содержание .. 71 72 73 74 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 73

Однако, зная, что «деяния царственных особ неоднозначны и добрые поступки переплетаются
с  дурными»,  Пселл  рисует  образ  «отрицательного»  императора  не  одними  только  черными
красками, а  высвечивая  привлекательные черты, в частности  дар  завоевывать  сердца поддан-
ных, умение найти подход к каждому, {176} действуя с искусством, не мороча людей, искрен-
не стараясь делать им приятное. Но мягкость императора, склонность к легкой и беззаботной
жизни, распространяющаяся и на стиль управления империей, обретает в повествовании Псел-
ла  масштаб  преступного  небрежения,  губительной  безответственности  перед  людьми  и  госу-
дарством. «Как первые приступы развивающейся болезни не меняют здоровый и полный сил
организм, так и тогда небрежение императора едва только ощущалось, ибо царство при смерти
еще не было и доставало ему и дыхания и силы. И продолжалось это до тех пор, пока все уве-
личивающееся и дошедшее до предела зло не разрушило и не привело все в смешение» (Там
же. С. 83).

Хотя инерция риторики проявляется и в «Хронографии», однако риторический поток

под пером Пселла сливается с иным — образно-метафорическим стилем, перекрываясь им,
вписываясь в него в качестве подчиненного элемента. Так происходит с риторическими эле-
ментами в описании портретов, когда они растворяются в описаниях черт, обретающих функ-
циональное, физиогномическое звучание, раскрывающих внутренний мир героев. В некоторых
портретах, выполненных двумя-тремя штрихами, они отсутствуют вовсе («Девица была укра-
шена только двумя прелестями: белоснежной кожей и прекрасными, лучистыми глазами» (Там
же. С. 116); «...без украшений она прекрасней, чем когда по необходимости их надевает» (Там
же. С. 192).

Это наблюдается и в описаниях природы, которые часто приобретают функциональный

характер, становясь либо созвучным, либо контрастным фоном описываемых явлений, активно
включаясь в динамику событий. «Тут вдруг солнце притянуло к себе снизу туман и, когда го-
ризонт очистился, переместило воздух, который возбудил сильный восточный ветер, взбороз-
дил волнами море и нагнал водяные валы на варваров... казалось, будто излившийся из рек по-
ток крови окрасил море» (Там же. С. 97). «Полуденное солнце еще не дошло до зенита, когда
царица, тихо вздохнув, казалось, приготовилась умереть» (Там же. С. 136).

Образно-метафорический стиль описаний распространяется и на характеристику исто-

рических  и  социальных  процессов,  сравниваемых  с  явлениями  природы,  с  действием  живого
организма.  Кроме  приведенного  выше  описания  постепенного  разрушения  государства,  упо-
добляемого развитию болезни в человеческом организме, можно вспомнить рассказ о гранди-
озном мятеже против Михаила V как «великом и всенародном таинстве», когда «весь город...
будто распалась гармония его тела, уже приходил по частям в брожение» и когда вдруг «людей
словно обуяла какая-то высшая сила, никто не остался в прежнем состоянии: все носились как
бешеные,  их  руки  налились  силой,  глаза  метали  молнии  и  светились  неистовством,  мышцы
тела окрепли, ни один человек не желал, да и не мог настроить себя на благочинный вид и от-
казаться от своих намерений» (Там же. С. 60, 62).

В числе акцентов «Хронографии», важных для понимания идейных общественных

процессов  эпохи,  следует  обратить  внимание  на  особенность  пселловского  «гуманизма».  В
произведении, в котором столь значительное место отведено описанию ослеплений, кровопро-
литий и других  проявлений жесткости как обычных  явлений  византийской действительности
подмечаются и акцентируются иные, непривычные для средневековья нравственные позиции.
Это  касается,  в  частности,  оценки  правления {177} Константина X Дуки,  поклявшегося  при
восшествии на престол не подвергать никого телесным наказаниям и, как утверждает писатель,
сумевшего  выполнить  свое  слово,  ибо  «воздерживался  не  только  от  пыток,  но  и  от  грубых
слов», «ни одной души не загубил даже за самые тяжкие преступления, никому не обрубил ни
рук, ни ног...» (Там же. С. 169, 172).

Файл byz178g.jpg

Отправление Иакова в Харран.
Ок. 1180—1194. Монреале.
Мозаика из кафедрального собора.

Значительное место уделено Пселлом описанию любви и характеру этого описания.

Акцент на любовные увлечения в жизни почти всех императоров, начиная с Василия II, отра-

жает объективно все большую значимость любовных связей в жизни византийского общества
и соответственно интерес к ним, проявляемый литературой. С увлечением и подробностями
описывает Пселл любовную страсть Зои к юному Михаилу, пространно повествует о скан-
дальном романе Константина Мономаха с прекрасной Склириной, интересный с точки зрения
представлений византийцев о любви, семье и браке в сопоставлении с представлениями о них в
Европе и других странах

. Роман Мономаха со Склириной, который, несмотря на формальное

осуждение, описывается Пселлом с {178} симпатией, в стиле романтической любви: возникает
он не как адюльтер, поскольку завязывается еще до бракосочетания Константина с императри-
цей Зоей; став императором, Константин сохраняет в отношении Склирины возвышенные чув-
ства (в этой связи представляет интерес нравственная оценка общества, возмущающегося
именно тем, что «царь являлся к Склирине не как к наложнице, а как к истинной супруге»). В
рассказе Пселла об этой любви есть оттенок протеста, вызова традиционной церковной и об-
щественной нравственности. Однако если, с одной стороны, Пселл как бы приближается к вы-
сокому идеалу любви, который в будущем столетии будет культивироваться византийским ро-
маном (возвышенная любовь, осуществленная в супружестве, основанная на равноправии), то
с другой — в отношении к женщине он остается на традиционных консервативных позициях,
на уровне Кекавмена («она избегала и того, что свойственно презренной женской натуре» (Там
же. С. 39)).

В богатом творчестве Михаила Пселла есть немало и поэтических произведений, кото-

рые настолько разбросаны по разным изданиям и не систематизированы, что в настоящее вре-
мя оценка реального масштаба и значимости поэтического наследия Пселла затруднительна. В
одной из анонимных эпиграмм

его имя упоминается в ряду известных поэтов: «Ты ипертим

Пселл, Писида, Христофор и Леон, и Феофилакт...».

В этом перечне фигурируют два современника Пселла: Феофилакт Охридский — из-

вестный писатель (с 1078 г. архиепископ Болгарии), и Христофор Митиленский — несомнен-
но, наиболее яркая фигура в поэзии XI в.

Рукописи именуют поэта либо Христофором Митиленским, либо просто Митиленским,

что, по мнению издателя Э. Курца

, является намеком на родину его предков, так как сам

Христофор, по его же собственному заявлению, рожден в Константинополе, где и провел
большую часть жизни. О жизни Христофора в первой половине XI в. известно мало, пожалуй,
лишь то, что можно извлечь из перечня его должностей и титулов, предпосланного сборнику
стихов, где он именуется патрикием, анфипатом, судьей Пафлагонии, и из стихотворения са-
мого Христофора, в котором он называет себя императорским секретарем. Нет больше никаких
других следов личности и деятельности Христофора, хотя он, по-видимому, вел весьма актив-
ную жизнь и был тесно связан с современниками, свидетельством чего является само его твор-
чество.

Ту поэтическую форму, к которой в основном обращается Христофор, принято назы-

вать эпиграммой, хотя некоторые произведения Христофора, содержащие 125 или 231 строк,
назвать эпиграммами можно лишь весьма условно. И дело здесь не только в объеме, но и в их
особой жанровой природе, специфической литературной форме, не поддающейся определению
с помощью античных критериев. Объем этих произведений Христофора — своеобразных по-
эм-картинок — не результат утраты чувства жанра и чувства меры, а естественное воплощение
определенной поэтической и эстетической идеи. {179}

Одно из таких произведений Христофора описывает праздничное шествие в честь св.

великомученика Маркиана — веселые, шумливые мальчишки в ярких карнавальных костюмах
изображают царей и вельмож. Этих же мальчишек поэт видит на следующий день, но уже не в
блеске праздника, а в унылой школе, одетых в лохмотья, исполосованных плетьми. «И я ска-
зал,— заключает он,— что день вчерашний был сном». Несмотря на сильные повреждения, в
рукописи улавливается целый ряд интересных, реалистических штрихов: украшенные царски-
ми тиарами мальчишки, с аппетитом уплетающие лепешки, старик-педагог, плетущийся за ни-

Из новейших исследований см.: Daby G. Le chevalier, la femme et le prêtre. Р., 1981.

Krambacher К. Geschichte der byzantinischen Litteratur von Justinian bis zum Ende des Oströmischen Reiches

(527—1453). München, 1897. 2. Aufl. S. 441.

Kurtz E. Einleitung // Die Gedichte des Christophoros Mitilenaios/Hrsg. E. Kurtz. Leipzig, 1903. S. 111.

ми на кляче. В тексте намечаются и философские оттенки — противопоставление воображае-
мого и действительного, вчерашнего и сегодняшнего, «верха» и «низа» в типично средневеко-
вой стихии карнавального травестирования.

Тема изменчивости, зыбкости и эфемерности всего сущего не менее интересно пред-

ставлена в стихотворении, написанном на смерть императора Романа III Аргира. Вначале тор-
жественно-патетический гексаметр стиха звучит как плач по усопшему императору, напоминая
оплакивание героев героического эпоса:

Где же твой скипетр, Роман, завидный и громкая слава?
Где твой трон, где сидел ты, великий властитель народов?
Где твой венец, златокованный твой, который носил ты?
Где твой порфирный сапог, проворный, дивный для взора?
Горе! Внезапная, черная смерть все мраком укрыла.

(Памятники. С. 286)

В дальнейшем, однако, высокий пафос поэта оказывается литературным приемом, под-

черкивающим контраст между внешним, патетически-театральным  восприятием смерти госу-
даря  и  подлинными  чувствами  оплакивавших  его  людей:  супруги,  которая  «тотчас  кругом
обошла... дворцовые  двери, тщательно их замыкала, ключи  все  от  них  уносила»,  других  пла-
кальщиков,  которые,  предав  тело  государя  земле,  тотчас  «к  молодому  пошли  государю,  за-
бывши Романа»

(Там же. С. 287—288).

Тема «жизнь-игра» звучит в одной из «философских» эпиграмм Христофора:

Игра, где мечут кости, представляет нам
В наглядном виде и в наглядных образах
Житейскую превратность коловратную:
Так не сказать ли нам, живописуя жизнь, что это

лишь игра, ничуть не более.

(Виз. лит. С. 75)

Философская медитация не является, однако, подлинной стихией Христофора, который

тему  контраста,  противоречия  между  видимым  и  реальным  с  большой  силой  и  естественно-
стью выявляет в описании подмеченных зорким взглядом реальных фактов византийской дей-
ствитель-{180}ности, в их остро сатирической оценке. Это несоответствие между назначением
религиозного праздника в честь св. Фомы и его реальной картины — беспорядочной скучаю-
щей толпы,  которой нет никакого дела до бога и благочестия, между положением и убогими
умственными  способностями  высокого  византийского  чиновника,  удостаиваемого  едкой  эпи-
граммы, в которой искусно обыгрываются библейские образы:

«Когда вы все не станете, как дети,
Не обретете жребия горе»,—
Сказал Христос евангельскою речью.
Не бойся, Соломон, того суда:
Ты меньше смыслишь малого ребенка,
Хоть мудреца прозваньем щеголяешь.

(Христоф. С. 7)

Другие герои эпиграмм Христофора — это самоуверенный врач, вовсе не умеющий ле-

чить («Тщеславному врачу»), учителя, «знатоки» литературы, не умеющие писать, «ослы с ли-
рой Орфея» («Невежда, или Вообразивший себя грамматиком», «Поклонник Платона, или Ко-
жевник»); священнослужители, полностью лишенные духовности и благочестия, среди них —
бывший матрос, призывающий паству к молитве возгласом «поплыли!», и бывший трактир-
щик, расхваливающий вино, налитое в чашу для причастия (Там же. С. 14—16). Особой остро-
той отличаются эпиграммы, обличающие монахов, их чревоугодие, пристрастие к мирским
благам. Например, любовь монахов к светским головным уборам дает повод для остросатири-

По свидетельству историков, Роман был убит в результате заговора при участии царицы Зои и ее молодого

любовника, будущего императора Михаила IV. Описание смерти Романа в данном стихотворении интересно сопос-
тавить с описанием смерти Романа в «Хронографии» Пселла, где об отношении Зои к убийству говорится не прямо,
а посредством описания ее реакции: «На поднявшийся тут крик сбежались люди, среди них императрица без свиты,
с выражением глубокой печали на лице. Едва взглянув на мужа — она тотчас ушла, удостоверившись по его виду в
близкой кончине» (Мих. Пс. С. 33).

ческой характеристики этих монахов, святых «во всем, кроме головы», а пристрастие к пар-
фюмерии — для не менее хлесткой оценки «вечно благоухающей добродетели». Уничтожаю-
щей силы пафоса, полностью обнажающего невежество и лицемерие монахов, сатира Христо-
фора достигает в эпиграмме «На собирателя реликвий», в которой описывается столь распро-
страненный и чтимый в Византии обычай коллекционирования святых мощей:

Молва идет (болтают люди всякое,
А все-таки, сдается, правда есть в молве),
Святой отец, что будто бы до крайности
Ты рад, когда предложит продавец тебе
Святителя останки досточтимые;
Что будто ты наполнил все лари свои
И часто открываешь — показать друзьям
Прокопия святого руки (дюжину),
Феодора лодыжки... посчитать, так семь,
И Нестеровых челюстей десятка два,
И ровно восемь черепов Георгия!

(Памятники, С. 287)

Любопытно, что отсутствие почтения проявляется не только по отношению к священ-

нослужителям, но и к самим святым. Так, делая героем эпиграммы такого почитаемого в ви-
зантийском мире святого, как Лазарь, Христофор ставит неожиданный по дерзости вопрос —
что же видел, что же узнал Лазарь, находясь во гробе, а молчанию Лазаря в ответ на постав-
ленный вопрос дает юмористическое толкование: «Воистину ты верный друг Христов, о тай-
нах друга строго промолчавший» (Христоф. С. 32). {181}

У Христофора Митиленского — одного из известных схедографов своего времени —

чувствуется повышенный интерес к слову, высвечиванию, обыгрыванию его различных смы-
словых и звуковых оттенков. Например, в эпиграмме, в которой некий Василий Ксирос (что
означает «сухой»), верша суд в Греции, как в море благ, отпускает подсудимых «сухими» и др.

У Христофора встречается и другой вид распространенной литературной «игры», так

называемый центон — составление стихотворного текста путем соединения элементов разных,
в основном античных, литературных произведений. Одно из таких стихотворений представля-
ет собой обращение юноши к отцу, которого он утешает после смерти матери. Утешение —
это звучащие как эхо ответы матери на вопросы сына о загробном мире.

Смелость, отход от традиций наблюдается у Христофора и в такой, в общем консерва-

тивной, области византийской литературы, как метрика: наряду с использованием в основном
ямбического триметра, реже — гексаметра Христофор прибегает и к неожиданному, ориги-
нальному сочетанию размеров.

В отличие от Христофора Митиленского другой представитель поэзии XI в., Иоанн

Мавропод, является хорошо известной исторической личностью. Он представитель интеллек-
туальных кругов Константинополя, учитель Михаила Пселла и его друг. Свою глубокую при-
знательность учителю Пселл выразил в энкомии Иоанну Мавроподу следующими словами:
«Знай, что ты один — отец моей учености и воспитатель, если есть во мне сколько-нибудь
добродетели, и наставник в божественном. Никогда не забуду я этого»

Сущность мировоззрения Иоанна Мавропода отражена в одной из эпиграмм, в которой

он просит Христа принять в сонм праведников Платона и Плутарха, выражая тем самым вос-
ходящую к Юстину идею о возможности приобщения к христианству тех, кто в дохристиан-
ском прошлом жил в согласии с духом христианства:

Коль ты решил бы из чужих кого-нибудь,
Христе, избавить от своей немилости,
Платона и Плутарха ты б избавил мне:
Они ведь оба словом и обычаем
Твоих законов неизменно держатся.
А коль неведом был ты им как бог-творец,
Ты должен оказать им милосердие,
Раз ты желаешь всех спасти от гибели.

Цит. по: Любарский Я. Н. Указ. соч. С. 42.

(Памятники. С. 288)

Эта идея интеграции античности в христианство, расширения горизонтов византийской

культуры — одна из основных в жизнедеятельности Иоанна Мавропода, принимавшего уча-
стие в основании Константинопольской высшей школы. Этому во многом способствовала его
деятельность в качестве руководителя частной школы, помещавшейся в его собственном доме.
В трогательных поэтических строках вспоминает Иоанн свой отчий дом, в котором он провел
столько лет в ученых занятиях и в общении с учениками. Этот образ наполненного светом зна-
ний и теплом человеческого общения дома возникает в строках не только {182} Мавропода, но
и других признательных ему людей, в частности в стихах племянника Иоанна — Феодора Ки-
тонита, который называет дом дяди всеобщей школой тех, кто жаждал познать науки.

Сочетание светского и духовного, античного и христианского четко проявляется и в его

сборнике, содержащем 99 стихотворных сочинений, посвященных самым различным темам:
описанию икон, гробниц, произведений искусства, стихов «по случаю», в основном на смерть
современников, обращению к святым, к царствующим особам с характерной для эпохи прось-
бой о поддержке и покровительстве, восхвалением достоинств венценосцев. Последнее, одна-
ко, не является типичным для творчества Мавропода, насколько это явствует из письма к нему
Михаила Пселла, в котором тот учит своего бывшего учителя искусству придерживаться при
представлении императору постигнутых им законов лицедейства.

Неспособность к игре и притворству становится в ряде случаев причиной напряженно-

сти, возникающей в отношениях Мавропода с окружающим его миром, и источником разоча-
рования  в  людях,  пессимистических  настроений,  выраженных  в  его  поэзии: «Зло  еще  не  по-
вержено в мире». Эта тональность усиливается в стихах Иоанна, связанных с его назначением
митрополитом в далекую Евхаиту, в которых вместе с благодарностью Христу он высказывает
глубокие сомнения в своей способности нести подобное бремя. Подобные мотивы в творчестве
Иоанна,  имеющие  совершенно  определенную  автобиографическую  основу,  созвучны  вызван-
ным  аналогичными  обстоятельствами  мотивам  Григория  Назианзина  и  Синесия  Киренского.
Со словами жалобы Синесия перекликаются и строки, где Иоанн выражает свои опасения, что
новые обязанности могут оказаться несовместимыми с его любовью к науке и книгам. Подоб-
ные литературные и эмоциональные реминисценции привносят в литературу XI в. некоторые
краски ранневизантийского гуманизма.

Научную поэзию в творчестве Мавропода представляет содержащая 470 ямбических

строк этимологическая поэма, объясняющая значение самых различных слов — богословских
терминов, названий растений, животных и т. д.

Для Мавропода так же, как для Христофора Митиленского, характерна тенденция к ос-

вобождению от риторических излишеств, стремление к большей искренности и ясности, чего,
конечно, нельзя сказать обо всей византийской поэзии XI в., обремененной грузом риториче-
ских и поэтических штампов.

Среди других поэтов того времени и рубежа XI—XII столетий можно отметить Анфи-

ма (автора поэмы о скончании века), Филиппа Монотропа (автора поэм «Диоптра» и «Плачи»),
Василия Кекавмена, Мануила Страворомана, Феофилакта Охридского и др. Общей чертой по-
этов XI в., составляющих как бы единый круг связанных между собой интеллектуалов, являет-
ся их высокое социальное положение

В XI в. еще нет литераторов низкого социального статуса, живущих за счет литератур-

ной деятельности и меценатства, хотя этот тип поэта, выступающий на сцену в XII в., является,
по сути дела, продуктом XI в., результатом большого распространения образования, ставшего
доступ-{183}ным не только для высших сословий. Любопытно отметить, что литература XI в.
была меньше связана с двором, с императорской семьей, нежели XII в., когда в результате ак-
тивной культурной политики Комнинов эта связь оказалась более тесной. Активная заинтере-
сованность предполагала, в свою очередь, и больший контроль со стороны властей, повлекший
за собой значительные ограничения либо даже исчезновение некоторых жанров, характерных
для поэзии XI в., в частности так называемых некрологиев, посвященных официально осуж-
денным, низложенным лицам, выражающих им сочувствие, восхваляющих их достоинства и

Анализ социального состава авторов см.: Hörandner W. La poésie profane au XI

s. et la connaissance des auteurs

anciens//TM. 1976. Т. 6. Р. 245—263.

тем самым содержащих скрытую критику виновников их гибели. Создание подобных произве-
дений, возникавших в XI в. (как, например, эпиграмма Христофора Митиленского в адрес зло-
счастного Романа IV Диогена или пространный некрологий неизвестного автора в честь мя-
тежного полководца Георгия Маниака), в новой ситуации XII в. стало немыслимо.

Активное отношение Комнинов к культурной жизни проявилось и разной форме,

вплоть  до  непосредственного  приобщения  к  литературной  деятельности.  Самому  Алексею
приписывается  сочинение,  называемое  «Музами»,—  политическое  завещание,  наставление
сыну,  написанное  ямбическим  триметром.  Если  это  произведение  в  самом  деле  принадлежит
Алексею Комнину, то и в нем проявляется его крайне консервативная целеустановка, стремле-
ние в условиях полного расстройства античного квантитета, вопреки новым тенденциям стихо-
сложения  создавать  стихи,  скрупулезно  учитывающие  тончайшие  нюансы  классической  мет-
рики

Следует отметить и ортодоксально-церковную ориентацию брата Алексея, севастокра-

тора Исаака, взявшего на себя труд отретушировать в христианском духе сочинение неоплато-
ника Прокла: он переводит слово «боги» в единственное число, заменяет «демонов» «ангела-
ми», оракула Аполлона — «пророчеством Бога», избегает называть по имени Сократа и Плато-
на даже в том случае, когда они упоминаются в цитируемом им тексте Михаила Пселла. Кон-
сервативностью отмечены и суждения дочери Алексея Анны, отрицательно относящейся к но-
вым тенденциям в духовной и интеллектуальной жизни, к отклонениям от традиционных обы-
чаев и взглядов, недвусмысленно выражающей свою нетерпимость по отношению к незауряд-
ной, яркой личности Иоанна Итала.

Консерватизм отдельных представителей дома Комнинов нельзя считать, однако, опре-

деляющим фактором отношения Комнинов к духовным, культурным процессам XII в., по-
скольку в их деятельности проявляются и другие, важные и положительные для развития куль-
туры аспекты. Это прежде всего творчество самой Анны Комнины и ее супруга Никифора
Вриенния как авторов исторических сочинений, отразивших важнейшие явления эпохи.

Новым явлением византийской действительности становится меценатство, возникнове-

ние литературных кружков и салонов под покрови-{184}тельством представителей дома Ком-
нинов, среди которых наиболее значительным был кружок, которому покровительствовала се-
вастократорисса Ирина. В него входили такие известные литераторы того периода, как Феодор
Продром,  Иоанн  Цец,  Константин  Манасси.  Существование  подобных  кружков,  несомненно,
стимулировало литературное творчество. Однако, с другой стороны, оно не могло не наложить
своеобразного отпечатка на политическую, идейную целенаправленность связанной с Комни-
нами  литературы,  становящейся  в  определенной  мере  средством  императорской  пропаганды,
идеологического  обоснования  внутренней  и  внешней  политики  Комнинов.  Это  обусловило
также значительное развитие по сравнению с XI в. литературы, выполняющей роль своеобраз-
ного художественного компонента придворных торжеств, церемоний и зрелищ или их красоч-
ного описания (поэмы Феодора Продрома, Михаила Айотеодорита и др.).

В XII в. очевидно расширение круга людей, занятых литературной деятельностью. Пи-

шут больше, чем в XI в. Увеличивается и объем произведений. Но, пожалуй, важнее изменения
качественные, касающиеся структуры жанров, соотношения светского и духовного направле-
ний: в результате значительного сдвига в сторону светской литературы сокращается количест-
во произведений религиозного содержания, (гомилии, комментарии Священого писания, кано-
нические и догматические сборники). Теперь они составляют не более 30% всей литературной
продукции, причем доля агиографического жанра снижается до 3,8% с тем, чтобы почти пол-
ностью исчезнуть к концу XII в.

Столь резкому снижению роли житийной литературы в ка-

кой-то мере, видимо, способствовала огромная работа, проделанная в X в. Симеоном Метафра-
стом по основательной переработке и систематизации всего византийского агиографического
наследия. Однако главным фактором здесь являются, несомненно, изменение вкусов и взгля-

«Музы», по оценке А. Мааса, известного специалиста в области византийской метрики, являются образцом

самого искусственного употребления ямбического триметра во всей византийской поэзии. См.: Maas Р. Die Musen
des Kaisers Alexios I//BZ. 1913. Bd. 22. S. 364.

Данные подсчеты представлены в докладе А. Гийу на XV конгрессе византинистов (Gouillou Α. Le poids des

conditions matérielles, sociales et économiques sur la production culturelle à Byzance de 1071 à 1261//XV

Congrès

international ďEtudes byzantines. P. 9).

дов, очевидное усиление интереса к светским жанрам — эпиграмме, «поэзии по случаю», раз-
личным видам риторики, историческим сочинениям.

Продолжается развитие дидактической литературы, которая обогащается новым жан-

ром — астрологической  поэмой.  Возрождается  эллинистический  любовно-приключенческий
роман. Значительно увеличивается объем эпистолографии, обретающей более повествователь-
ный характер, становящейся как бы формой массового литературного творчества. Появляется
больше  аллегорических  рассказов,  сатиры,  имеющих  персональную  направленность.  Новые
вкусы и интересы общества находят отражение в таких своеобразных произведениях, как дие-
тический календарь врача Иерофила, путеводитель по Сирии и Палестине Иоанна Фоки и др.
Особо  следует  отметить  развитие  филологии,  справедливо  оцениваемой  как  «величайший
вклад Византии в европейскую литературу»

Одной из отличительных черт литературы XII в. можно считать и примат поэзии, тен-

денцию  к  поэтизации  прозаических  жанров,  прояв-{185}ляющуюся,  в  частности,  в  любовно-
приключенском романе. Поэтическую форму избирает для  своей исторической хроники Кон-
стантин Манасси, для этических дискуссий — патриарх Лука Хрисоверг, а Иоанн Цец пишет в
стихах  даже  письма.  Это  не  означает,  однако,  утраты  интереса  к  прозе,  которая,  продолжая
традиции Пселла, достигает значительных высот (Анна Комнина, Никита Хониат, Киннам, Ев-
стафий), культивируя вкус к конкретному, к описанию характеров и портретов, человеческих и
политических драм недавнего прошлого и современности.

Усиление светского направления — явление, тесно связанное с активизацией роли ан-

тичного наследия, что, в свою очередь, во многом было обусловлено развитием образования,
т. е. расширением круга людей, соприкоснувшихся с античностью.

Вместе с тем появление и усиление интереса к тем или иным жанрам, мотивам и темам

античности происходит по мере созревания в обществе тех или иных потребностей и тенден-
ций. Так, возрождение античного романа происходит в соответствии с усилением в обществе
интереса к проблеме любви, преодолением патриархально-церковных норм нравственности,
что требовало соответствующего выражения и в художественной литературе, своего места
среди интересующих литературу ценностей. Заимствованный из позднеантичной эпохи роман,
естественно, интегрируется в средневековую греческую литературу, вписываясь одновременно
и в общесредневековую эволюцию литературных жанров (становясь закономерным, «романти-
ческим» этапом, пришедшим на смену героическому эпосу, в данном случае «Дигенису Акри-
ту», аналогично процессам, происходившим в литературе Европы, Востока, Кавказа)

Возрождение античных жанров, образов и мотивов уже необязательно предполагает их

интеграцию в христианство

. Часто, напротив, следует говорить о дезинтеграции, о созна-

тельном отмежевании ряда течений — явлений духовной жизни — от официальной христиан-
ской культуры.

Среди явлений в области культуры, в частности образования XI в., имевших непосред-

ственное значение для литературы XII в., следует выделить школьную дисциплину, называе-
мую схедографией. Мнемотехнический метод обучения языку, получивший распространение в
основном в XI в., на раннем этапе основывается на классических текстах, используемых в це-
лях грамматического анализа, рассечения слов, «археологии {186} языка». Однако в дальней-
шем схедография отказывается от классических текстов, следуя принципу, «что классическому
языку легче обучать посредством текстов, составленных специально, нежели посредством тек-
стов самих авторов. Это дает возможность более систематического изучения книжного

Dölger F. ‛Η ι;‛σορία τη;˜ς βυζϊαντινη;˜ς αυ;’τοκρατορίας. Πανεπιστήμιο τοΰ Καίμπριτζ; ’Αθήνα, 1979. Τ. II. Σ. 794.

См.: Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа. С. 43; Мелетинский Е. М. Средневековый роман:

Происхождение и классические формы. М., 1983. С. 270.

В свое время в отличие от нашего понимания романа XII в. как возрождения античной модели с реальным

восприятием его любовно-приключенческого содержания (см.: Алексидзе А. Д. Византийский роман XII века: Авто-
реф. дис. Тбилиси, 1965), была высказана точка зрения, представляющая возрожденный роман как явление симво-
лическо-аллегорическое, делающее возможным его интеграцию в христианскую культуру (см.: Виз. люб. проза).
Дальнейшее исследование пошло в русле акцентирования и выявления реального и светского характера византий-
ского романа XII в. вплоть до характеристики его как «areligios», «achristlich» в работах А. Гарциа (Garzya А. Topik
und Tendenz in der byzantinischen Literatur. S. 313), Г. Бека, считающего, что роман XII в. приходит на смену агио-
графии (Beck H.-G. Marginalia on the Byzantine Novel//Erotica Antiqua: Acts of the International Conference on the
Ancient Novel. Bangor, 1977. S. 59).

языка»

. Отрыв от античных классиков, сама идея свободного обращения с лексическим ма-

териалом, принцип импровизации становятся, по-видимому, одними из путей литературного
творчества. Сохранив в определенной мере учебные аспекты, «Схеды» преобразуются в лите-
ратурный жанр, об идейно-художественных особенностях которого можно судить хотя бы по
такому интересному образцу византийской литературы XII в., как «Схеда мыши», с его остро-
актуальным общественно-социальным содержанием

Новое, современное содержание старых, воспринятых посредством школы жанров и

форм, это и «звериная» литература, оживленная в «Войне кошек и мышей» как политической
сатире,  и  лукиановский  диалог,  талантливо  и  смело  использованный  автором  антиклерикаль-
ного «Тимариона», и т. д. Органично возникая из идейно-культурных процессов византийской
истории, сатирическая литература имеет очевидные типологические параллели в западной ли-
тературе XII в. Литература наполняется гуманистическим пафосом, приобретает политическую
направленность, выражая наиболее прогрессивные тенденции духовной и общественной жиз-
ни, принимая на себя центр тяжести, который в XI в. ложился на философию. Однако реакция,
церковные круги и в данном случае не обманываются насчет реального содержания того, что
иногда  могло  бы  показаться  безобидным  риторическим  упражнением,  литературной  игрой.
Если в XI в. репрессии были направлены против философов, то в XII в. они обрушиваются на
литераторов  (Михаил  Глика,  Феодор  Продром,  Максим  Оловол  и  др.).  Заявление  Феодора
Продрома — в духе Василия Каппадокийского — о том, что из античности он берет лишь по-
лезное для веры, вряд ли кого-нибудь вводили в заблуждение.

Из заслуживающих внимания тенденций литературы XII в. следовало бы отметить

также повышение интереса к народной творческой стихии, в частности к поговоркам и посло-
вицам, сборник которых составляет Михаил Глика. У Евстафия Солунского и Михаила Хониа-
та употребление поговорок и пословиц удваивается по сравнению с их употреблением у более
ранних писателей.

В этой связи следует отметить и более широкое распространение имеющего народные

истоки  пятнадцатисложного  «политического»  стихотворного  размера,  который,  как  известно,
впервые был активно использован в XI в. в поэзии Симеона Богослова. В XII в. «политический
стих» становится стихотворным метром обоих направлений византийской {187} поэзии — на-
родноязычного  и  классического.  Пятнадцатисложный  стих — явление  византийское,  не
имеющее  квантитетной  традиции;  на  его  глубокую,  безусловно  генетическую,  связь  с  народ-
ной поэзией, которая иногда ставится под сомнение, указывает хотя бы тот факт, что начиная с
XII в., т. е. с момента появления народноязычной поэзии, она основана почти без исключения
на «политическом» стихе. Другой вопрос, что первые зафиксированные его образцы не отно-
сятся к народной литературе (в Х в. стихи на смерть Льва VI и Константина VII Багрянородно-
го, когда и должен был произойти переход пятнадцатисложника в непесенную поэзию). Связь
пятнадцатисложного  размера  с  придворной  поэзией — один  из  труднообъяснимых  моментов
его истории, привлекающий внимание исследователей. Во всяком случае, в XII в. путь пятна-
дцатисложника к императорскому двору пролегает главным образом через торжественную по-
эзию  димов, их восклицания  и восхваления, и  эта связь  с  массовыми церемониями  передана,
по-видимому,  в  данную  эпоху  в  термине  πολιτικός,  предполагающим  наряду  со  значением
«обиходный, обычный» и значение «государственный», «публичный», «политический»

Своеобразная связь с императорским двором ясно видна и в другом, еще более важном

явлении литературной жизни XII в.— в возникновении народноязычной литературы и ее ут-
верждении. Первые произведения всех народноязычных литератур — это обычно обращения к
широкому читателю. Первые же образцы народноязычной литературы в Византии обращены к

Browning R. Courants intellectuels et organisation scolaire à Byzance au XI s. // TM. 1976. Т. 6. Р. 219. Господство

до конца XI в. метода, основанного на использовании классиков, явствует из «Алексиады» Анны Комнины, где она
говорит о схедографии как о новом явлении (имея в виду, вероятно, новые течения в схедографии), резко критикуя
его как метод, допускающий отрыв от классиков.

По-видимому, не случайно, что трое из наиболее видных схедографов XII в.— Феодор Продром, Никита Ев-

гениан и Константин Манасси — являются в то же время авторами возникших на античных традициях византий-
ских любовно-приключенческих романов.

Hörandner W. Traditionelle und populäre Züge in der Profandichtung der Komnenenzeit // XV

Congrès international

ďÉtudes byzantinr?. Y. 9, См. также: Jeffreys Е. M., Jejfreys M. J. Popular Literature in Late Byzantium. L., 1983.

содержание .. 71 72 73 74 ..