаря и права церковного убежища, клятвопреступле-
ния,  вероотступничества,  разграбления  и  осквернения  могил,  подделки  монет,  похищения  и 
обесчещения, прелюбодеяния и т. д., телесные и членовредительские наказания: битье палками 
или плетью, отрезание носа, вырывание языка, отсечение рук, ослепление, бритье головы, вы-
жигание волос и др. И хотя сами по себе такого рода наказания не были, по-видимому, новше-
ством  (ведь  еще  в 13-й  главе 134-й  новеллы  Юстиниана  упоминается  такая  жестокая  форма 
увечья, как отсечение у преступника всех четырех конечностей), масштабы и широта спектра 
их применимости — это характерная черта именно Эклоги. 

Скорее всего, в уголовном праве императоров Исаврийской династии отразилось обыч-

ное  народное  право,  согласно  которому  преступник  должен  наказываться  потерей  той  части 
тела,  при  помощи  которой  он  совершил  преступление 

3

.  Несмотря  на  всю  свою  варварскую 

жестокость,  подобные  наказания  вполне  могли  рассматриваться  законодателями  в  качестве 
провозглашенных «исправлений в духе большего человеколюбия»: ведь они, как правило, бы-
ли заменой смертной казни. В некоторых случаях, правда, они были введены вместо денежных 
штрафов, предусмотренных в соответствующих казусах законодательством Юстиниана. И да-
же в тех случаях, когда за те или иные правонарушения в Эклоге сохраняется смертная казнь, 
например за кровосмешение между близкими родственниками, гомосексуализм, умышленный 
поджог, отравление с летальным исходом, колдовство, убийство, разбой, а также за некоторые 
ереси, мы наблюдаем тенденцию к отказу от особо жестоких способов казни, а именно: распя-
тия,  сожжения  и  т. д.  Лишь  при  умышленном  поджоге  внутри  города  и  разбое  сохранялась 
казнь через сожжение или, соответственно, повешение, с тем, вероятно, чтобы повысить уст-
рашающее  воздействие  наказания.  В  целом  же  Эклога  представляет  собой  первый  законода-
тельный памятник, пенитенциарная система которого ясно и недвусмысленно предусматривала 
обе основные цели наказания — служить средством возмездия за причиненный вред, или ис-
купления вины, и средством устрашения (превентивная функция наказания). 

Этот  новый  дух  имперского  законодательства, проявившийся  в попытках  унифициро-

вать право, приспособить римское право к нуждам эпохи, отойти от юридического формализ-
ма, а также в тенденции к «криминализации» частноправовых деликтов 

4

, коснулся и трактуе-

мых в сборнике вопросов гражданского права, хотя, может быть, и не столь явно, как это мы 
наблюдаем  в  отношении  права  уголовного.  Так,  следуя  в  целом  при  рассмотрении  вопросов 
семейно-имущественного права  Юстинианову законодательству, Эклога  тем не  менее в  дета-
лях  развивает  и  модифицирует  старые  законы:  обручение,  например,  которое  как  обещание 
{218} 

Файл byz219g.jpg 

                                                           

3

 

Troianos S. Bemerkungen zum Strafrecht der Ecloga //’Αφιέρωμα στόν Νίκο Σβόρωνο. Ρεθύμνω, 1986. Τ. 1. S. 106.

 

4

 

Pieler  Ρ.  Ε. Entstehung und Wandel rechtlicher Traditionen in Byzanz//Entstehung und Wandel rechtlicher 

Traditionen/Hrsg. von W. Fikentscher, H. Franke, O. Köhler. München, 1980. S. 702.

 

Христос и грешница. 
Книжники и фарисеи вопрошают, 
следует ли побить камнями женщину, 
совершившую прелюбодеяние. Ок. 1180—1194. 
Монреале. Мозаика из кафедрального собора. 

{219} 

будущего  вступления  в  брак  раньше  не  облекалось  в  какие-либо  торжественные  формы  и  не 
создавало  каких-либо  юридических  обязательств,  вытекающих  из  него,  становится,  согласно 
Эклоге,  соглашением,  являющимся  законной  подготовительной  стадией  к  браку,  и  расторже-
ние его допускалось только по серьезным мотивам с уплатой неустойки нарушавшей соглаше-
ние стороной; брак, по Эклоге, представляет собой союз мужа и жены, пользующихся равными 
имущественными  правами;  в  Эклоге  впервые  было  детально  разработано  брачное  христиан-
ское право, гораздо дальше, чем законодательство Юстиниана и каноны  Трулльского собора, 
идет Эклога по пути запрета браков между близкими родственниками; в ней значительно су-
жены законные поводы к разводу. 

Изменения  могут  быть  констатированы  и  в  других  разделах  гражданского  права,  на-

пример в установлении формы, требуемой Эклогой при дарениях, в изложении правил привле-
чения наследников при наследовании по закону, в трактовке вопросов опеки и попечительства. 
Оба  эти  института  приобретают  еще  в  большей  степени,  чем  раньше,  характер  учреждений, 
контролируемых государством. 

Результаты  работы  юристов («ученейших  схоластиков»),  подготовивших  издание  Эк-

логи, по всей вероятности, отвечали потребностям того времени, но они вряд ли отражали все 
стороны правовой жизни Византии. Так, Эклога вообще не касается вопросов аграрного зако-
нодательства, правового статуса крестьян и ремесленников, которым уделено большое внима-
ние в Своде Юстиниана; в ней ничего не говорится о формах и способах защиты прав, о путях 
приобретения и потери собственности, об институте давности и т. д. Трудно представить себе, 
что эти стороны правовой жизни на практике утратили свое значение в Византии VIII в. В нау-
ке  высказывается  поэтому  предположение,  что  наличие  Эклоги  не  исключало  возможности 
использования судьями законодательства Юстиниана и его преемников для решения и разъяс-
нения  дел 

5

.  Думается,  однако,  что  доступ  судей  к  последнему  был  затруднен,  в  связи  с  чем 

сразу же после промульгации Эклоги перед юристами-схоластиками встала задача составления 
специального  дополнения  к  Эклоге  с  целью  заполнить  выявившиеся  в  ней  лакуны,  собрать 
тексты,  регулирующие  те  группы  правоотношений,  которые  по  соображениям  краткости  не 
были охвачены Эклогой. 

К середине VIII в. такое приложение было составлено. Условно названный первым из-

дателем Приложением к Эклоге, памятник не имеет собственного заглавия, представляет собой 
частную компиляцию или собрание около ста правовых норм, делящихся на 14 более или ме-
нее устойчивых и компактных по тематике и рукописной традиции групп. По-видимому, При-
ложение не было создано как единое произведение одним автором, но складывалось постепен-
но на базе эксцерпирования юристами-схоластиками из различных источников, восходящих к 
Юстинианову законодательству. По своему содержанию большая часть норм относится к сфе-
ре  уголовного  права  и  касается  главным  образом  двух  тем: преступлений,  связанных  с  поку-
шением на жизнь человека, и пре-{220}ступлений против веры. Если учесть уже отмеченную 
роль Аппендикса как чисто дополнительную по отношению к Эклоге, то такого рода тематиче-
ский отбор норм станет вполне понятным. 

Правда, в статьях 45—49 титула 17 Эклоги рассматриваются различные формы престу-

плений, связанных с убийством человека. Иногда Эклога в этих вопросах следует за Юстиниа-
новым законодательством, карая, например, преступника, виновного в убийстве, смертной каз-
нью мечом (Е. 17.42, 45). Но вместе с тем в явном стремлении дать более точную оценку объ-
ективной и субъективной природы преступления, дифференцировать наказания в соответствии 
с вводимыми различиями степени виновности и тем самым ограничить свободу судьи в оценке 
доказательств  и  в  определении  меры  наказания  она  существенно  отклоняется  от  соответст-
вующих  норм  Юстинианова  законодательства,  содержащихся,  в  частности,  в  Дигестах  и  Ко-

                                                           

5

 

Липшиц Е. Э. Право и суд в Византии в IV—VIII вв. Л., 1976. С. 197. Ср.: Svoronos N. Storia del diritto e delle 

istituzioni // La civiltà bizantina dal IV al IX secolo. Bari, 1977. Р. 181. 

дексе. К тому же относительно небольшое число норм Эклоги, направленных на предотвраще-
ние  убийств  и  телесных  повреждений,  не  могло  исчерпать  всего  разнообразия  частных  про-
блем,  встающих  в  ходе  расследований  подобного  рода  преступлений,  например  степени  ви-
новности, соучастия. 

Еще более ощутимой была нехватка в Эклоге норм, карающих за преступления против 

веры (вероотступничество, ересь, магия и т. д.), которым она посвятила всего-навсего четыре 
статьи  «пенального»  титула (Ibid. 17.6, 43, 44, 52). Правда,  еретики  (монтанисты  и  манихеи) 
караются,  по  Эклоге,  даже  строже,  чем  по  Юстинианову  законодательству,— «смертной  каз-
нью мечом» (Ibid. 17.52). А в Кодексе Юстиниана для монтанистов предусматривались лишь 
имущественные санкции и ссылка (С. 1, 5, 11—12). Принимая во внимание конкретную исто-
рическую обстановку в Византии VIII в., это вполне объяснимо: ведь еретики, являвшие собой 
в это время активную и мощную оппозиционную по отношению к правительству силу, пред-
ставляли  реальную  опасность  для  византийского  государства. Поэтому  Эклога  имела основа-
ния привлекать их к ответственности, причем не только к церковному суду, но и к светскому. 
Но если даже видеть под «монтанистами и манихеями» Эклоги всю совокупность еретических 
учений, имевших распространение в то время в Византии 

6

, то и тогда придется признать, что 

византийским судьям было в высшей степени затруднительно вести на основе Эклоги процес-
сы, вызванные преступлениями против веры и вообще религии. Поэтому составители Прило-
жения к Эклоге включили в него большую часть предписаний Юстинианова Кодекса о ерети-
ках,  позаимствовав  их  из  первой  книги  сборника VI в.,  известного  под  названием Collectio 
Tripartita, где эти предписания препарированы и изложены уже на греческом языке (Ар. Е. III. 
1—4, 6—7, 9—11, 13). Характерно,  что  среди  них  отсутствуют  отрывки  из  Кодекса  (С. 1, 5, 
11—12),  т. е.  тексты,  на  основе  которых  было  составлено  предписание  Эклоги  о  манихеях  и 
монтанистах  (Е. 17.52),  что  лишний  раз  и  весьма  наглядно  свидетельствует  о  дополняющей 
роли Приложения. 

Говоря  о  Приложении  к  Эклоге,  следует  остановиться  еще  на  одном  обстоятельстве: 

помимо  уже  отмеченных 100 статей,  разбитых  на {221} 14 групп,  в  его  состав,  как  правило, 
включались  четыре  относительно  крупных  и  достаточно  самостоятельных  (поэтому  издатели 
Аппендикса и исключили их из своего издания) памятника, четыре «закона» — Земледельче-
ский, Военный, Морской и Моисеев. Независимо от чрезвычайно сложного и дискуссионного 
вопроса о времени возникновения этих памятников, мы вправе предположить, что они мысли-
лись юристами того  времени  как дополнение  к Эклоге, учитывались ее  составителями, а  при 
включении их в состав Приложения претерпели, возможно, какие-то редакционные модифика-
ции в духе приспособления к Эклоге. Во всяком случае, вышеназванные «законы», как и сама 
Эклога, являются новым, уже не собственно научным типом правовой литературы, но творени-
ем того поколения юристов, которое ориентируется не на классические примеры, а на удовле-
творение  острой  потребности  населения  в  упрощенных,  кратких  и  понятных  каждому  неспе-
циалисту правовых сборниках 

7

. 

Сказанное особенно относится к Земледельческому закону, который представлял собой 

свод  юридических  норм,  регулирующих  жизнь  сельской  общины,  и  являлся,  очевидно,  част-
ной, но признаваемой государством компиляцией, основанной на сочетании обычного эллини-
стического и варварского права с нормами действовавшего римско-византийского (то есть Юс-
тинианова) законодательства. Адекватно отражая социально-экономические отношения в кре-
стьянской  общине,  закон  давал  ответ  на  наиболее  типичные  конфликтные  ситуации,  возни-
кавшие в этой среде, и таким образом заполнял лакуну, которая была оставлена более ранними 
законодательными памятниками, в том числе и Эклогой, которая вообще не касается вопросов 
аграрного строя, деревни. Близость обоих памятников видна не только при сопоставлении язы-
ковых форм и синтаксических оборотов, не только из разительного стилистического сходства и 
сходства в системе наказаний, на что обращали внимание уже ученые XIX столетия, но и тем, 
что  Эклога  и  Земледельческий  закон  воспринимались  как  нечто  единое  еще  в  средние  века. 
Так, редактор одной из переработок Эклоги, известной под названием Эклоги, измененной по 

                                                           

6

 

Ср.  точку  зрения  Сп.  Трояноса:  Τραϊανο;`ς  Σ.  Ν.  Τα;`  περι;`  τη;`ν  θρησκείαν  ε;’γκλήματα  ει;’ς  τα;`  νομοθετικα;` 

κείμενα τω;˜ν μέσων βυζαντινω;˜ν χρόνων// Δίπτυχα. 1979. Τ. 1. Σ. 172. 

7

 

Pieler Р. Е. Entstehung und Wandel... S. 702—703.

 

Прохирону (Ecloga ad Prochiron mutata), сделал попытку добиться полного слияния с нею Зем-
ледельческого закона. Он исключил вообще из текста целый ряд глав, рассеял некоторые дру-
гие по разным титулам Эклоги, измененной по Прохирону, а в оставшуюся от первоначального 
текста Земледельческого закона часть ввел целый ряд интерполяций различного происхожде-
ния, разбил  весь этот юридический материал на две группы, образовав из  них титулы 25-й и 
26-й Эклоги, измененной по Прохирону. 

Менее  оригинальны  два  других  закона — Морской  и  Военный,  из  которых  первый 

(Ν. ν) 

8

  представляет  собой,  по-видимому,  частную  запись  обычного  морского  права,  призна-

ваемую, однако, государством, несмотря на некоторые отличия от Юстинианова законодатель-
ства. Возникновение особого Морского закона как плода деятельности какого-то юриста могло 
быть связано с потребностями возросшей в те времена морской торговли и товариществ, свя-
занных с нею. {222} 

Сводом норм права, регулирующих наказания военнослужащих, совершивших уголов-

ные преступления или дисциплинарные проступки, является Военный закон 

9

, который состоит 

из 41 статьи и распадается по источникам заимствованного материала на три части; первая со-
держит статьи, аналогичные 6—8-й главам книги I «Стратегикона» Маврикия, в то время как 
вторая и третья части содержат переработанные нормы Дигест и Кодекса, а также нормы, ко-
торые  соответствуют  некоторым  статьям  Эклоги  и  таким  позднейшим  законодательным  сво-
дам, как Прохирон и Василики. 

И, наконец,— несколько отличающийся от предыдущих законов так называемый Мои-

сеев закон (подлинное заглавие в переводе звучит так: «Выборка из данного богом израильтя-
нам через Моисея закона» (Ν. Μ.)) 

10

. Он представляет собой не что иное, как собрание 70 экс-

церптов  из  Септуагинты  (Пятикнижия)  и  включает  сформулированные  в  Ветхом  завете  мо-
рально-религиозные предписания и нормы социального поведения, включая и знаменитые 10 
заповедей, якобы собственноручно начертанные богом Яхве на каменных скрижалях и вручен-
ных им Моисею на горе Синай. Все эти отрывки являются почти дословными извлечениями из 
текста  Септуагинты,  лишь  слегка  подвергнутого  купюрам,  перефразировке  или  стилистиче-
скому редактированию. Они сгруппированы в 50 глав, которые состоят из одного или несколь-
ких тематически связанных текстов и снабжены рубриками, дающими сведения о содержании 
и происходящими, очевидно, от самого компилятора. Компилятор, а также современные ему и 
более поздние составители юридических сборников явно рассматривали эти заповеди и пред-
писания в качестве юридических норм, а сам закон в качестве юридического памятника, о чем 
свидетельствует и тот факт, что он встречается исключительно в юридических и канонических 
рукописях, а в титуле 39 уже упоминавшейся Эклоги, измененной по Прохирону, содержится 
большое количество статей, заимствованных из этого памятника. 

Таким  образом,  взаимно  дополняя  друг  друга,  все  рассмотренные  нами  памятники — 

Эклога, Приложение к Эклоге, законы Земледельческий, Морской, Военный и Моисеев — об-
разуют некий единый и своеобразный Корпус светского права, которое действовало на протя-
жении VIII—IX вв., вплоть до появления законодательства македонских императоров, будучи 
более или менее компактно представленным и в рукописной традиции. Впрочем, единство это-
го Корпуса было весьма относительным: во-первых, его части очень слабо связаны между со-
бой,  весьма  различны  по  уровню  нормативности  (в  сущности,  по-настоящему  нормативным 
актом была лишь Эклога, а все прочие дополнения к ней были порождены частной инициати-
вой, хотя и признаваемой государством); во-вторых, они были плохо согласованы между собой 
и  поэтому  содержали  иногда  нормы,  идущие  вразрез  с  аналогичными  предписаниями  других 
частей. Так,  например, два правовых института, нашедших  отражение  в  Земледельческом  за-
коне, а именно: α;’ντιτοπία (владение поверхностью) и δενδροκτησία (владение деревьями), бу-
дучи издавна {223} приняты греческим правом, не были никогда признаны римским (и, стало 
быть,  Юстиниановым)  правом, так  как обе эти правовые  системы  имели  совершенно  различ-
ные  концепции  в  отношении  земли:  согласно  «горизонтальной»  концепции  греческого  (и  во-
обще  восточного)  права,  могло  существовать  два  различных  права  на  один  и  тот  же  участок 

                                                           

8

 

См. комментированный пер.: Сюзюмов М. Я. Морской закон//АДСВ. 1969. Т. 6. С. 3—54.

 

9

 

Кучма В. В. Νόμος Στρατιωτικός // ВВ. 1971. Т. 32. С. 276—284.

 

10

 

Медведев И. П. По поводу нового издания так называемого Моисеева закона // ВВ. 1982. Т. 43. С. 257—259.