содержание .. 65 66 67 68 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 67

ловека новой эпохи. Само представление о времени, измеряемом у Пселла прогрессом в изуче-
нии наук или изменением отношения к ним, столь же далеко от «времени монахов», сколь и от
«времени купцов», и предвосхищает восприятие времени у итальянских гуманистов. Наконец,
утверждение византийским философом и историком индивидуального чувства и индивидуаль-
ного представления о прекрасном и дурном, принципиальная установка на свободу от стерео-
типа, несмотря на строгую этикетность в отдельных побуждениях и оценках, также далеки от
бытующего представления о косности, всеобщей «клишированности» жизни и мышления
средневековья. В центре интересов, устремлений, даже художественных принципов Пселла
стоит человек, а не отчужденные от него абстрактные нормы.

Внешне много общего с Пселлом имеет Михаил Атталиат (1030/35—1085/1100): жизнь,

проведенная в столице, судейская деятельность, принадлежность к кругам, близким ко двору,
связи с синклитом; и Пселл и Атталиат были «homines novi». Творчество Атталиата также об-
нимало  и  юридическую  литературу,  и  церковную  канонистику,  и  историографию.  Как  исто-
риографы  оба  в  основном  описывали  события,  очевидцами  которых  были  сами: «История»
Михаила Атталиата охватывает период с 1034 по 1079/80 г., обрываясь на втором году царст-
вования  Никифора III Вотаниата.  Атталиат,  как  и  Пселл,  стремится,  по  собственным  словам,
исследовать «причины» описываемых событий (Att. 8. 13—15; 103.1 sq.; 5.9 sq.; 194. 1—9; 198.
1—8); свой труд он также делит на отдельные «книги» — своеобразные «монографии» о том
или ином правителе. Однако внешние моменты сходства только сильнее подчеркивают разли-
чия в содержании их творчества, характере историзма обоих. Пселл сосредоточен на Констан-
тинополе, дворцовых интригах, переменчивости судеб правителей и подчиненных; Атталиату
интереснее внешнеполитические события на окраинах империи и за ее пределами, особенно в
восточных областях — Каппадокии, Киликии, Армении. Видимо, это не случайно, ибо с Атта-
лией  в  Малой  Азии  связан  патроним  историка.  Создавая  парадигму  идеального  императора,
каковым Атталиату видится Никифор Вотаниат, историк, в отличие от своих предшественни-
ков, большое место уделяет знатности и воинской доблести — категориям, индифферентным
для  Пселла,  но  показательным  для  развития  общественной  мысли XI в.,  связанного  с  утвер-
ждением  социальной  идеологии  военной  аристократии.  Вообще  же  воинским  вопросам —
стратегии, тактике, полководческому искусству и т. п. в «Истории» уделено много {107} вни-
мания — обстоятельство тем более интересное, что сам историк не принадлежал к воинскому
сословию и не был его идеологом.

Для социальных воззрений Атталиата характерно негативное отношение к чиновникам

фиска, к земельным конфискациям; историк прочно стоит на позициях охраны частной собст-
венности,  личного  имущества,  однако  его  воззрения  нельзя  оценивать  как  последовательную
продинатскую  программу  феодальной  знати  (что  скорее  будет  свойственно  Продолжателю
Скилицы). Вместе с тем  историк с  вниманием относится  к представителям константинополь-
ской знати, связанной с армией, а также к военной знати иноземного происхождения, хотя он
нередко  и  сдержан  в  оценках  отдельных  представителей  военной  знати,  что  особенно  ярко
проявляется при сравнении этих оценок со взглядами Никифора Вриенния. Выделяя различные
категории византийского общества, Атталиат первое место отдает синклитикам, так как пред-
почитает их «людям рынка» — горожанам и духовенству, среди которого выделяет монашест-
во  (Att. 270. 5—9). Атталиат  в  духе  традиций  византийской  историографии  с  пиететом  отно-
сится к науке, античному культурному наследию, однако в отличие от Пселла, глубоко пости-
гавшего этот мир, Атталиату более свойствен «наивный натурализм»

, проявляющийся в ин-

тересе к занятным, небывалым, неожиданным явлениям природы и животного мира. К ним он
относится не столько с суеверным страхом, свойственным Льву Диакону, сколько с любопыт-
ством наблюдателя.

Наряду с восхвалением знатности и знати Атталиат, как никто из его предшественни-

ков  и  современников,  уделяет  немалое  внимание  народным  массам,  прежде  всего  городским
слоям, которым в «Истории» отводится важная функция своего рода коллективного героя. Од-
нако  они  не  выглядят  некоей  единой  политической  силой — воззрение,  находившее  опору  в
самой  социально-экономической  реальности XI в.  Атталиат  в  целом  следует  традиционному
этикету в описании героев: их достоинства и недостатки раскрываются в изложении хроноло-

Каждан А. П. Социальные воззрения Михаила Атталиата//ЗРВИ. 1976. Кн. 17. С. 45.

гически сменяющих друг друга исторических событий, завершающихся «характеристикой» —
элогием. Историк довольно свободно пользуется общераспространенной в его время лексикой
и терминологией, хотя принципы «мимесиса» — подражания античным историографическим
канонам — обусловили его тяготение к языковому пуризму.

Другим современником Пселла был Иоанн Скилица, родившийся вскоре после 1040 г.

и умерший, вероятно, в первом десятилетии XII в. Выходец из Малой Азии, Скилица был ма-
гистром, проедром, эпархом, имел титулы куропалата и друнгария виглы. Его основное произ-
ведение «Обозрение историй» примыкает по времени к «Хронографии» Феофана, охватывая
события с 811 до 1057 г.

Разделяя подобно своим современникам историческое повествова-

ние на отдельные книги по «царствам», Скилица однако не создает серии «монографий»: чле-
нение у него условно и номинально, монарх выполняет функции своеобразного эпонима разде-
{108}ла, связь эпизодов чисто хронологическая, а не причинно-следственная. Скилица как бы
продолжает анналистическую традицию, формально не следуя ей. Отличие от современников
сказывается у хрониста и в роли, отведенной автору: и Атталиат, и Пселл, хотя и в неизмеримо
большей степени, подчеркивали свое участие в исторических событиях; Скилица же как герой
сочинения, напротив, отсутствует в рассказе, но зато он подробно говорит о своих источниках,
прежде всего Георгии Синкелле и Феофане.

Перечисляя историков предшествующих периодов, Скилица упрекает их за необъек-

тивность или ограниченность в изложении материала. Из этой «источниковедческой» критики
вытекают собственные авторские задачи — составить обзорную историю, свободную от на-
слоений «комментаторов», противоречивых суждений. Она преследовала при этом дидактиче-
скую цель — создание руководства по историографии. Действительно, Скилица воспользовал-
ся различными источниками для описания разных исторических периодов. Видимо, изменени-
ем состава источников объясняется и изменение отношения к клиру по ходу повествования
Скилицы: если в рассказе о событиях конца Х в. историку свойственны процерковные воззре-
ния

, то после пассажей о Василии II или Романе III наблюдается уже антиклерикальная на-

правленность оценок в «Обозрении истории».

В ряде рукописей хроника Скилицы доведена до 1079 г. Эту часть (возможно, изна-

чально  доходившую  до  царствования  Алексея I Комнина)  принято  называть  хроникой  Про-
должателя  Скилицы.  Она  представляет  собой  парафразу  соответствующего  хронологически
повествования  в  «Истории»  Атталиата  (с  использованием  также  и  «Хронографии»  Пселла)  и
была завершена, видимо, после 1101 г. Не исключено, что ее составил сам же Иоанн Скилица
(или эпитоматор этой части)

. Однако сочинения Атталиата и Продолжателя Скилицы отме-

чены и некоторыми различиями. Продолжатель восхваляет монашество, в чем Атталиат более
сдержан; эпитоматор, напротив, далек от восторга перед светской образованностью (прямая
противоположность Пселлу!), чего, пусть в форме общих мест, не лишен Атталиат.

Хроника Иоанна Скилицы пользовалась популярностью как у его современников, так и

у  последующего  поколения  византийских  историков:  об  этом  свидетельствует  и  большое  ко-
личество  списков  сочинения,  и  использование  его  в  хрониках  компиляторов XII в.—  Иоанна
Зонары, Константина Манасси, Михаила Глики, и существование, видимо, некогда народноя-
зычной  парафразы  произведения,  дошедшей  в  виде  эксцерпта  в  одном  из  списков XVII в.
(Paris, Suppl. gr. 467).

Другим свидетельством авторитета Скилицы среди современников и последователей

является всемирная хроника, названная, как и у Скилицы, «Обозрением историй» и составлен-
ная на рубеже XI—XII вв. известным лишь по этому сочинению Георгием Кедрином. Его ком-
пиляция, охватывающая исторический материал от сотворения мира до правления Исаака
Комнина (1057 г.), представляет собой соединение соответствующих частей различных извест-
ных хроник. Основываясь в начальной {109} части на хрониках Псевдо-Симеона, Феофана, а
также Гергия Монаха, Кедрин, начиная с событий 811 г., почти дословно воспроизводит текст

Скилицей составлено еще адресованное Алексею I Комнину юридическое сочинение по брачному праву:

Zepi J. et Р. Jus graeco-romanum. Aahen, 1962. Т. 1. Р. 319—321.

Каждан А. П. Социальные воззрения... С. 41—42.

Hunger H. Op. cit. Bd. 1. S. 392.

Скилицы. Впрочем, современниками сочинение Кедрина обойдено вниманием не было: к нему
обращался при составлении своей компиляции в XII в. Михаил Глика.

Однако ведущей тенденцией рассматриваемой переходной эпохи было постепенное

угасание жанра монументальной всемирно-исторической хроники и становление мемуарных,
личностно окрашенных произведений с творческим утверждением основных принципов сред-
невекового историзма.

4. ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРОЗА ЭПОХИ КОМНИНОВ

В период правления династии Комнинов Византия вновь пережила подъем культуры, образо-
вания, искусства и литературы. Возрождается живой, глубокий интерес к античному наследию,
отличный от  систематизаторско-энциклопедического  описания  памятников  древности  во  вре-
мена  Фотия  и  Константина  Багрянородного;  теперь  языковой  и  образный  классицизм  стано-
вится нормой литературного творчества, языческая античность и христианское средневековье
соединяются в мозаике  литературных образов, речевых оборотов, сюжетных аллюзий, стихо-
вых пентонов, цитат. Это не мешает развитию и народноязычной литературы: именно в XII в.,
часто в той же среде пуристов, создаются литературные памятники на народном разговорном
языке (см. ниже. Гл. 5).

В этот период очагами образованности становятся как крупные центры науки и образо-

вания, например патриаршая школа или школа при церкви Св. Апостола в Константинополе,
так и своеобразные литературно-философские кружки, получившие в этот период распростра-
нение и объединявшие крупнейших византийских историков, философов, литераторов. Хоро-
шо известны кружки Анны Комниной и севастократориссы Ирины Дукены, где свобода обще-
ния, тематика бесед-дискуссий, характер личных отношений собеседников во многом напоми-
нает форму общения итальянских гуманистов эпохи Возрождения.

Видным произведением этой эпохи считается исторический труд активного участника

политической жизни Византии конца XI — начала XII в. Никифора Вриенния (около 1080 —
около 1138). Выходец из аристократической семьи Вриенниев, игравшей начиная с середины
XI в. активную роль в политической жизни Византии, внук (или сын?) узурпатора Никифора
Вриенния  старшего,  муж  багрянородной  принцессы  Анны  Комниной,  побуждаемый  ею  и  ее
матерью — Ириной Дукеной к захвату трона после смерти тестя (императора Алексея I Ком-
нина) в обход наследника — Иоанна II, он предпочел остаться в стороне от этой авантюры и
описал  события  одного десятилетия  (с 1070 по 1079), назвав  свой  труд «Историческим мате-
риалом». Вриенний не претендует на составление какого бы то ни было монументального ис-
ториографического опуса; говоря о задаче написать историю правления Алексея Комнина, он
подчеркивает: «Я  же  взялся  за  это  описание  из  желания  лишь  положить  начало  для  тех,  кто
захочет описать его деяния. Поэтому пусть сочинение мое будет только материалом для исто-
рического  повествования» (Bry. 73.8—11). Его  исторические  записки  были  окончены, {110}
видимо, уже при Иоанне II Комнине, т. е. после 1118 г.; имеющийся текст был опубликован по
единственной известной, но ныне утраченной рукописи.

В центре интересов историка-аристократа — судьба выдвинувшихся в тот период на

исторической арене и связанных между собой родов — Комнинов, Дук, Вриенниев. Сами ис-
торические записки, судя по словам автора, составлены по побуждению Ирины Дукены, меч-
тавшей  оставить  литературный  памятник  своему  мужу — императору  Алексею I Комнину.
Рассказ о деде Алексея — Мануиле Комнине, о правлении Исаака I Комнина и Константина Х
Дуки  оказывается  своего  рода  предысторией  к  семейной  хронике  Комнинов—Дук—
Вриенниев. Тенденциозность, связанная с основной стержневой линией произведения, сказы-
вается  в  переработке  историком  материала,  почерпнутого  из  сочинений  Пселла,  Скилицы  и
Атталиата.  Значительное  место  в  известиях  Вриенния  занимают  семейные  предания,  устные
рассказы очевидцев, собственные воспоминания и наблюдения.

Особенностью структуры исторических записок является их построение не столько по

хронологическому (временная последовательность событий не всегда выдержана четко),
сколько по географо-топографическому принципу: сначала действие разворачивается на вос-
токе империи, затем повествование переносится на запад, наконец, возвращается в Анатолию.
Подобный принцип охвата материала связан с преобладанием истории военных походов, опи-

санных  детально  и  живо.  Социальная  позиция  автора  хорошо  проявляется  в  характеристиках
главных  персонажей,  в  которых  в  первую очередь  восхваляются  аристократические  доброде-
тели — благородство происхождения, энергия, ум, достоинство, героизм. Характерны  в  этом
отношении два эпизода из рассказа о юных годах Алексея Комнина. В первом случае, остав-
шись один после неудачного боя и спасаясь бегством, юноша Алексей, тем не менее, не снима-
ет доспехов, что было бы проявлением неблагородного малодушия: «Ведь он сам рассказывал,
что  слышал,  как  отец  его  смеялся  над  кем-то,  бросившим  оружие;  вот  потому-то  Алексей  и
шел в доспехе» (Bry. 153.23—25). В другом случае, уже добравшись до убежища и попав в за-
ботливые руки хозяев, Алексей отказывается от принесенного ему зеркала: «Они принесли ему
одежды, подобающие такому мужу, и старательно заботились о теле юноши, так что даже со-
гласно  своему  обычаю  принесли  ему  зеркало,  чтобы  он  взглянул  на  себя.  Увидев  зеркало,
Алексей усмехнулся, а принесший недоумевал почему. Алексей же сказал, что негоже мужчи-
нам,  да  еще  воинам,  смотреться  в  зеркало. „Этим  пристало  заниматься  только  женщинам,  у
которых одна забота — нравиться своим мужьям. А мужчину-воина красит оружие и простой,
суровый образ жизни“» (Ibid. 155.6—13). Аристократическая строгость, своего рода классици-
стическая сдержанность составляет этический идеал Вриенния.

Известная феодально-аристократическая кастовость отразилась и в этических катего-

риях, характеризующих героев («...хорошего воина отличают не высокий рост, не телесная си-
ла, не суровый и сильный голос, но душевное благородство и стойкость в перенесении трудно-
стей» (Ibid. 163.25—27). Все эти аристократические атрибуты сконцентрированы в созданном
героическом образе Алексея Комнина — красивого, знатного, славного, блестящего. Историк
охотно использует традицион-{111}ные в византийском императорском церемониале славо-
словия: «Так, пока стоял день, воины были тверды и, дивясь храбрости юноши (т. е. Алексея),
восхваляли его, простирая к нему с мольбой руки, называли своим спасителем и благодетелем:
„Да здравствует юноша! — восклицали они,— наш защитник, кормчий, избавитель, спасший
ромейское войско! Да здравствует он, как бы бесплотный, хотя и облеченный в плоть! Да на-
сладимся мы твоими подвигами, и да пребудешь ты на общее благо нам на многие лета!“»
(Ibid. 151.15—20). Героизация и идеализация фамильной политики сказывается и в рассказе о
другом герое — Никифоре Вриеннии старшем.

Характерным для сюжета исторических записок является сосредоточенность автора на

военно-политических событиях при практически полном игнорировании (в отличие от Пселла
или Анны Комнины) вопросов духовной жизни, истории культуры. Писательскую манеру ис-
торика  отличает  драматизм  повествования:  исторический  процесс  представляется  своеобраз-
ной  «драмой» — слово,  часто  повторяемое  Вриеннием (Ibid. 235.21; 215.30; 245.11; 277.5).
Аристократизму  социальной  позиции  историка  не  противоречит  и  отточенный  классицизм
стиля его изложения, в целом ясного и четкого.

Хотя Анна Комнина в предисловии к своему сочинению называет и другие, ныне утра-

ченные, произведения своего мужа, Вриенний остается для нас автором одного исторического
труда. Этот труд был продолжен самой Анной Комниной (1083 — около 1153) — старшей до-
черью императора Алексея I Комнина и Ирины Дукены. Она посвятила свои мемуары одному
герою — своему отцу и назвала их в соответствии с этим «Алексиадой». Анна начинает свой
рассказ  со  времени  службы  четырнадцатилетнего  Алексея  при  Романе IV и  завершает  его
смертью отца в 1118 г. «Алексиада» писалась уже после этого события, когда багрянородная
принцесса,  потерпев  неудачу  в  попытках  возвести  на  престол  Никифора  Вриенния,  была  вы-
нуждена удалиться от политических дел в монастырь, где и провела оставшуюся часть своей
жизни. Оппозиционность к правившим после Алексея Иоанну II и Мануилу I с очевидностью
прослеживается  в  сочинении  византийской  писательницы:  создавая  литературный  памятник
отцу, она недвусмысленно противопоставляет его героический образ недостойным потомкам.

Структура «Алексиады», характер организации пространства и времени в ней опреде-

лены ролью главного героя. Уже портрет Алексея в произведении наделяется чертами внут-
реннего могущества и героизма: «Алексей был не слишком высок, и размах его плеч вполне
соответствовал росту. Стоя, он не производил сильного впечатления на окружающих, но когда
он, грозно сверкая глазами, сидел на императорском троне, то был подобен молнии: такое все-
подобающее сияние исходило от его лица и от всего тела. Дугой изгибались его черные брови,
из-под которых глаза глядели грозно и вместе с тем кротко. Блеск его глаз, сияние лица, благо-

родная линия щек, на которые набегал румянец, одновременно пугали и ободряли людей. Ши-
рокие плечи, крепкие руки, выпуклая грудь — весь его героический облик вселял в большин-
ство людей восторг и изумление. В этом муже сочетались красота, изящество, достоинство и
непревзойденное  величие.  Если  же  он  вступал  в  беседу,  то  казалось,  что  его  устами  говорит
пламенный оратор Демосфен. Потоком доводов он {112} увлекал слух и душу, был великоле-
пен и необорим в речах, так же как и в бою, одинаково умел метать копье и очаровывать слу-
шателей» (Анна Комн. С. 121). Здесь хорошо видны особенности писательской манеры Анны.
С  одной  стороны,  создаваемые  ею  портреты  далеки  от  агиографических  шаблонов  монумен-
тальной историографии IX—Х вв. с каталогами добродетелей или пороков, неизменной задан-
ностью и однозначностью черт героев; напротив, Анна отталкивается от обманчивости первого
поверхностного впечатления от внешности императора, переходя затем к раскрытию внутрен-
ней  силы  героического  характера,  не  соответствовавшей  ординарной  наружности  Алексея.  С
другой стороны, в отличие от Пселла или Никиты Хониата (см. ниже), портрет у Анны статуа-
рен, он не подвержен неуловимой изменчивости, переливам страстей и противоречивых поры-
вов — тому, что отличает образы Пселла и Хониата.

И вместе с тем в обрисовке героя в «Алексиаде» ощущался небывалый пафос движения

и эмоционального напряжения. Только это движение перенесено с объекта описания — героя
(как у Пселла) на его субъект — рассказчика и, тем самым, читателя или слушателя (ведь ви-
зантийские авторы ориентировались на громкое чтение, чем и объясняется их тяга к передаче
звуковых эффектов, к риторической лексике). Анна не столько дает описание героя, сколько
передает впечатление, производимое его образом на других; «Приятно было смотреть на Ири-
ну и слушать ее речи, и поистине нельзя было насытить слух звучанием ее голоса, а взор ее
видом» (Анна Комн. С. 121).

Героико-эпический образ Алексея Комнина противопоставлен другим персонажам ис-

торической  драмы — норманнским  полководцам  Роберту  Гвискару,  Боэмунду,  Танкреду.  Ге-
рой  Анны  наделен  умом,  смелостью,  доблестью,  он  характеризуется  в  эпических  словесных
формулах гомеровской лексики. Идеализация его не мешает Анне подчеркивать, что она сочи-
няет не энкомий, но излагает правдивую историю,— впрочем, это традиционное заверение ви-
зантийских  историографов  всех  поколений  и  направлений.  Сдержанная  умеренность  Алексея
отличает его от бахвалов и стремящихся к крайностям противников. История правления Алек-
сея I как  бы  вычленяется  Анной  из  временного  потока:  историческое  время  в  «Алексиаде»
субъективно организовано вокруг героя повествования.

Сама писательница выражает себя прежде всего в глубоко эмоциональном отношении

к передаваемым сообщениям,— она плачет, изнемогает от усталости, сочувствует: «Дойдя до
этого места, я почувствовала, как черная ночь обволакивает мою душу, а мои глаза наполняют-
ся  потоками  слез» (Анна  Комн.  С. 55). Заинтересованное,  личностно  окрашенное  отношение
автора к своему труду подчеркивается вплетаемыми в ткань произведения лирическими отсту-
плениями, служа как более полному раскрытию сюжета, так и автохарактеристике самой писа-
тельницы, ее интересов и помыслов: «Ныне... изучение возвышенных предметов — сочинений
поэтов, историков и той мудрости, которую из этих сочинений можно извлечь,— люди не счи-
тают даже второстепенным занятием. Главным занятием стали теперь шашки и другие нечес-
тивые игры. Я говорю об этом, ибо огорчена полным пренебрежением к общему образованию.
Это терзает мою душу, потому что я сама провела много времени в по-{113}добного рода за-
нятиях.  Завершив  свое  начальное  образование,  я  перешла  к  риторике,  занялась  философией,
обратилась наряду с этими науками к поэтам и историкам и благодаря им сгладила шерохова-
тости своего стиля; затем, овладев риторикой, я осудила сложные сплетения запутанной схедо-
графии.  Этот  рассказ — не  отступление,  он  нужен  для  связности  повествования» (Там  же.
С. 418—419). В свое время Пселл писал об утилитаризации, прагматическом упрощении гума-
нитарной  образованности;  Анна  через  несколько  десятилетий  подхватывает  и  развивает  эту
мысль.

Во многих смыслах Анна Комнина — явление уникальное в византийской историогра-

фии и истории литературы. Классическое образование, проявляющееся в стиле и языке (атти-
кизм) писательницы, в следовании традициям древней историографии, в умелом и частом ци-
тировании классических авторов, активная позиция женщины-политика, черпавшей свои све-
дения «из первых рук», находясь в центре придворной жизни, редкое писательское мастерство

автора ставят произведение Анны в число выдающихся памятников византийской историче-
ской мысли.

Как и за Анной, за Иоанном Киннамом (после 1143 — начало XIII в.) в византиноведе-

нии прочно укрепилась слава надежного достоверного историографа XII в., описавшего в сво-
ем историческом труде современные его жизни события. Социально окрашенные оценки Кин-
нама, с некоторым пренебрежительным оттенком характеризующего персонажей низкого про-
исхождения (Cinn. 19.14; 228.17; 296.24—297.1; 221.9 sq.) и, наоборот, восхваляющего людей
благородных родов (Ibid. 274.9 sq.), позволяют видеть в нем выходца из знатной семьи

. В

леммах «Истории» и его другого, риторического сочинения

Киннам именуется «император-

ским грамматиком» (Ibid. 3.7), т. е. он исполнял секретарские обязанности при императорском
дворе.  Вероятно,  в  этой  должности  историк  и  сопровождал  василевса  Мануила I Комнина  в
ряде  известных  военных  походов  на  Балканах  в 60-е  годы.  Основываясь  на  многочисленных
военных сюжетах у Киннама, исследователи считали, что историк получил военное образова-
ние,  состоял  в  военной  администрации  или  просто  был  военным

. Действительно, военная

тематика занимает большое место в тексте сочинения, однако обилие военных сюжетов в «Ис-
тории» само по себе не обязательно должно свидетельствовать о социальной принадлежности
писателя к воинскому сословию. Фигура гражданского чиновника, даже монаха, дающего со-
веты императору в вопросах военного искусства, характерна для византийской культуры. Се-
мья Киннамов больше связана с социальными кругами столичной бюрократии.

Помимо вопросов боевой тактики, вооружения, хода различных кампаний, Киннама

интересовали, как это он и сам подчеркивает и как свидетельствуют современники (см., на-
пример: Nic. Chon. S. 331), и фило-{114}софские диспуты. С императором Мануилом писатель
многократно беседовал об Аристотеле (Cinn. 290.21—291.7); в «Истории» (Ibid. 251.7— 256.14)
отражены и теологические споры 1166 г.

Киннам работал над историческим сочинением, по-видимому, в период между сентяб-

рем 1180 и апрелем 1182 г. Этим вызван, возможно, и довольно нейтральный тон рассказа об
императоре Андронике Комнине, который хоть и представлен соперником Мануила, но не по-
верженным тираном, как впоследствии у Никиты Хониата.

Открывает исторический труд Киннама «краткий обзор» царствования Иоанна II Ком-

нина, занимающий менее одной десятой от объема всего произведения. Основное же его со-
держание уже в леммах обозначено как «рассказ», «повествование» — α;’φήγησις — о сверше-
ниях Мануила I Комнина (текст, дошедший в рукописи XIII в., обрывается на изложении собы-
тий накануне битвы при Мириокефале в 1176 г.). Цель и объем своего труда Киннам определя-
ет в прооймионе, утверждая свое исключительное право на предмет описания: «О делах Иоан-
на я расскажу кратко, только в главных чертах, потому что в его время, повторяю, я еще не ро-
дился. Что же касается деяний (царствовавшего) после него Мануила, то не знаю, может ли кто
лучше меня исследовать их; потому что мне, даже прежде, чем достиг я юношеского возраста,
довелось участвовать во многих его походах на обоих материках» (Cinn. 5.4—9). Итак, историк
предпочитает собственный опыт книжному знанию; при этом в историографии видит он цель
«исследовать» жизнь героя, т. е. задачу рационального постижения человеческих поступков.

Повествование Киннама в целом далеко от совершенно четкой и однозначной системы.

Как правило, оно развивается в последовательной хронологической чреде эпизодов; отсюда —
стремительная  смена  географических  областей  и  неуместные  на  первый  взгляд  вкрапления  в
общий сюжет фрагментов, например церковной истории. Нередко при этом потребность в ха-
рактеристике  предпосылок  тех  или  иных  событий,  склонность  Киннама  развивать  сюжет  по
ассоциативной  связи  приводят  к  калейдоскопической  смене  ситуаций.  Киннам  не  боится
вставных экскурсов. Переходы от эпизода к эпизоду строятся либо на принципе хронологиче-
ской последовательности, либо на формальной связи (Ibid. 124.8—14; 141.1; 151.19—21).

Ibid. S. 409.

Banhégyi G. Kinnamos ethopoiàja // Magyar görög tanulmányok. Budapest, 1943. Vol. 23. Р. 6.

Chalandon F. Les Comnène. Р., 1912. Vol. 2. Pars 1. Р. XV; Neumann С. Griechische Geschichtsschreiber und

Geschichtsquellen im 12. Jh. Leipzig, 1888. S. 94; Jorga N. Médaillons byzantins//Byz. 1925 (1926). Т. 2. Р. 283—284.

Beck Н. G. Kirche und theologische Literatur im Byzantinischen Reich. München, 1962. S. 627 f.

Императорский секретарь Иоанн Киннам выступает прежде всего как апологет Мануи-

ла I Комнина, образ которого стоит в центре всего повествования. Он — фигура исключитель-
ная, для которой нет даже равного антигероя.

Повествование Киннама изобилует славословиями по адресу Мануила Комнина. Любое

из качеств василевса — его лихая доблесть в битвах, его проникновение в замыслы противни-
ка, его умение ездить верхом, его врачебное искусство и интеллектуальные способности — все
приводит Киннама в состояние удивления и восторга. Даже его недостатки оборачиваются
своеобразными достоинствами. Во многое из рассказов о доблестях Мануила поверить невоз-
можно (подобно эпическим героям, император вступает в единоборство с целыми ратями, не-
изменно побеждая); {115} но историк, ссылаясь на собственный опыт очевидца, настаивает на
истинности описываемых событий.

Социально-политическим воззрениям Киннама свойствен имперский универсализм.

Взгляды придворного секретаря проникнуты уверенностью в том, что Ромейская империя —
единственное образцовое государство. Отсюда и резко отрицательное отношение к крестонос-
цам (чуждое Никите Хониату), как к «варварам», и одобрение экспансионизма василевсов, в
частности итальянской политики Мануила.

Киннама можно считать идеологом политики Мануила Комнина. Не только общеполи-

тическая  ситуация,  но  даже  социально-психологическая  атмосфера  двора  Мануила  отражена
Киннамом:  важную  роль  в  исторических  прогнозах,  судьбах  и  перипетиях  историк  отводит
снам, чудесным предзнаменованиям, предсказаниям — и это при рационалистической сухова-
тости автора-аналитика. Киннам здесь разделяет увлечения и пристрастия к оккультизму само-
го Мануила и его непосредственного окружения. Однако нельзя сказать, что утверждение ком-
ниновской идеологии проводится историком с феодальных позиций: у него мы не найдем ни
прославления родовитости клана, ни культа феодальной чести. Правда, Киннам охотно пишет
о  рыцарственных  ритуалах,  заимствованных  с  Запада,—  дань  атмосфере  двора  Мануила: «А
император, подстрекаемый юношеским жаром, по случаю недавнего вступления в брак, желал,
как это принято, ознаменовать это каким-нибудь боевым подвигом; ведь для  латинянина, не-
давно введшего в дом жену, не показать своего мужества считалось немалым стыдом» (Cinn.
47.6—10). Западная рыцарственность оказывается важным элементом поведенческого этикета
героев  у  Киннама,  даже  при  общей  латинофобии  историка.  Киннам  возвращается  мыслью  к
величию империи времен Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия.

Пселл и Атталиат, Никифор Вриенний и Анна — все это представители высшей знати,

однако, как было показано, различных ее кругов. И каждый из них, прямо или косвенно, под-
вергается  в XII в.  критике  со  стороны  другого  представителя  светской  столичной  аристокра-
тии, выдающегося канониста, агиографа, комментатора и, наконец, историка — Иоанна Зона-
ры (конец XI в.— после 1160). Чиновник императорской канцелярии, протасикрит, друнгарий
виглы,  Зонара  с  воцарением  Алексея  Комнина  удалился  в  монастырь  и  там  «по  побуждению
друзей» составил всемирную «Краткую историю», начинающуюся с сотворения мира и дове-
денную до правления Иоанна II Комнина (1118). Исходя из своих историографических прин-
ципов,  Зонара  критикует  авторов,  сочиняющих  для  своих  героев  пространные  речи,  диалоги,
письма, что не приносит никакой пользы читателю: под критикуемыми авторами можно пони-
мать Вриенния и Анну.

Исторический труд Зонары — памятник компилятивный, основанный на переработке

большого количества источников и  лишь  в заключительных страницах (об Алексее I) являю-
щийся самостоятельным сочинением. Однако использование текстов предшественников у Зо-
нары — не результат механической адаптации, но носит активный, даже тенденциозный харак-
тер:  дополнения,  вставки,  смещение  акцентов  характерны  для  историографической  манеры
хрониста. Изложение событий XI в. восходит преимущественно к Скилице, Пселлу, Атталиату.
Однако  в  отличие  от  Атталиата  Зонара  не  завершает  свой  труд  энкомием  Алексею I {116}
Комнину: напротив, император критикуется за введение новшеств, за самоуправство, за разда-
чу средств родственникам и близким, за расточительство. Критика по адресу Алексея Комнина
распространяется ретроспективно и на предшественников Алексея (Михаила IV, Константина
VIII),  осуждаемых  за  покровительство  «варварам»,  за  засилие  императорской  родни.  Будучи
выходцем  из  среды  гражданских  сановников,  Зонара  сдержан  в  отношении  к  военной  знати,
выступает против ее произвола. Следуя в целом за Скилицей в изображении Василия II, хро-

нист XII в. усиливает негативную характеристику василевса, осуждаемого также за самоуправ-
ство, за пренебрежение советниками, наделенными благородством происхождения и образо-
ванностью,— чертами, важнейшими для Зонары в системе человеческих ценностей. С этих по-
зиций Зонарой развенчивается распространенная в Х в. версия о происхождении Василия I от
Аршакидов: историк настаивает на незнатном происхождении василевса. Критикуя того или
иного правителя, он выступает идеологом столичных синклитиков, резко осуждая те или иные
формы притеснения синклита — процесса, усилившегося в конце XI в. с выдвижением на пе-
редовые позиции политиков комниновского клана. С другой стороны, Зонара с презрением от-
носится к массам, городской толпе, «черни».

Файл byz117g.jpg

Императрица Ирина. 1118.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в южной галерее.

В целом мировоззрение Зонары вполне ортодоксально, в своих характеристиках он из-

бегает крайних оценок; повторяя вслед за Продолжателем Скилицы критику Пселла, скрыто
отрицая историографические принципы Вриенния и Анны, расходясь в оценках и исходных
позициях с Атталиатом, Зонара сам стремился учесть интересы «читателя». Во всяком случае
«История» Зонары стала чуть ли не самым популярным историческим памятником XII в.: до
нас дошло более четырех десятков списков сочинения, известны ранние славянские переводы
хроники. Наконец, ее использовали уже младшие современники канониста и историка — Кон-
стантин Манасси и Михаил Глика.

В ряду рассмотренных исторических произведений всемирная хроника родившегося

около 1130 г. в Константинополе и  умершего в 1187 г. митрополитом Навпакта Константина
Манасси является по-своему уни-{117}кальным памятником. Это — историческое повествова-
ние от Адама до 1081 г., составленное в стихах по заказу севастократориссы Ирины — жены
Андроника Комнина (брата императора Мануила I). 6733 стиха пятнадцатисложника были со-
чинены, очевидно, в середине XII в. (в 1153 г. Ирина умерла), получили широкое распростра-
нение,  дойдя  до  нас  в  большом  количестве  списков;  затем  появилась  и  прозаическая  версия
хроники, а в XIV в.— ее известная славянская версия. Характер памятника во многом опреде-
лен  многогранностью  писательского  творчества  Константина  Манасси:  помимо  хроники,  им
написаны многочисленные риторические сочинения — речи, монодии, экфразы, стихотворная
биография  Оппиана,  письма,  стихотворное  астрономическое  сочинение,  наконец,  известный
византийский роман в стихах «Об Аристандре и Каллифее». Топика византийского романа —
животный  мир,  растения,  стилистика  романа — с  поговорками  и  морализирующими  сентен-
циями, мифологические примеры — все это находит свое место и в историографическом про-
изведении. Соответствует этому и витиеватая стилистика хроники-поэмы, в которой царство-
вание Комнинов сравнивается с «океаном великих дел, переплыть который не под силу даже
силачу  Гераклу».  Тематика  же  хроники  традиционна,  даже  тривиальна  для  сочинений  этого
жанра, что особенно наглядно проявляется в прозаической версии памятника.

Подобными традиционными мотивами отмечена и «Хроника» Михаила Глики (первая

треть XII в.— около 1204). Императорский секретарь при дворе Мануила I, он был известен и
рядом других сочинений — риторических и теологических. Наибольший интерес представляет
его  стихотворное  обращение  к  василевсу  из  тюрьмы,  куда  Михаил  Глика  попал  в 1159 г.  за
участие  в  заговоре  Феодора  Стиппиота;  это  стихотворение  написано  на  «народном»  языке  и
может рассматриваться как один из первых памятников демотической литературы. Историче-
ское  сочинение  Михаила  Глики,  начинающееся  с  сотворения  мира  и  доходящее  до  смерти
Алексея I Комнина (1118), пользовалось,  подобно  другим  памятникам  такого  рода,  большой
популярностью, о чем свидетельствует немалое число сохранившихся списков. Повествованию
свойственно  описание  природных  явлений,  примеры  из  зоологии,  естественноисторические
экскурсы.

События византийской истории излагаются на основе исторических сочинений Скили-

цы, Пселла, Зонары, Манасси. Наряду с дословным повторением источников хронику Михаила
Глики отличают и некоторые своеобразные черты: меньше места, по сравнению с Зонарой, от-
ведено военным кампаниям, чисто промакедонским предстает изложение истории Михаила III

содержание .. 65 66 67 68 ..