Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 74

императору, являясь на свет как бы «порфирородными»

. Тем не менее в данном случае речь

идет о первых образцах народноязычной поэзии, возникших вдруг на поверхности официаль-
ной литературной жизни, о произведениях литературы, имевшей к этому времени, по-
видимому, уже многовековую, хотя и не зафиксированную, не сохранившуюся историю суще-
ствования и развития

Самое значительное явление в народноязычной литературной продукции представляет

собой, несомненно, «Продромика» — поэтические произведения, связываемые с именем поэта
Продрома, или Птохопродрома (Нищего Продрома). Это четыре поэмы, написанные народным
языком, с определенным количеством строк на языке классическом.

Первая из этих поэм, которую можно было бы назвать «О сварливой жене» (174 стро-

ки), адресована Иоанну II Комнину. Поэт жалуется на «зло, и какое зло!», на ворчливую и
драчливую жену, с которой ему нет жизни и покоя.

Вторая поэма (117 строк), близкая по содержанию к первой, обращена к севастократору

Андронику Комнину и является жалобой на бедность.

Третья поэма, которую можно назвать «Против игуменов» (447 строк), {188} вводит

читателя в иной мир — в монастырскую жизнь, воспринимаемую глазами молодого инока, с
царящим здесь лицемерием и несправедливостью.

Монастырские нравы, живо описываемые иноком, представляют собой типичную кар-

тину,  выхваченную  из  византийской  действительности,  что  подчеркивает  сам  поэт,  поясняя,
что  рассказывает  он  не  небылицы,  а  обычные  вещи,  известные  всем.  Главная  тема  поэмы —
оскорбления,  несправедливость,  которые  приходится  наблюдать  и  терпеть  юноше,  исполнен-
ному христианского благочестия и сострадания. И как полная противоположность, молодому
монаху предстает протопоп, которому дозволено все и о котором, не дай бог, сказать что-либо
дурное:

Затем, что это — протопоп, а ты — пономаренок,
Он счет деньгам у нас ведет, а ты таскаешь воду;
Он деньги в сундуке хранит, а ты — головки лука;...
Ты взад-вперед по улицам сандальями топочешь,
А он на славном скакуне повсюду разъезжает,
И на ногах его торчат воинственные шпоры...
Он ходит в шерстяном плаще, а ты одет в рогожу,
И на постели у него четыре покрывала,
А ты в соломе спишь всю ночь, и вши тебя кусают.
Четыре раза в месяц он бывает в бане, ты же
От рождества до рождества не видишь и лохани...
Он десять фунтов золота хранит в своем закладе,
А ты и медного гроша не сыщешь за душою,
Чтобы хоть свечечку купить, хоть постриженья ради!

(Памятники. С. 220)

Молодому иноку советуют не глазеть и в сторону игуменской трапезы, не глотать

слюнки при виде изысканных и обильных блюд, а довольствоваться критским сыром и кусоч-
ком рыбы. Когда в монастыре заболевают, то для игумена приглашают известных врачей, то-
гда как монаху предписывают соблюдать пост и довольствоваться одной водой.

Четвертая поэма (292 строки), адресованная императору, описывает положение людей

«интеллектуального» труда. Поэма представляет собой жалобу писателя на его бесчисленные
бедствия. Сколько труда было положено на изучение словесных наук, и что же, став, так ска-
зать, искусным литератором, он мечтает о нескольких крошках хлеба. Он бранит литературу,
восклицая со слезами: будь прокляты, Христос, словесность и те, кто к ней стремится, будь
проклят день, когда меня послали в школу, чтобы я обучился грамоте и сделал ее источником
существования.

Grosdidier de Matons J. Courants archaïsants et populaires dans la langue et la litterature // XV

Congrés international

ďétudes byzantine?. Athènes, 1976. Р. 9.

Первые образцы народного языка зафиксированы, как известно, в VI в. См.: Весk Н. G. Die griechische

Volkstümliche Literatur des 14. Jahrhunderts // Actes du XIV

Congrès international des Études byzantinos. Bucarest, 6—12

septembre 1971. Bucureşti, 1974. Т. 1. S. 125—138.

Поэт горько сожалеет, что не овладел презренным ремеслом вышивальщика, тогда бы

он наверняка имел хлеб и вино, сейчас же, открывая свой сундук в надежде найти кусочек хле-
ба, он находит в нем лишь бумаги; опуская руку в кошелек с надеждой найти в нем монеты,
обнаруживает все те же бумаги. «Обшарив все уголки дома, я, озабоченный и потрясенный,
падая в обморок от голода, я говорю в отчаянии, что словесности и грамматике предпочитаю
ремесло вышивальщика».

Первые издатели поэм, основываясь на атрибуциях рукописей и текстов самих произ-

ведений, считали, что поэмы принадлежат известному и плодовитому литератору XII в. Фео-
дору  Продрому.  Однако  совмещение  в  творчестве  одного  писателя  высокого,  классического
языка и стиля и народноязычного стихотворчества было явлением слишком необычным, {189}
чтобы  не  вызвать  вопросов,  возражений,  попыток  различного  истолкования  продромовского
феномена. Одно из предположений заключалось в том, что, обращаясь к народному языку, по-
эт  преследовал  цель  позабавить  своих  высоких  покровителей,  дабы  сделать  их  более  благо-
склонными  к  его  просьбам.  Этому,  в  частности,  должно  было  способствовать  изображение  в
сатирическом  плане  семейной  жизни  и  быта  писателя,  называющего  себя  «Нищим  Продро-
мом».  Но  подобная  точка  зрения  не  давала  объяснения,  почему  поэт  выступает  в  разных  об-
личьях:  предстает  то  монахом,  то  отцом  семейства.  Предположение  о  возможности  пострига
Продрома к концу жизни было исключено, поскольку в поэмах монах изображен не старцем, а
юношей.  В  результате  было  высказано  сомнение  в  автобиографичности  поэм:  обличья  меня-
ются потому, что они вымышлены; поэмы Продрома являются литературной игрой в духе но-
вой придворной моды — увлечения народным языком и стилем.

Другие исследователи, соглашаясь с тем, что поэмы не автобиографичны, допускают,

однако, что герои их могут быть реальными людьми, заказывавшими Продрому поэмы-
прошения (что представляется как бы возрождением в Византии древнегреческого жанра лого-
графии

). Мнение, согласно которому Феодор Продром и автор «Птохопродромики», скорее

всего, являлись разными лицами, в последнее время подкрепляется наблюдениями над особен-
ностями стихосложения, в частности различием между метрикой Феодора Продрома и «Пто-
хопродромики», ее не только народноязычных стихов, но и частей, написанных классическим
языком

. Правда, были сделаны попытки объяснить различные метрики отнесением тех или

иных произведений Продрома к разным периодам его жизни. Высказана и такая гипотеза: че-
тыре поэмы «Птохопродромики» являются, возможно, если не пародированием, то переложе-
нием на народный язык неизвестным стихотворцем произведений Феодора Продрома с целью
привлечь внимание и расположение адресатов, что положило начало целой школе подражате-
лей

При всей сложности проблем «Птохопродромики» очевидно одно: корпус, включаю-

щий четыре народноязычные поэмы, единый в идейно-художественном, языковом, стилисти-
ческом отношении, представляет собой самобытное, интереснейшее явление византийской ли-
тературы. Несомненно также существенное сходство его с творчеством Феодора Продрома —
с такими же непосредственными обращениями к императору, с жалобами и просьбами, описа-
нием трудностей и невзгод, с сильным элементом самоуничижения. {190}

Подобные созвучия не могут быть случайными. Считать, что «Птохопродромика» вно-

сит  в  византийскую  литературу  только  новую  языковую  и  стилистическую  струю — значит
сильно приуменьшать ее значение. «Птохопродромика», независимо от того, кого она изобра-
жает — реальных  или  вымышленных  героев,—  открывает  в  византийской  литературе  новый
мир,  привнося  в  него  не  существующий  ранее  образ  человека,  обремененного  социальными,
житейскими и бытовыми проблемами, задыхающегося, нравственно переродившегося под гру-

Grosdidier de Matons J. Op. cit. P. 8.

Hörandner W. Zur Frage der Metrik früher volksprachlicher Texte. Kann Theodoros Prodromos der Verfasser

volkssprachlicher Gedichte sein?//JÖB. 1982. Bd. 32/3. XVI Internationaler Byzantinisten Kongress. Akten. Teil II (3).
Wien, 1982. S. 375—281; Jeffreys M. Besprechungen von Hörandner W. Theodoros Prodromos, Historische Gedichte//BZ.
1977. Bd. 70. Η. 1. S. 105—107; Eideneier Η. und N. Zum Fünfzehnsilber der Ptochoprodromika//’Αφιέρωμα στόν
καθηγητή Λίνο Πολίτη. Θεσσ., 1979. Σ. 1—7.

Beck Η. G. Geschichte der byzantinische Volksliteratur. S. 104. Среди подражателей определенного интереса за-

служивает так называемый Манганский Продром (писатель, упорно просящий императора пристроить его в Ман-
ганский монастырь, чего в конце концов добивается), пять поэм которого сохранили три рукописи XIII—XV вв.

зом постоянных лишений и невзгод, потерявшего мужское самолюбие и человеческое досто-
инство. Комизм ситуаций не смягчает, а усиливает главную тему, проходящую через всю
«Птохопродромику»,— тему несправедливости, царящей в описываемом поэтом мире, где зна-
ния не приносят счастья и где достоинство человека, даже в монастырских стенах, измеряется
богатством.

Феодор Продром родился в Константинополе между 1070 и 1075 г. В своих стихотво-

рениях он упоминает деда и отца, которые так же, как и он, звались Продромами, и дядю —
Христа,  который  в 1077 — 1088 гг.  был  митрополитом  Киевским  под  именем  Иоанна II. Об
отце Продром говорит как о человеке начитанном, побывавшем в дальних краях, много видев-
шем и знающем. Тема гордости своими знаниями, встречающаяся в стихах Продрома с самого
раннего  периода,  часто  сочетается,  однако,  с  мотивом  разочарования,  вызванного  тем,  что  в
Византии  знания  и  ученые  люди  ценятся  весьма  низко. «У  нас  больше  ценятся  люди  несве-
дующие,  а  глупость  ставится  выше  разума»,—  заявляет  он  в  стихотворном  прощании  с  Кон-
стантинополем,  который  собирается  покинуть  навсегда,  следуя  в  Трапезунд  за  своим  другом
Стефаном Скилицей (PG. T. 133. Col. 1328). Однако отъезд Стефана Скилицы в Трапезунд, ку-
да  он  был  назначен  митрополитом,  временно  откладывается,  а  когда  он  все  же  отправляется
туда спустя два года, Продром уже не едет с ним, остается в Константинополе, продолжая пло-
дотворную и многогранную литературную деятельность, сочиняя славословия в честь импера-
торов и членов их семей по поводу их военных успехов, свадеб и похорон, вставляя в патети-
ческие строки своих произведений жалобы на нужду, выпрашивая подачки.

С некоторыми членами императорской семьи Продром, очевидно, был связан непо-

средственно: он либо обучал их словесности (как, например, Ирину, жену Андроника, младше-
го сына Иоанна II), либо выполнял их литературные заказы (той же Ирины и других). До самих
императоров Продром доносил свой голос через посредников — поклонников и покровителей
его  таланта,  каковыми  в  разное  время  были  орфанотроф  Алексей  Аристин,  логофет  Стефан
Мелес, императорский секретарь, бывший ученик Продрома Феодор Стипиот. Иногда, вооду-
шевленный рассказами друзей о благоприятном впечатлении, которое произвели на императо-
ра его стихи, Продром дает волю фантазии, воображает себя счастливцем, утопающим в без-
мерном богатстве. Но эти восторженные взлеты в поэзии Продрома угасают вместе с периода-
ми  отсутствия  внимания  и  сочувствия  к  его  творчеству.  Эти  периоды,  длившиеся  иногда  до-
вольно  долго,  не  всегда  бывали,  по-видимому,  вызваны  лишь  недооценкой  его  таланта,  но
имели и другие причины — например его связи с кругом Анны Комниной, бывшей в оппози-
ции императору Иоанну. В других случаях причиной недоброжелательного отношения к Про-
дрому было твор-{191}чество поэта, причудливо сочетавшее в себе тенденции угодничества и
подобострастия с вдохновленной Лукианом и другими античными писателями остросатириче-
ской струей, направленной против конкретных лиц. Раздражение против Продрома оборачива-
лось серьезными обвинениями, вплоть до обвинения его в ереси.

От обвинений в безбожии, ошибочном толковании ипостасей святой Троицы, в увлече-

нии язычеством Продром открещивается посредством поэмы-исповеди, в которой объясняет,
что заимствует у античных авторов только то, что согласно с верой, выбрасывает то, что про-
тивно вере, и в свою очередь обрушивается на обвинителя, некоего Вариса, характеризуя его
как человека хищного, безнравственного, нечестивого, необразованного. Варис как будто даже
извиняется перед Продромом, признаваясь, что обвинение было лишь шуткой, однако за «шут-
кой под влиянием хиосского вина», могущей обернуться трагедией, хорошо просматривается
неизменно враждебный и настороженный взгляд ортодоксально-консервативных кругов на
чрезмерное увлечение их современников античной культурой.

Существуют сведения о педагогической деятельности Феодора Продрома, его плодо-

творном  творчестве  в  области  схедографии.  Об  авторитете  и  популярности  Продрома  свиде-
тельствуют  современники:  ученик  Продрома,  поэт  Никита  Евгениан,  высоко  и  всесторонне
оценивал  риторическое  мастерство  учителя;  выдающийся  литератор XII в.  Евстафий  Солун-
ский называл Продрома «славным среди мудрых»; Михаил Италик, известный оратор, с кото-
рым Продрома связывала тесная дружба, считал его мудрейшим, а в одном письме из Филип-
пополя рассказывает ему о монахе, знавшем наизусть все произведения Продрома и часто дек-
ламировавшем их Италику.

Характер взаимоотношений Продрома и Италика запечатлен в их переписке, отмечен-

ной остроумием и взаимной симпатией. Италик, желая образно выразить мысль об их тесней-
шей дружеской связи, говорит, что им, составляющим одно, даже излишне писать друг другу,
это то же, что писать самому себе. В ответе Италику Продром подхватывает и развивает образ:
«Мне кажется, когда я здесь ем пулярок и диких гусей, старых зайцев, откормленных куропа-
ток и тучных фазанов, то я жую, а ты проглатываешь, ибо ты Италик, а когда ты хлебнешь хи-
осское ароматное вино, то я чувствую вкус, ибо я Продром».

Конец жизни Феодор Продром провел в монастыре, где и умер, по всей вероятности, в

1153 г.

Необыкновенно обширное творчество Феодора Продрома охватывает почти все жанры

литературы его времени.

Из области религиозно-богословской можно отметить комментарии к церковным кано-

нам Козьмы и Иоанна Дамаскина, эпиграммы, посвященные святым, иконам, церковным рели-
квиям и т. д. В философском и научном наследии Продрома — комментарии ко второй Анали-
тике Аристотеля.

Особую струю в творчестве Феодора Продрома создает поэзия, связанная с торжества-

ми и церемониями, в центре которых находится фигура императора. Это славословия импера-
тору, исполняемые на религиозных праздниках рождества и крещения, во время игр при появ-
лении василевса в возвышающейся над трибунами ипподрома императорской ложе, {192} на-
конец, во время триумфов императора при возвращении в столицу из победоносных походов.
В этой панегирической поэзии, пронизанной идеей сверхчеловеческого величия, богоравности
императора,  восходящей  к  эллинистическо-римской  и  восточной  поэзии,  наиболее  наглядно
проявляется идеологическая целенаправленность поэзии на службе у Комнинов. Ее назначение
как идейно-художественного средства воздействия на умы в еще большей степени подчеркива-
ется  тем, что  значительная часть  этих стихов  написана  по  заказу  димов  (они  обозначены  по-
меткой: «для димов») и предназначена, таким образом, для произношения устами «народа» и
от  его  имени.  Не  будучи  народноязычными,  стихи  для  димов,  все  без  исключения,  как  Про-
дрома,  так  и  других  поэтов,  написаны  пятнадцатисложником,  делающим  их  доступными  для
массового исполнения, носящего, по всей вероятности, характер хорового пения

(В этой обязательности употребления политического стиха в поэзии для массового ис-

полнения наиболее наглядно проявляется принципиальная для византийской поэзии разница
между естественным для нее политическим стихом, в котором метрическое ударение совпада-
ет с тоническим и всеми другими, «квантитетными» по происхождению, размерами, трудными
для декламации ввиду отсутствия подобного совпадения.) Странным и неожиданным в текстах
этих хоровых стихов представляется упоминание самого поэта с его персональным обращени-
ем к императору

: в ряде случаев оно может быть лишь элементом предназначенного импера-

тору рукописного варианта, в других, возможно, элементом престижности для дима, обра-
щающегося к императору стихами известного поэта

. Очень трудно при отсутствии сведений

представить себе характер исполнения этих стихов, однако в этом хоровом творчестве, воз-
главляемом поэтом, чувствуется далекий отзвук греческих музыкально-поэтических традиций,
восходящих к хоровой лирике Алкмана, Стесихора...

Образ императора, проходящий через эту перегруженную эпитетами и символами по-

эзию,— это образ богоподобного земного властителя, деяния которого созвучны, сродни боже-
ственным явлениям. «Вновь рождество Христово и вновь победа василевса»,— поет хор в ро-
ждественской песне, приветствуя возвращение императора с поля сражения. «Двойной празд-
ник, двойная радость ромеев,— поется в песнопении на праздник крещения,— крещение Хри-
ста и победа василевса. Христос крещен в потоке воды, василевс же ради нас крещен в потоке
пота». Появление василевса в императорской ложе ипподрома, уподобляемое восходу солнца,

Музыкальный способ исполнения пятнадцатисложника засвидетельствован указанием тонов и римосов в сти-

хотворении на смерть Льва VI (Ševčenko I. Poems on the Deaths of Leo VI and Constantine VII in the Madrid Manuscript
of Scylitzes // DOP. 1969—1970. № 23—24. Р. 185—223).

В одном из таких обращений поэт говорит, играя на идентичности своего имени с именем Иоанна Продрома

(Предтечи), что если Христос был крещен Продромом в потоке Иордана, то император крестит Продрома в потоке
подарков.

Hörandner W. Theodoros Prodromos. Historische Gedichte. Wien, 1974. S. 79.

дает повод для импровизации на тему «солнце-василевс», непосредственно перекликающуюся
с образом «солнце-Христос».

Уподобление василевса Христу подчеркивается и употреблением термина «сотир»

(спаситель),  также  восходящего  к  эллинистическо-римской {193} царской  титулатуре.  Васи-
левс — спаситель мира, исполненный любви к человеку (филантропии), несет людям счастье и
свет. Но солнце-василевс — носитель не только света, но и огня, обрушивающегося на врагов,
на  неверных  (ты,  несущий  свет  подданным  и  несущий  огонь  варварам).  Здесь  филантропия
оборачивается  грозой  и  ненавистью  по  отношению  ко  всем,  объединяемым  у  Продрома  кол-
лективным  названием  «персы».  Их,  восточных  врагов  империи,  олицетворяющих  собой  все
худшее и низменное, поэт призывает убивать, хлестать, грабить без пощады, похищать их жен
и детей, дабы знали народы, что «бог с нами и с василевсом». Призывы поэта к безжалостному
истреблению  врагов  империи  усугубляются  характерным  для  придворной  поэзии  мотивом
охоты как любимого занятия василевсов, перерастающим в жестокую картину охоты на людей,
безжалостного преследования «варварских стай».

Наиболее интересным в творчестве Продрома является, однако, не то, что относится к

официальному, императорскому фасаду византийской жизни, а то, что исходит изнутри, при-
открывая некоторые грани нравственного мира современников. Эти черты открываются чита-
телю  в  ряде  небольших  стихотворных  или  прозаических  рассказов-картинок  Продрома.  Это
поэмы «Против похотливой старухи», изображающая неугасающую страсть пожилой женщи-
ны  к  любовным  приключениям; «Против  бородатого  лжемудреца»  и  «Невежда,  или  Считаю-
щий себя грамматиком», высмеивающие лжеученых; «Амарант, или Любовь старика», посвя-
щенная теме неравного брака. В этой  юмореске,  начинающейся  как  бы  издалека,  с философ-
ской беседы, ведущейся на фоне древних Афин, возникает близкий и реальный образ девушки
Мириллы, дочери садовника, вынужденной выйти замуж за богатого старика. Юмореска обре-
тает социальную окраску, противопоставляя подлинные и мнимые ценности.

Маленькой трагедией, окрашенной юмором, представляется и рассказ «Палач или

Врач», повествующий от лица автора о страданиях, которые пришлось испытать человеку в
руках лжеврача, который взялся вырвать ему зуб. «Взяв большой инструмент, которым можно
было легко вырвать зуб даже у слона или кабана, крепко ухватил больной зуб, тащил его туда
и сюда, но вырвать все-таки не смог, а только отломал часть зуба». Врач, человек, маленького
роста, вырастает в глазах его жертвы в ужасного великана.

«Война кошки и мышей» («Катамиомахия»), имеющая, с одной стороны, древнейший

образец в виде античной «Войны лягушек и мышей» («Батрахомиомахия»), с другой стороны,
представляет  собой  пародию  на  греческую  трагедию.  Главный  герой  произведения — царь
мышей  Креилл,  мясолюб,  решивший  покончить  с  позорной,  проходящей  в  темноте  и  страхе
подземной  жизнью  мышей  и  ведущий  войско  мышей  на  бой  против  их  главного,  исконного
врага — кошки

«Катамиомахия» — трагедия в миниатюре, состоящая из пяти эпизодов, учитывающая

и пародирующая все элементы классической трагедии, художественные приемы великих тра-
гических поэтов. Это и пролог в форме диалога решительного Креилла и менее решительного
Тироклепта (Сырохвата) с противопоставлением в духе Софокла; это и эсхиловский пафос ге-
роев, соизмеряющих свои силы с силой олимпийских богов; {194} и софокловская, окрашен-
ная внезапно возникшей надеждой ретардация, просветление перед катастрофой; это и пароди-
рование «Персов» в диалоге вестника и царицы мышей, которой сообщают о гибели на поле
боя ее сына; это и еврипидовский «бог из машины» в финале трагедии, где сообщается о смер-
ти кошки в результате падения ей на голову гнилой балки, и многое другое. Пародия на траге-
дию является в то же время и политической сатирой, в которой современники Продрома, несо-
мненно, усматривали намеки на византийскую действительность — и в мотиве «подземного
существования», жизни в страхе и темноте, на которую были обречены преследуемые властя-
ми сограждане, и в образе хвастливого вождя, расписывающего свои военные успехи (в треть-
ем лице, как было принято в Византии), призывающего к свершению подвигов, но неспособно-
го сдержать собственную дрожь, и др. (Памятники. С. 212— 214).

Hunger H. Byzantinische Katz-Mäuser-Krieg. Wien, 1968.

Очеловеченная мышь предстает и в другом произведении Продрома, где объектом са-

тиры становится монашество, а материалом для пародирования служат Псалмы («Схеда о мы-
ши»)

. Псалмы и отдельные библейские цитаты обыгрываются в диалоге кошки и попавшего

в ее когти «мышиного игумена», который старается вызвать жалость к себе и избежать смерти:
«Сердце мое трепещет, и страх смерти напал на меня, ибо беззакония мои превысили голову
мою. Я изнемог от вопля, засохла гортань моя, и боль моя наполняет все во мне, и ужасы со-
крушили  меня».  На  эту  парафразу  Псалмов  следует  ответ  кошки,  также  пародирующий  Свя-
щенное писание: «А почему же ты не поешь вот что: хочу я жратвы, а не жертвы, коровьего
масла  и  овечьего  молока,  а  еще  мяса  агнцев;  и  желаннее  это  для  меня,  чем  мед;  помазала  я
жирным  елеем и умастила голову мою».  Кошка неумолима, она  выносит  смертный  приговор
«мышиному игумену» за то, что тот наказывает и пожирает бедных монахов, опустошает лам-
пады: «И я, пожалуй, если надену твою монашескую одежду, стану такой же и удостоюсь тво-
ей схизмы» (Памятники. С. 214—216). Так античные формы, или школьные упражнения, ока-
зываются  у  Продрома  созвучными  византийской  жизни.  Черты  византийской  реальности  ус-
матриваются  и  в  таком  далеком  по  своему  характеру  от  реальности  жанре,  как  любовно-
приключенческий роман, увлечению которым в Византии XII в. Продром отдал дань сочине-
нием романа в стихах «Повесть о Роданфе и Досикле».

Феодор Продром считается одним из возможных авторов диалога «Тимарион», близко-

го к рассмотренным выше произведениям Продрома сочетанием литературной пародии с сати-
рой и особенностями лексики

. Значительное внимание, уделяемое в диалоге медицине, дает

основание предположить в качестве другого возможного автора «Тимариона» известного врача
и литератора Николая Каликла. Единственное, что можно сказать с определенностью, это то,
что «Тимарион» написан в первой половине XII в., несомненно, образованным и одаренным
литератором, рассказавшим о путешествии в загробный мир, «создавшим свою „Бо-
{195}жественную комедию“ за 200 лет до великого флорентийца»

. Такое путешествие при-

ходится невольно совершать главному герою диалога Тимариону, который, возвращаясь домой
из Фессалоники, куда ездил на ярмарку, тяжело заболел в дороге и оказался увлеченным в Аид
двумя демонами — проводниками душ. В подземном царстве Тимарион встречает своего учи-
теля, ритора Феодора из Смирны (историческая личность, ритор, занимавший должность «ипа-
та философов» в Константинополе), который берется защитить его перед подземными судья-
ми, доказав поспешность и безосновательность действий демонов, перенесших в Аид человека
(еще не исполнившего своего земного срока) и насильственно разъединивших его душу и тело.

Суд в составе Миноса, Эака и византийского императора Феофила (присоединенного,

как выясняется, к древним языческим судьям ввиду распространения по всей земле христиан-
ской веры), выслушав доводы обвинителя, а также приглашенных в качестве медицинских
экспертов Асклепия и Гиппократа, разрешает Тимариону вернуться на землю, проводников же
душ, Никтиона и Оксибанта, осуждают и отстраняют от должности (Тим. С. 24—71).

Тема путешествия в загробный мир известна греческой литературе еще с гомеровской

«Одиссеи». Многое в «Тимарионе», безусловно, навеяно «Путешествием в загробное царство»
Лукиана (кстати, в рукописной традиции произведение было приобщено к диалогам Лукиана).
Автор диалога, несомненно, знаком и с христианскими апокрифическими сошествиями в пре-
исподнюю, в частности с «Видением монаха Косьмы» (X в.), с его мотивами увлечения героя в
Аид как следствия тяжелого недуга, его скорого возвращения на землю в результате признания
божественной ошибки и его замены другим, «созревшим» для переселения в потусторонний
мир человеком (тема, использованная еще Плутархом в «Сошествии Антилла»)

Однако «Тимарион» ни в коей мере не является ни имитацией какого-либо античного

или христианского сошествия, ни компиляцией их мотивов. Это произведение оригинальное, в
нем с большей ясностью, чем где-либо, выражена дезинтеграция византийской христианской
культуры, предренессансная зрелость и раскованность мысли, способной рассматривать как бы

Papademetriou J.-Th. Σχέδη τοΰ Μύος. Sources and Text//Class. stud. В. Е. Регry. Urbana, 1969.

См.: Соколова, Т. М. Византийская сатира (Три византийские «путешествия в загробное царство») // Виз. лит.

С. 122.

Dieterich К. Byzantinische Charakterköpfe. Leipzig, 1919. S. 109.

Λαμπάκης Σ. Οι καταβάσεις στόν κάτω κόσμο στή βυζαντινή καί μεταβυζαντινή λογοτεχνία. Αθήνα, 1983, Σ. 53.

на равном удалении явления языческой и христианской культуры и религии, превращая их в
предмет яркой сатиры и пародии. «Сошествие» в данном случае не повод для изображения на-
зидательных картин божественного возмездия или вознаграждения, а литературный прием,
позволяющий автору изобразить причудливый вневременной мир, в котором недавно ушедших
из земной жизни современников можно увидеть в обществе их далеких эллинских предков.

В создаваемой автором фантасмагории смешано и перемешано все: научные и религи-

озные представления (проводники душ в Аид принимают свои решения в соответствии с пред-
писаниями медицинской науки), исторические эпохи (к началу судебного разбирательства по
делу Тимариона «как раз завершается рассмотрение дела о несправедливом умерщ-
{196}влении Цезаря Кассием и Брутом»), потустороннее и посюстороннее (именитые и бога-
тые покойники пользуются лампами, бедные же — лучинками), сон и реальность (путешествие
Тимариона начинается после его погружения в сон, и все поведанное им можно было бы оце-
нить как видение, пригрезившееся в предсмертной агонии

, если бы не последние строки диа-

лога). В них сообщается, что, вспомнив о заказанных им яствах, Тимарион просит собеседника
найти  на  земле  еще  непогребенных  покойников,  с  которыми  можно  было  бы  переправить  в
Аид  свинину  и  прочие  продукты.  Эта  последняя  нота  вносит  окончательную  ясность  в  жанр
«Тимариона» — литературной игры, сатиры-пародии, позволяющей с легкостью пренебрегать
христианским  пиететом  и  авторитетом  античных  литературных  традиций.  За  внешней  легко-
стью  «Тимариона»  скрываются  серьезные  намерения  автора,  его  отношение  к  предкам  и  со-
временникам.

Это почтительно-положительное отношение к Пармениду, Пифагору, Мелесу, Анакса-

гору, Фалесу и пренебрежительное — к Диогену, отталкиваемому, отгоняемому философами.
В положительной, в общем, оценке Пселла есть иронический нюанс: древние философы, ра-
душно приветствуя Пселла, не приглашают его, однако, сесть, в то время как в кругу софистов
ему оказываются высшие почести. Автор имеет в виду государственную службу Пселла, отво-
дя ему должность составителя служебных протоколов, исполняемую им отменно. В сочувст-
вии к лежащему в шатре страдальцу с выколотыми глазами слышатся отзвуки потрясения, вы-
званного в византийском обществе трагическим концом Романа Диогена.

Настроения и оценки определенных кругов угадываются в отношении к Иоанну Италу,

самому  передовому  мыслителю  своего  времени.  Критическая  оценка  Итала,  отталкиваемого
Пифагором, осмеиваемого другими философами и, наконец, вцепляющегося зубами в Диогена,
перекликается  с  недоброжелательной  оценкой,  данной  Италу  Анной  Комниной.  Трудно  ска-
зать, в какой степени антипатия к Италу автора «Тимариона» обусловливалась принципиаль-
ным неприятием его мыслей, тем не менее ясно, что здесь многое шло от раздражения, вызы-
ваемого его своеобразным темпераментом. Как часто бывает в истории, наиболее яркое и зна-
чительное  в  личности  Иоанна,  столь  хорошо  понятое  и  оцененное  его  учителем  Михаилом
Пселлом,  оставалось  недоступным,  заслоненным  внешними,  экстравагантными  чертами  для
других современников, в том числе и таких незаурядных, как автор «Тимариона».

«Тимарион» поражает остроумием, тонкостью реалистических и юмористических де-

талей: Кербер, встречающий проводников душ у ворот Аида приветливым визгом и вилянием
хвоста, и обитатели Аида из бедняков, выходящие им навстречу и почтительно вытягиваю-
щиеся перед проводниками душ, «словно дети перед учителем»; присутствующие на суде по-
койники, превозносящие оратора до небес за удачную концовку речи, ее построение и распо-
ложение частей; ангел-евнух, стоящий подле импе-{197}ратора и шепотом подающий ему со-
веты (двойная карикатура — на бесполых ангелов и влиятельных царских евнухов), и др.

Мастерское владение литературной техникой позволяет автору передавать, при описа-

нии реального и фантастического, тончайшие нюансы, как, например, «состояние невесомо-
сти» во время полета в сопровождении демонов («несясь по воздуху, легко, без усилий, ли-
шенный тяжести, не делая движений ногами, как бегущие с попутным ветром корабли, не зная

Так считает, в частности, С. Лампакис: «Мы имеем дело с онирическим сошествием. Поскольку писатель не

мог писать о реальном сошествии (связанном исключительно лишь с Христом), он предпочел следовать Клеодему в
«Любителях лжи» Лукиана, чтобы оправдать сошествие героя как следствие слабости, приведенной в афазии
(Λαμπάκης Σ. Οι καταβάσεις... Σ. 83).

помехи, устремляясь вперед, так что можно было расслышать легкий свист нашего полета, по-
добный звуку пущенной из лука стрелы»).

Тонкость и изысканность литературного стиля сочетается с типично медиевальным

грубо натуралистическим характером изображения, особенно в описании Аида, тамошних
овощей, имеющих ту особенность, что обладают приятным запахом «и до того, как попадут в
желудок, и впоследствии»; жирные, толстые, лоснящиеся мыши, похожие на поросят, лижу-
щие сало и подбирающие крошки с подбородка спящего старика, напоминающие босховские
видения, и др. Неожиданная встреча с мышами в Аиде (с этой, по-видимому, большой бытовой
проблемой средневековья) настолько потрясает героя, что он выражает желание умереть снова
и вторично сойти, неизвестно уже в какое царство.

Продромовский принцип сочетания в литературном творчестве и — более того — в од-

ном и том же произведении двух языков — ученого и народного наблюдается и у поэта Ми-
хаила Глики в поэме, адресованной императору Мануилу Комнину. Поэма Глики — это изло-
женное в стихах прошение о помиловании, письмо из тюрьмы, в которую, по словам поэта, он
был заключен по доносу злобного клеветника, врага-соседа. Что было действительной причи-
ной заточения Глики, сказать трудно, возможно, как думают одни, обвинение в ереси, в заня-
тиях магией, возможно же, как считают другие, его письмо к неизвестному монаху, в котором
он имел неосторожность неодобрительно отозваться об астрологическом опусе императора.
Известно лишь то, что государь, раздраженный, как видно, не на шутку, получив стихотворное
прошение Глики во время Киликийского похода, распорядился немедленно ослепить поэта.

Что представляет собой поэма, родившаяся в роковой для византийского поэта час, на

грани жизни и смерти, каково сочетание в ней условно-литературного и реального, сколь ощу-
тимо биение сердца, трепет души перед надвигающейся катастрофой? Поэма-прошение, в ко-
торой автор хочет предстать перед государем во всем блеске своих творческих и интеллекту-
альных способностей, не может быть поэтической исповедью. Поэма Глики — это прежде все-
го поэтический монолог, без прямого обращения к императору, с использованием определен-
ного набора византийских литературных приемов и мотивов, с различными темами и их вариа-
циями.

Первая тема, смысл которой сводится к поговорке: «До самой старости учись и стано-

вись смиренным» — дает повод поэту порассуждать о том, как много он познал, читая книги и
слушая старых мудрецов, ринувшись «в необозримый круг науки», собирая знания, как соби-
рают золото и жемчуг. Однако знал он, оказывается, не все, ибо ему предстояло еще убедиться
в достоверности того, что ему казалось чепухой, а именно — в истинности народного поверья:
«Коль ворон сядет близ тебя и станет громко каркать, то это означает смерть и горькую разлу-
ку». {198}

Файл byz199g.jpg

Слева — бегство ап. Петра из Дамаска,
справа — встреча его с Силой и Тимофеем.
Ок. 1180—1194. Монреале.
Мозаика из кафедрального собора.

Образ каркающего над головой ворона — предвестника смертельной беды — сменяет-

ся  образом  злого  демона,  персонифицирующегося  затем  в  образ  злобного  соседа,  роющего
тайно подкоп, вьющего исподтишка петлю. Познание того, какие беды можно претерпеть из-за
козней  врага-соседа,  Глика  тоже  расценивает  как  урок,  обогативший  его  знания.  Грустно-
иронический тон подобных рассуждений сменяется напряженно-взволнованным ритмом стиха,
возникающим  вместе  с  мрачным  образом  константинопольской  тюрьмы.  Не  давая  сколько-
нибудь  конкретной  информации  об  условиях  заключения,  поэт  старается  посредством  зри-
тельно-слуховых,  эмоционально-психологических  ощущений  передать  гнетущую  атмосферу
этого подземного мира. Если в Аиде, как говорит молва, можно видеть друг друга, то в непро-
глядной тьме тюрьмы

Не светит ни единый луч, ни слова не услышишь;
Лишь мгла и дым клубится здесь, все мрак густой объемлет,
Друг друга видеть не дает, узнать не позволяет.

(Памятники. С. 247)

содержание .. 72 73 74 75 ..