содержание .. 67 68 69 70 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 69

охией. Выдвижение Константинополя на первый план имело к тому же и внутриполитические
причины: упадок городской жизни в империи повлек за собой угасание и на ее территории
древних очагов культуры (например, Афин). Метрополия усваивала себе монополию на куль-
туру, причем в условиях кризиса: нестабильности политической власти со второй половины
VII в. и до начала VIII в., экономического спада, идеологических противоборств на протяже-
нии периода иконоборчества.

Территориальные утраты сказались и на существенной для литературы языковой си-

туации:  основным,  если  не  единственным,  литературным  языком  становится  греческий.  Ухо-
дят  в  прошлое  давние  связи  грекоязычной  литературы  с  литературой  сирийской  и  коптской.
При императорском дворе в Константинополе не пишут более, как во времена Кориппа (VI в.),
латинских стихов. Гомогенизация литературного языка Византии с середины VII в.— факт об-
щеизвестный. Впрочем, от внимания исследователей ускользало, как правило, другое, связан-
ное  с  вышеназванным, обстоятельство: замыкание  византийской  литературы  в греко-язычной
традиции сформировало одну из специфических характеристик средневековой греческой лите-
ратуры — отсутствие, по крайней мере до XIII в., литературы переводной. Если литературное
многоязычие ранне-византийского  периода, именно в  силу многоязычия, не  делало  проблему
перевода  злободневной,  то  в  последующую  эпоху  проблема,  по  всей  вероятности,  вообще  не
осознавалась как существующая. Эта черта отличает византийскую литературу от других сред-
невековых литератур, например армянской, славянских, да и латиноязычной также. Приписы-
ваемая Иоанну Дамаскину (ок. 650—750) «Повесть о Варлааме и Иоасафе» (в  ее основе хри-
стианская переработка жития Будды, пропагандирующая идеалы монашеской жизни) едва ли
противоречит высказанной оценке. Периферийность творчества Иоанна Дамаскина для импе-
рии  вызвала  в  недавнее  время  вполне  понятное сомнение  в  его  безусловной  принадлежности
византийской литературе VIII в.

, во-первых, а во-вторых, аттрибуция греческой версии «По-

вести» Иоанну Дамаскину или Евфимию Ивиру (начало XI в.) продолжает обсуждаться спе-
циалистами

. Как бы {130} то ни было, возобладай даже традиционная точка зрения на автор-

ство Иоанна Дамаскина, переложение «Повести» на греческий язык сделано, таким образом, в
Дамаске, т. е. все же в иной, нехарактерной для Византии VIII в., языковой и культурной среде.

Самодостаточность византийской литературной традиции тем более поражает, что со

второй половины IX в. начинается эпоха «радиации» византийской литературы за пределы им-
перии, стоит только вспомнить о латинских переводах Анастасия Библиотекаря в 60-е годы
этого столетия или о приходящемся на это же десятилетие начале длительной и плодотворной
славянской переводческой деятельности. Разумеется, сказанное имеет отношение, в первую
очередь, к характеристике литератур, воспринимавших византийское наследие, но подумать о
значении этого процесса для оценки собственно византийской литературы нелишне.

Изменения, обозначившиеся в византийской литературе анализируемого периода, кос-

нулись  и  облика  писателя. Имена  византийских авторов VI — начала VII в. недвусмысленно
указывают на их неконстантинопольское происхождение: Иоанн Малала, Прокопий Кесарий-
ский,  Феофилакт  Симокатта,  Георгий  Писида — не  составит  труда  продолжить  перечень  в
этом  же  направлении.  Если  Агафий  Миринейский  и  попал  в  столицу  ребенком,  то  право  он
изучал все же в Александрии, что не могло не сказаться на его кругозоре. Напротив, литерато-
ры VIII—IX вв. по преимуществу родом из столицы: константинопольцами были Феофан Ис-
поведник, Феодор Студит, патриархи Никифор и Фотий, Касия, Иоанн Геометр, вероятно, Лев
Философ,  не  говоря  уже  об  императорах  Льве VI и  Константине VII Багрянородном. Естест-
венные  исключения  (например,  Арефа  Кесарийский,  родиной  которого  были  Патры)  едва  ли
изменяют и картину в целом, и тенденцию развития. Территориальное сужение империи и воз-
вышение Константинополя ограничили пространственный опыт византийского писателя и его
географический горизонт. Феофан Исповедник (ок. 760—818) в своей всемирной (не только в
смысле хронологии, но и по географическому охвату событий) хронике обнаруживает локаль-

Эти сомнения высказывались А. П. Кажданом. См.: Kazhdan А. Der Mensch in der byzantinischen

Literaturgeschichte//JÖB. 1979. Bd. 28. S. 7. Впрочем, в современной литературе присутствует и другая, традицион-
ная, точка зрения, отстаивающая формальный (по языку) критерий в определении границ византийской словесно-
сти. См.: Schreiner Р. Byzanz. München, 1986. S. 82 f.

Beck H. G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur. München, 1971. S. 35—41. Ср.: Повесть о Варлааме и Ио-

асафе/Подгот. текста, исслед. и коммент. И Н. Лебедевой. Л., 1985. С. 11, 20—27.

ный константинопольский партикуляризм

. Обширная географическая литература VI в., пред-

ставленная  разнородными  сочинениями  (описание  мира  в  «Христианской  топографии»  Кось-
мы  Индикоплова,  политическая  география  в  «Синекдемосе»  Иерокла,  прославление  строи-
тельной деятельности Юстиниана I на территории империи в трактате «О постройках» Проко-
пия Кесарийского), не получила своего продолжения в последующие три века. Ее возрождение
произойдет  позже  в  трактатах  Константина  Багрянородного (905—959) «О  фемах»  и  «Об
управлении  империей»,  но  и  в  них  кабинетная  ученость  преобладает  над  живыми  наблюде-
ниями.

Существенна эволюция социального облика византийского писателя. Среди видных

византийских литераторов V — начала VII столетий мы часто встречаем светских лиц — юри-
стов, чиновников на гражданской и военной службе: Прокопия Кесарийского, Агафия, Феофи-
лакта Симокатту. Сирийское прозвище Иоанна — Малала — допускает понимание и {131}
проповедник, и адвокат

. Даже церковная историография V—VI вв. создается в значительной

степени силами юристов (судей и адвокатов): Сократа Схоластика, Созомена, Евагрия. Конеч-
но же, сказанным мы не отрицаем роли писателей духовного звания в этот период. И все  же
светские  сочинители  выступали  с  ними,  по  крайней  мере, «на  равных».  Перемены,  произо-
шедшие в течение VIII в., принципиальны. Ведущие писатели рубежа VIII—IX вв. и IX в., как
это  уже  отмечалось  в  византиноведении

,— монахи: Георгий Синкелл, Феофан Исповедник,

Феодор Студит, его брат, панегирист и проповедник Иосиф Солунский, автор жития Филарета
Милостивого Никита Амнийский, поэтесса Касия, наконец, хронист Георгий Монах. Да и Ио-
анн Дамаскин, причислять или не причислять его к византийским авторам VIII в., тоже был
монахом, начинавшим, правда, свою деятельность службой при дворе калифа в Дамаске. Био-
графические данные о Георгии Синкелле и Георгии Монахе практически отсутствуют, но то,
что мы знаем о других (Феофане, Феодоре, Иосифе, Никите и Касии), уточняет характеристику
их общественного положения: речь идет о людях, связавших свою жизнь с монастырем в мо-
лодости, а не о тех, кто принял монашеский постриг в зрелые годы или, тем более, перед смер-
тью. Монашеское состояние для них было, таким образом, не просто хронологически длитель-
ным, но, по сути, единственным жизненным статусом.

Преобладание монашества в византийской литературе рассматриваваемого периода

имело для ее развития неформальное значение. Идеология и психология монашества предпола-
гают, в теории, растворение индивидуального в общем. Это принижало роль личностного на-
чала, в том числе и начала творческого. Едва ли приходится удивляться тому, что формула са-
моуничижения у таких авторов, как Иоанн Дамаскин, Феофан Исповедник, перерастает в по-
зицию  сознательного  отказа  от  индивидуального  творчества.  Проследим,  как  такое  самоощу-
щение  формируется  у  Иоанна  Дамаскина.  В  преамбуле  к  своей  «Диалектике»  он  начинает  с
признания  собственной  ничтожности: «Зная  скудость  ума  моего  и  бессилие  речи...  я  посмел
взяться за то, что выше сил моих, и дерзнуть невозможное...» (Jo. Dam. Schriften. Dail. Prooem.
5—8).  Настроение  нагнетается  далее  пространно  выраженным  приуменьшением  собственных
возможностей  в  сопоставлении  с  масштабом  замысла: «...как  я,  отмеченный  нечестью  всяче-
ского греха, заключающий в себе бурное смятение мыслей, не чистый ни разумом, ни помыс-
лами... не обладающий умом, способным соответствовать задуманному, скажу о божественном
и неизреченном» (Ibid. 21—25). И, наконец, вывод, завершающий размышления Иоанна Дама-
скина, сводится к отрицанию личного авторства: «Я не скажу... ничего своего, но, сведя воеди-
но сделанное избранными из учителей, как могу, напишу краткое сочинение» (Ibid. 60—63).

Аналогична писательская позиция Феофана, открещивающегося от каких бы то ни бы-

ло притязаний на индивидуальное авторство. При этом Феофан перестает видеть автора не
только в самом себе, но и в {132} своих собратьях-литераторах: его «Хронография», построен-
ная в значительной степени на трудах предшествовавших ему историков, практически лишена
упоминаний о них

. И дело здесь не в нечистоплотности честолюбивого компилятора, замал-

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана в ранневизантийской историографической традиции (IV—

начало IX в.)//Древнейшие государства на территории СССР, 1981 год. М., 1983. С. 58—59.

Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. 1. S. 319.

Kazhdan A. Der Mensch... S. 12; Idem. People and Power in Byzantium. Washington, 1982. Р. 101—102.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 38—39.

чивающего свои источники. В конце концов, Феофан честно признается в том, что опирается
на литературу прошлого: «И мы, разыскав, насколько это было нам возможно, много книг и
изучив их, написали... эту хронографию, ничего не прибавив от себя, но собрав [материал] у
древних историографов и логографов» (Theoph. 4.8—14). Самостоятельное литературное твор-
чество ко времени Феофана утратило социокультурную значимость, личность автора скрыва-
ется за анонимностью изложения, литература словно перестает быть литературой, создаваемой
конкретными людьми. Не случайно агиографы того же Феофана (да и не только Феофана) ос-
тавляют незамеченной литературную деятельность своего героя

Ослабление авторского самосознания проявилось не только в изменившейся литера-

турной позиции конкретных писателей. Оно имело следствием и перемены в жанровой струк-
туре византийской словесности. Напомним, литературе протовизантийской поры не был чужд
жанр автобиографии (Ливаний, Юлиан Отступник, Григорий Назианзин), не говоря уже о рас-
пространенности автобиографических сюжетов вообще

. Но именно автобиография не пре-

одолевает хронологического рубежа ранней Византии. Конечно, исчезновение автобиографии
из  византийской  литературы  приходится  на  более  раннее,  чем VII столетие,  время:  по-
видимому, V—VI вв.  Однако  автобиографические  мотивы  нередки  в  литературе VI в.—  на-
пример, у историков Прокопия и Агафия, чего не скажешь о продолжателях Прокопия и Ага-
фия в историографическом жанре — патриархе Никифоре, Феофане, Георгии Монахе. В исто-
рии византийской автобиографии имеется продолжительная лакуна (с V по XIII в.), вызванная,
как  справедливо  отметил  современный  исследователь,  не  одним  только  состоянием  рукопис-
ной традиции

На первом этапе средневизантийского периода (середина VII — середина IX в.) изме-

нился удельный вес и других жанров: скромнее, чем прежде, выглядят поэтические жанры,
представленные по преимуществу духовной гимнографией таких авторов, как Иоанн Дамаскин
и Андрей Критский (ок. 660—740). Последний, подобно Иоанну, также родом из Дамаска. Со-
хранились ямбические каноны Дамаскина, в которых ветхозаветная образность (спасение при
переходе через Красное море, Ева) тесно переплетается с новозаветной (спасение через Рожде-
ство Христово, Богородица):

Ты свой народ избавил древле, господи,
Рукою чудотворною смиряя хлябь:
Но так и ныне к раю путь спасительный
Ты открываешь, девой в мир рождаемый,
Хоть человек всецело, но всецело бог.
Тебя приемлет чрево благодатное,
Неопалимой купины подобие,
И древнее проклятие снимается
С печальной Евы, ибо ныне с образом
И плотью человека сочетался бог.

(Памятники. IV—IX вв. С. 278.

Пер. С. С. Аверинцева)

Впрочем, объем поэтического наследия Иоанна Дамаскина еще не определен с досто-

верностью, и даже широко известный (благодаря стихотворному переложению А. К. Толстого)
идиомелон на последование отпевания —

Какая сладость в жизни сей
Земной печали не причастна? —

фигурирует как приписываемый ему.

Андрей Критский знаменит как автор состоящего из 250 строф «Великого канона», для

которого характерен отход от символического толкования конкретных событий «священной
истории» в сторону иносказания. Андрей Критский повлиял на дальнейшее развитие церков-

Чичуров И. С. Феофан Исповедник — публикатор, редактор, автор? (В связи со статьей К. Манго) // ВВ. 1981.

Т. 42. С. 80. То же самое можно сказать и об агиографе патриарха Никифора Игнатии.

Аверинцев С. С. Литература//Культура Византии. IV — первая половина VII в. М., 1984. С. 280, 291, 304.

Hunger H. Op. cit. Bd. 1. S. 166.

ной поэзии

, но в целом и литургическую гимнографию VIII в. не миновали утраты: кондак,

классиком которого в VI в. стал Роман Сладкопевец, исчезает на протяжении VII—VIII вв.

В литургическом стихосложении работал и Феодор Студит (759— 826) — до нас дош-

ли его идиомелоны, каноны; он возможный редактор Триоди, хотя большую известность при-
несли Феодору все же написанные ямбами эпиграммы. Им трудно отказать в жизненной на-
блюдательности:

О чадо, как не удостоить повара
Венца за прилежанье целодневное?
Смиренный труд — и слава в нем небесная,
Грязна рука у повара — душа чиста.
Огонь ли жжет — гееннский огнь не будет жечь,
Спеши на кухню, бодрый и послушливый,
Чуть свет огонь раздуешь, перемоешь все,
Накормишь братий, а послужишь господу.

(Памятники. С. 282. Пер. С. С. Аверинцева)

И тем не менее поэтическое наследие Иоанна Дамаскина, Феодора Студита (кстати ска-

зать, поэтический труд не был для них основным литературным занятием) не выдвигает их в
ряд таких поэтов по преимуществу, как Григорий Назианзин, Паллад, Нонн Панополитанский,
Роман Сладкопевец. Новый этап в истории византийской поэзии открывается, по всей вероят-
ности, деятельностью поэтессы Касии (см. о ней ниже) в середине IX в. Но и это время еще не
дает коренного перелома в отношении к поэзии. Чтобы продемонстрировать это, обратимся к
творчеству Фотия.

Известно, сам Фотий не был чужд версификаторства: ему принадлежит стихотворное

похвальное слово императору Василию I (867—886). Однако о периферийности поэзии для
византийского эрудита свидетельствует материал его «Библиотеки». Из 280 описанных в ней
книг лишь {134} 5 содержали поэтические произведения (Photii Bibl. Cod. 167, 175, 183, 184,
279)

. При этом упоминание Фотием поэзии в трех из них (Ibid. Cod. 167, 175, 279) носит

формальный характер, поскольку объясняется только содержанием рассматриваемых Фотием
антологий (по преимуществу прозаических) и не выражает его отношения к поэтическому
творчеству. По сути дела, поэтическое наследие одной лишь Евдокии, жены императора Фео-
досия II (408—450), привлекает к себе внимание Фотия: стихотворные переложения ею Октои-
ха, книг пророков Захария и Даниила, трех книг о мученике Киприане (Ibid. Cod. 183, 184) за-
служивают благосклонную оценку Фотия. Впрочем, и здесь литературная похвала следует как
бы «в обозе» за выдвинутой Фотием на первый план внелитературной характеристикой: сочи-
нения Евдокии, согласно Фотию, «достойны удивления», ибо автор — женщина и царственная
особа.

На этом фоне пренебрежительные высказывания о поэтах в анонимном диалоге «Фи-

лопатрис» (Патриот), составленном по образцу Лукиановых, вероятно, во второй половине
Х в.

, производят впечатление не столько литературного стереотипа, сколько отзвука реаль-

ных представлений того времени о роли поэзии. Действующие лица диалога (Критий и Трие-
фонт),  обмениваются  репликами,  не  оставляющими  места  для  сомнений; «...если  верить  по-
этам, в жизни на каждом шагу одни чудеса»; «...все, что рассказывают поэты,— вздор, чепуха,
сказки»; «...необдуманно,  двусмысленно  и  беспочвенно  все,  что  говорят  поэты» (Филопат.
С. 7, 11, 15). Разумеется, насмешки над поэтами не мешают неизвестному автору обильно ци-
тировать Гомера, Аристофана, Еврипида, но контекст стихотворных цитаций в «Патриоте» все
же  остается  контекстом  сатирического диалога.  Кстати сказать, позднеантичный сатирик, ко-
торому рукописная традиция приписывала авторство «Патриота», не отличался столь нетерпи-
мым отношением к поэзии: рассуждая о различиях между ораторской, исторической, философ-
ской  и  поэтической  речью,  Лукиан  возражал  против  смешения  поэтических  и  прозаических

Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. С. 103.

Аееринцев С. С. Литература. С. 319.

Распределение прочитанных Фотием рукописных книг по хронологии, жанрам, авторам, конфессиональной

принадлежности наглядно представлено в кн.: Treadgold W. Т. The Nature of the Bibliotheca of Photius. Wash., 1980.
Р. 117—184.

Hunger H. Op. cit. München, 1978. Bd. 2. S. 149—151.

способов выражения, против риторики в историческом изложении, отнюдь не отрицая общно-
сти поэтического и исторического вдохновения (Luc. Hist. Conscr. Cap. 8; 22; 7, 43; 45).

Изменение взгляда на поэзию в VIII—Х вв. еще отчетливее проявляется при сопостав-

лении  с  позицией  авторов VI—VII вв.  Лаконична,  но  лишена  предвзятости  оценка  Прокопия
Кесарийского, классифицировавшего виды литературы по их специфическим признакам: «Ри-
торике подобает красноречие, поэзии — вымысел, а историку — истина» (Procop. B. P. I. 1.4).
Младший современник Прокопия, поэт и историк Агафий, идет дальше, подчеркивая родство
поэзии  и  истории  (Agath. Praef. 6.1—3). В  начале VII в.  Феофилакт  Симокатта  помещает  на
страницах своего труда не чуждую экзальтации, лестную характеристику поэтов: историк счи-
тает их первыми, кто прославился в воспитании людей, овладевал их душами, жаждущими чу-
десных  сказаний;  в  руководст-{135}ве  душами  Симокатта,  сравнивает  поэтов  с  богословами;
согласно Феофилакту, боги нисходят к поэтам и их устами обращаются к людям (Theoph. Sim.
Hist., Praef. 11—12). То,  что  было  естественно  в VI—VII вв.,  утратило  силу  в  последующие
столетия.

Сходным образом и отношение к риторической прозе стало в VIII— IX вв., по всей ви-

димости, прохладным. Если Феофан лишь бесхитростно признавался в «затрудненности (соб-
ственной.— И. Ч.) речи» (Theoph. 4. 3), то Фотий уже строго порицал Симокатту за излишнее
украшательство  стиля: «Слог  Феофилакта  не  лишен  приятности,  хотя  чрезмерное  употребле-
ние образных выражений и иносказаний доходит у него до высокопарности и безвкусицы. Да и
неуместное  употребление  изречений  есть  признак  избыточного  и  неумеренного  честолюбия»
(Photii Bibl. cod. 65). Современник Фотия, Георгий Монах, вторит ему, решительно декларируя
в преамбуле к своей «Хронографии»: «Лучше в истине быть гугнивым, чем во лжи Платоном
красноречивым» (Georg. Mon. 2.9—10). Нельзя, однако, не отметить труднопередаваемую игру
глагольными  окончаниями  (ψελλίζειν — πλατωνίζειν),  рождающую  сомнения  в  искренности
сказанного хронистом. Между прочим, и проникновение норм разговорной речи в литератур-
ный язык приходится на средневизантийский период: например, в сочинениях Феофана и Кон-
стантина Багрянородного.

Небогата историческая литература VIII—IX вв., которая исчерпывается, если не счи-

тать «Бревиария» патриарха Никифора, хронистикой — трудами Георгия Синкелла, Феофана
Исповедника и Георгия Монаха, причем хронографии первых двух авторов, по замыслу Геор-
гия Синкелла, должны были составить одно сочинение. Лучше обстоит дело с эпистолографи-
ей, хотя и она представлена немногими именами: прежде всего Феодора Студита (более 550
писем) и патриарха Фотия. Постулировавшийся ранее расцвет агиографии в первый (730—787)
и второй (815—843) периоды иконоборчества, очевидно, приходится на более позднее время

Развитие церковно-полемической литературы (трактаты Никифора и Феодора Студита) стиму-
лировалось спорами иконоборцев и иконопочитателей, а также разногласиями между констан-
тинопольским и римским престолами. Вообще конфессиональная поляризация на протяжении
первого и второго периодов иконоборчества привнесла в литературу VIII—IX вв. черту, отли-
чающую ее от литературы ранневизантийской, для которой был характерен вероисповедально
индифферентный тип образованного человека

. Вспомним, что даже в VI в. отношение, на-

пример, Прокопия к христианству было настолько не выраженным в его сочинениях, что дава-
ло порой повод исследователю прошлого сомневаться в христианстве Прокопия, а современ-
ного византиниста заставляло обосновывать его специальными доводами

. Иначе в литерату-

ре VIII—IX вв.:  полемика  с  иконоборцами  способствовала  кристаллизации  ортодоксальной
точки  зрения  и  размежеванию  позиций  между  отдельными  группировками  в  литературе  той
эпохи. Полемичность времени обо-{136}рачивалась нетерпимостью оценок даже в кругу еди-
номышленников:  иконопочитатель  Феофан  Исповедник  мог  резко  осуждать  иконопочитателя
Феодора  Студита  (см.  об  этом  ниже),  а  последний  не  обошел  стороной  в  похвальном  слове

Ševčenko I. Hagiography of the iconoclast period//Iconoclasm/Ed. A. Bryer, J. Herrin. Birmingham, 1977. Р. 116,

119.

Аверинцев С. С. Литература. С. 273.

Veh О. Prokops Verhältnis zum Christentum //Texte und Untersuchungen zur Geschichte der altchristlichen Literatur.

В., 1981. Bd. 125. S. 579—591.

Феофану неискушенность святого «в утонченной мудрости» и ошибочность его позиции в
церковных спорах о браке императора Константина VI (780—797)

Файл byz137g.jpg

Архангел Гавриил, 867.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика на южной галерее свода вимы.

Имея в виду развитие византийской литературы в VIII— IX вв., мы говорили до сих

пор преимущественно о внешних факторах, характеризующих ее: утрате империей старых
культурных центров, изменении языковой ситуации, социального облика писателя, наконец, о
соотношении жанров. Элементы нового прослеживаются, однако, и в содержании, если кос-
нуться, к примеру, вполне академичной для литературоведения проблемы — проблемы поло-
жительного героя. В целом становлению византийской литературы присущ постепенный отказ
от изображения сложности и противоречивости природы человека в пользу парадигматическо-
го идеала, определяемого набором отвлеченных от конкретности достоинств и недостатков

Собственно эволюция литературного героя заключается при таком подходе не в создании но-
вого литературного образа неповторимой индивидуальности, но в изменяемости самого ката-
лога добродетелей и пороков, с одной стороны, и конкретных носителей этих качеств — с дру-
гой. Было бы досадным упрощением видеть, как это иногда случается в византиноведении

идеального героя Византии только в святом. Такому взгляду противоречит, по крайней мере,
официальная императорская идеология, предназначенная  во всех ее литературных и внелите-
ратурных проявлениях внедрять в сознание подданных представления об идеальном императо-
ре,  совсем  необязатель-{137}но  причисляемом  к  лику  святых.  Разумеется,  идеальность  того
или иного императора зачастую оказывалась в предании хронологически ограниченной годами
его правления. И все же византийские историки и риторы из столетия в столетие трудились над
созданием идеализированного императорского портрета в литературе. Что за беда, если лите-
ратурный  портрет  порой весьма  отдалялся  от  оригинала. Идеализация образа  императора  так
или  иначе  осознавалась  как  необходимость — и  литературная,  и  идеологическая.  Известно,
сколь  негладкими  были,  например,  отношения  между  Василием I и  Львом VI (886—912), но
это не помешало последнему создать идеальный образ своего отца в монодии на его смерть —
образ, получивший дальнейшее развитие в сторону идеализации у Константина VII в «Жизне-
описании Василия I».

Вместе с тем фигура собственно византийского святого как идеального героя не оста-

валась неизменной константой на протяжении веков, и агиография IX—Х вв.— тому пример.
Уже отмечалось, что многие византийские святые происходили из богатых семей либо распо-
лагали важными связями

. VIII—Х столетия выдвинули в герои житий ряд крупных церков-

ных иерархов (константинопольских патриархов Германа, Тарасия, Никифора, Мефодия, Иг-
натия, Евфимия), известных исповедников веры (Феофана, Феодора Студита). Это уже не
агиографический герой в духе св. Антония, борющегося с искушением вдали от мирской суе-
ты. Напротив, святые VIII—Х вв. совсем нередко в гуще столичных событий и противостоят
вполне конкретным историческим персонажам с иными, чуждыми святым, взглядами и убеж-
дениями

. Агиография не исчерпывается более идеалом личного спасения святого, но про-

славляет и отстаивание им правой веры. Сказанное, впрочем, не означает полного исчезнове-
ния из житийной литературы традиционного героя — провидца, чудотворца, многотерпеливо-
го столпника (Василий Новый, Илья Новый, Лука Стилит). И все же житие щедрого богача,
раздающего свое имение бедным и, подобно Иову, безропотно переносящего выпавшие на его

Van de Vorst Ch. Un panégyrique de S. Théophane le Chronographe par S. Théodore Studite//AB. 1912. Т. 31.

Р. 22.30—31; 23.16—22.

Kazhdan A. People... Р. 106.

К этому склоняется, например, И. И. Шевченко: «Идеальный человек Византии не был ни государем, ни пол-

ководцем, ни придворным, ни ученым, ни купцом, но — святым...» См.: Ševčenko I. Storia letteraria // La civiltà
bizantina dal IV al IX secolo. Bari, 1977. Р. 115.

Ibid. P. 116.

Представление о том, что «агиографический герой был полным отрицанием... всяческой человеческой актив-

ности» (Kazhdan A. People... P. 108), видимо, нуждается в коррекции.

долю испытания (Филарет Милостивый), рассматривается современным исследователем как
анахронизм для своего времени (20-е годы IX в.), хотя и на основании лишь стилистических
критериев

Эволюция литературного героя проходила в VIII—Х вв. не только по линии изменения

его социального облика и общественной позиции. Изменялся набор черт, выдвигавшихся в ка-
честве идеальных. Показательна в этом смысле трансформация образа идеального императора.
Анализ «княжеских зерцал» («княжеских», конечно же, условно, поскольку речь в них идет об
идеале императора) показывает, что на протяжении VII — первой половины IX в. они утрачи-
вают вполне традиционные для идеализированного облика императора черты: воинские добле-
сти,  образованность;  преодолевается  представление  о  двойственной  природе  императора  (бо-
жий избранник и одновременно человек, равный перед лицом бога своим подданным); исчеза-
ют  портретные  характеристики; {138} определяющим  в  парадигме  монарха  становится  его
благочестие.  Предельное  развитие  эти  тенденции  получили  в  «Хронографии»  Феофана

. С

конца IX в. (в «Учительных главах» Василия I) и на протяжении Х в. происходит дальнейшее
преображение литературного героя. В каталог императорских добродетелей возвращается об-
разованность; хотя и осторожно, но затрагивается тема знатности по происхождению

; вы-

двигается на передний план функция императора — блюстителя закона

. Древность знатного

происхождения, подкрепляемая ложной генеалогией, становится легитимным элементом лите-
ратурного портрета в монодии Льва VI на смерть Василия I, а позже и в «Жизнеописании Ва-
силия I», принадлежащем Константину VII Багрянородному. По ходу Х столетия в литератур-
ные герои выдвигаются полководец (например, Никифор Фока (963—969) у историка Льва
Диакона) и аристократ

. Как видим, в VII—Х вв. имела место существенная для истории ви-

зантийской литературы эволюция литературного героя, будь то агиографический герой или
идеальный император.

Проблема положительного героя решалась византийской литературой не только в пла-

не изменяемости его нравственных и социальных характеристик. Она имела и конкретно-
историческое измерение, отразившееся в исторической прозе IX—Х вв. Если в начале IX в.
идеалы хрониста Феофана лежали в далеком прошлом и его безусловным героем был импера-
тор Константин Великий (324—337)

, то с течением времени ситуация эволюционировала. В

60-е годы IX в., судя по «Хронографии» Георгия Монаха, интерес к Константину I ослабевает:
в  повествовании  Георгия  о  правлении  равноапостольного  императора  последний  заметно  по-
теснен рассказом о папе римском Сильвестре I (314—335) и других, не связанных с Констан-
тином I, сюжетах (Georg. Mon. 481.21—533.20). Более того, хронист создает парадигму, как бы
уравновешивающую  идеализированный  Феофаном  образ.  В  изложении  Георгия  император
Феодосий I (379—395), вполне  сопоставимый  по  интенсивности  положительных  эпитетов  с
Константином I, уподобляется ему и символически: при вступлении на престол Феодосию, ко-
торый был очень высок ростом, не подходили императорские одеяния его предшественников,
и лишь облачение Константина Великого было ему впору (Ibid. 563.21—25).

В этой же связи отметим и роль Александра Македонского, отведенную ему Георгием.

Хронист  избирает  его  правление  как  композиционный  рубеж  своего  сочинения: «Начав  от
Адама и дойдя до кончины Александра, вкратце начнем снова от Адама...» (Ibid. 4.3—5). Два-
жды возвращается к рассказу о нем (Ibid. 25.13—39.20; 284.16—285.22). Наконец, периодиза-
ция всемирной истории, завершающая труд Георгия, использует как одну из хронологических
вех  царствование  Александра  Македонского  наряду  с  царствованием  Константина (Ibid.
804.12—17). {139} Подчеркнем: среди источников Георгия — «Хронография» Феофана, отме-
ченная иной ценностной ориентацией. Тем примечательнее перемещение  акцентов в хронике
Георгия Монаха.

Ševčenko I. Storia letteraria... P. 163.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 64—79.

Чичуров И. С. Традиция и новаторство в политической мысли Византии конца IX в.//ВВ. 1986. Т. 47. С. 96—

97, 99.

Čičurov I. Gesetz und Gerechtigkeit in den byzantinischen Fürstenspiegeln des 6.—9. Jahrhunderts // Cupido

legum/Hrsg. von L. Burginann u. a. Frankfurt a. Main, 1985. S. 44—45.

Kazhdan A. People... Р. 110—111.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 113—114, 134.

Картина, по всей вероятности, не оставалась неподвижной и столетие спустя. Как бы то

ни  было,  во  второй  половине  Х  в.  так  называемый  Лев  Грамматик  во  всемирной  хронике  не
упускает возможность, несмотря на позитивную в целом оценку Константина I, указать на по-
ловинчатость  его  мероприятий  в  сравнении  с  деятельностью  Феодосия I: «Сей  Феодосий  до
основания  разрушил  все  те  храмы  эллинов,  которые  Константин  Великий  не  разрушил,  но
приказал лишь закрыть» (Leon. Gramm. 102.8—10). Да и характеристика едва ли сопоставимого
с ним императора Маркиана (450—457) Львом Грамматиком едва ли уступит у него совокуп-
ным эпитетам Константина I (Ibid. 111.6—10).

Говоря о конкретном воплощении парадигмы в Х в., нельзя забывать и о следующем:

инспирированная  Константином  Багрянородным  историческая  литература («Генесий»,  Про-
должатель Феофана) настойчиво выдвигала вперед фигуру Василия I как идеального василев-
са. Разумеется, ни «Генесий», ни Продолжатель Феофана не являлись составителями всемир-
ных хроник, и исторический фон их сочинений не простирался до эпохи Константина I, но на-
чинали  они  свое  изложение  все  же  с  того,  чем  кончил  Феофан  Исповедник  (события 813 г.),
продлевая во времени созданную именно им галерею императорских портретов. То, что «Гене-
сий» и Продолжатель Феофана хронологически примыкают к «Хронографии» Феофана, имеет,
очевидно, неформальное значение, поскольку и тот, и другой могли избрать отправным пунк-
том 843 г., на котором остановился Георгий Монах (с его хроникой, как известно, был знаком,
по крайней  мере, «Генесий»). Кстати, и  инициатор  этих, дошедших  до  нас анонимно, трудов
(Константин  Багрянородный)  сам  весьма  почитал  Феофана,  считая  необходимым  причислять
себя к его родственникам. Тем самым Константин I в изображении Феофана едва ли был вели-
чиной неизвестной для творцов образа Василия I, а значит, правомерно и соотнесение первого
христианского императора с основателем Македонской династии в едином контексте размыш-
лений  об  изменяемости  конкретно-исторического  репертуара  положительных  героев  в  визан-
тийской литературе.

И еще одна тема, помогающая определить водораздел между двумя периодами в исто-

рии византийской литературы (ранневизантийским и средневизантийским), а также известную
динамику в рамках последнего из них. Как это ни странно, но тема «войны и мира», вопреки ее
непреходящей злободневности, едва ли пользуется популярностью в византиноведении. Меж-
ду тем отношение византийцев к этому извечному сюжету не оставалось неизменным. Свиде-
тельством могут служить расхождения в позициях авторов VII и начала IX в. Вспомним, что
писал о войне, например, Георгий Писида во второй поэме «Персидская экспедиция» (Georg.
Pisid. Exp. Pers. II, 122—124):

Но вот овладевает мной желание
Узреть усладу изготовки битвенной
И ужасы воспеть, не зная ужаса...

(Пер. М. Л. Гаспарова)

{140}

В «Шестодневе» Писида, обращаясь к богу, призывает его дать Ираклию «властвовать

над всей землей под солнцем», сделать императора «всемирным властителем» (PG. Т. 92. Col.
1845—1852). Не составит труда найти схожие с этими строки в поэмах Писиды, где автор дает
волю своей радости в связи с победами ромейского оружия. Впрочем, приведенного, должно
быть, достаточно, чтобы понять: поэтический апофеоз войны не претил византийскому автору
VII в. Аналогичные настроения можно наблюдать и у современника Писиды Феофилакта Си-
мокатты.

Не так было в начале IX в. Хронист Феофан не склонен рассматривать военные успехи

первых императоров-иконоборцев Льва III (717—741) и Константина V (741—775) как их по-
ложительную характеристику

. Воинские доблести императора, о чем уже говорилось, не

входят у Феофана в набор идеальных качеств василевса. Хронист, когда речь заходит о мире,
не останавливается перед осуждением даже тех, кто, подобно ему, был иконопочитателем. В
813 г. император Михаил I (811—813) перед лицом болгарской опасности держит совет о мире
с ханом Крумом. Феофан сообщает о неблагополучном исходе совета: «Патриарх и митропо-

Цит. по: Аверинцев С. С. Литература. С. 329, где ошибочно дана ссылка на «Аварскую войну» Георгия Писи-

ды.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 120—123.

содержание .. 67 68 69 70 ..