содержание .. 63 64 65 66 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 65

роду Фок, а от них — к Константину Великому. Видный военный Константин Дука воспринял
как  оскорбление  воцарение  происходящего  из  менял  Михаила IV, «трехгрошового  мужика»
(Scyl.  Р. 393). Оформлялись  сословия,  переставшие  допускать  в  свою  среду  «чужаков».  Для
судеб  императорской  власти  это  имело  двоякое  значение:  с  одной  стороны,  правящая  элита,
сравнительно  однородная  теперь  по  своей  социальной  структуре,  гарантировала  сохранение
власти за своим избранником и передачу этой власти по наследству, с другой стороны, эта со-
словная  группировка,  овладевшая  (в  лице  своего  представителя)  троном,  более  жестоко,  чем
это было возможно раньше, стесняла инициативу василевса, направляла  его политику только
по  угодному  ей  руслу.  Более  богатый  опыт  в  этом  приобрела  сначала  чиновная  бюрократия
(она посадила на трон Михаила VI Стратиотика не потому, что он обладал талантами, пишет
Атталиат,  а  потому,  что  был  ей  во  всем  послушен.—  Att.  Р. 52). Еще  более  последовательно
проводила этот курс победившая в 1081 г. военная аристократия.

Церковь составляла часть структуры власти и сколь ни стремилась сохранить и даже

увеличить свою независимость как самостоятельной сплоченной корпорации, должна была не-
избежно  склоняться  на  сторону  той  группировки  господствующего  класса,  которая  на  дли-
тельное время захватывала власть. Ход политического развития Византии обусловливал упро-
чение союза государства и церкви при все более возрастающем преобладании светской власти.
Василевсы сделали ответственным духовенство за сохранение социального спокойствия в им-
перии. Константин VIII ослепил епископа Навпакта, население которого восстало против нало-
гового гнета (Scyl. Р. 372). Во время кризиса центральной власти, во второй трети XI в., цер-
ковь пыталась упрочить  свои позиции: амбиции  патриарха  Михаила  Кирулария, несомненно,
ускорили  официальный  разрыв  с  западноримской  церковью  в 1054 г.  Крупную  роль  сыграл
этот патриарх и при переменах на троне в 1057 и 1059 гг. {82} Ему приписывают слова в адрес
Исаака I Комнина  «Я тебя создал, печка, я  тебя  и  разрушу»

. Однако с конца XI в. церковь

была, как правило, послушным исполнителем воли светского главы государства. Недаром от
эпохи Комнинов вплоть до XIII в. патриарший трон не занимал ни один крупный политиче-
ский и общественный деятель.

Файл byz83g.jpg

Император Иоанн Комнин и его сын Алексей.
1118—1143. Миниатюра из рукописи.
Рим. Ватиканская библиотека, гр. Урбино 2.

В общественной атмосфере империи еще до воцарения Комнинов все более отчетли-

вый  характер  приобретала  идея  этнокультурного  единства  греческих  подданных  императора,
получившая  постепенно  политический  оттенок.  Возникшее  в  недрах  церкви,  распространяв-
шееся ею в пейоративном смысле с 1054 г. среди прихожан и широко утвердившееся в эпоху
крестовых походов понятие «латинянин» как представитель западноримской, «ущербной» вет-
ви христианства, религии чужого языка предполагало принадлежность подданных империи  к
«истинной»,  православной  и  именно — грекоязычной  церкви. Под  термином «ромей» теперь
понимали чаще всего «грека». В связи с этим и определения «эллин» и «эллинский» утрачива-
ли уничижительный, присущий им ранее смысл («язычник» и «языческий»)

. Характерно, что

с конца X в. на престол империи не всходил ни один император не греческого или смешанного
этнического происхождения. Владеть рабом-греком в XI в. было запрещено законом, рабом-
болгарином — можно (хотя и он был подданным императора ромеев). Гражданам империи —
армянам сами императоры свидетельствовали недоверие в своих {83} новеллах. Сами ромеи
стали различать, кто из них грек, а кто им не является, и при случае притесняли «иноплемен-
ников», даже монахов-грузин Ивирского монастыря. В ответ грузины Бачковского монастыря
закрепили уставом запрет допускать в состав братии ромеев-греков. Стремились избавиться от
господства «ромеев» и болгары, и сербы, и грузины. Этнический фактор становился осознан-

Τσολάκη Ευ;’. Θ. ‛Η Συνέχεια τη;˜ς χρονογραφίας τοΰ ’Ιωάννου Σκυλίτση. Θεσσαλονίκη, 1968. Σ. 104—105.

Podskalsky D. Byzantinische Reichsideologie. Die Periodisierung der Woltgeschichte in den vier Grossreichen und

dem Tausendjährigen Friedensreiche. Eine motivgeschichtliche Untersuchung. München, 1972; Ahrweiler H. ĽIdéologie...
P. 60—64.

ным, политическим фактором, значение которого, однако, раскрылось в полной мере лишь к
концу XII в., как и значение схизмы 1054 г.

Политическая теория времени с конца XI до начала XIII в. (т. е. в основном эпохи

правления династии Комнинов) — это принимающая все более отчетливое выражение доктри-
на феодальной монархии, обнаруживающая все большее сходство с политическими концеп-
циями средневековых стран Запада, хотя именно в отношении «латинян» внешнеполитические
аспекты этой доктрины никогда не были столь остро враждебны, как за столетие с четвертью
перед нападением крестоносных рыцарей на Константинополь.

Внешне, в формулах титулов, славословий, приветствий концепция императорской

власти не претерпела крупных перемен. Мало того, никогда, казалось бы, в честь василевсов не
слагалось и не произносилось публично столько льстивых речей и панегириков. Никогда им-
ператоры столь смело не вторгались в компетенцию духовенства, выступая в роли теологов и
канонистов, конфискуя церковные сокровища, распоряжаясь имениями иерархов — «ради бла-
га государства» и укрепления войска. Никогда василевс столь произвольно не посягал на соб-
ственность и свободу мелкого нечастновладельческого крестьянства. Канонист Феодор Валь-
самон в своем раболепии зашел так далеко, что утверждал: власть василевса простирается и на
тело и на душу подданного, тогда как власть патриарха — только на душу. Хронист Иоанн Зо-
нара писал об Алексее I Комнине: «Обязанности свои он исполнял не как общественные или
государственные и себя рассматривал не как правителя, а господина, считая и именуя державу
собственным подворьем» (Zonar. III. Р. 766).

Но никогда, в то же время, критика в адрес императоров не была столь резкой; никогда

настолько основательно не была скомпрометирована имперская теория гегемонии империи в
христианском мире и не падал так низко престиж «наместника божия» — василевса.

Комнины опирались на военную аристократию, на семейные связи, свой родственный

клан, наемное войско, императорский домен. Панегиристы, как и при императорах Македон-
ской династии, славили их благочестие, благородство, мужество. Но все чаще — в конкретных
описаниях хронисты изображали их не в ореоле величия, а как «первых среди равных», рассу-
дительных государей, способных и на смелый план, и совсем не царственную хитрость, и как
стратегов, и как искусных и ловких воинов, не только выслушивающих советы, но и вступаю-
щих в дискуссию (даже публичную — с самим патриархом) и умеющих признаться в ошибке и
заблуждении... Идеалы античных добродетелей (а литературой и философией древних никогда
образованная имперская элита не увлекалась столь жадно и открыто, как при Комнинах) снова
обрели ценность и стали критерием в оценке царственных персон. {84}

Файл byz85g.jpg

Алексей Комнин перед Христом.
XII в. Библиотека Ватикана. Рим.
Миниатюра из Догматической Паноплии Евфимия Зигавена,
гр. 666.

Оппозиция Комнинам исходила чаще всего не из среды их сословия — военной земле-

владельческой аристократии, а со стороны оттесненной ими от власти, но привлекаемой — по
необходимости — к управлению гражданской знати, поскольку и Комнины не нашли принци-
пиально  новых  принципов  организации  власти,  подвергнув  ее  аппарат  лишь  частичной  пере-
стройке, и поэтому нуждались в опыте «бюрократов». Критика представителей чиновной знати
в адрес Комнинов была в целом ретроградной — эта знать тосковала по былому своему все-
властию. Но пороки и недостатки правления василевсов эти критики подмечали порой весьма
зорко и точно. В частности, именно гражданские столичные авторы, занимавшие в централь-
ном аппарате видные должности, по достоинству оценили чреватую серьезной опасностью по-
литику  василевсов  в  отношении  итальянского  купечества:  непомерные  торговые  льготы  в  их
пользу,  их  экстерриториальность  в  столице  империи,  где  им  принадлежали  целые  кварталы,
причалы, склады, их фактическая неподсудность суду империи, их разрушительное воздейст-
вие на экономику Константинополя и других крупных городов — все это вызывало всеобщий
ропот, недовольство и в низах, и в среде искушенного в проблемах ремесла и торговли чинов-
ничества. Но Комнины были глухи к этим предосторожностям: свои главные задачи они виде-
ли в военной сфере, основную опасность усматривали со стороны внешних врагов.

Пренебрежение к интересам других сословий и социальных групп, кроме военных, ас-

социировалось  с  пренебрежением  интересами  империи.  Зонара  был  возмущен,  что  Алексей I
распоряжался достоянием империи, как домохозяин своим имуществом. Никита Хониат него-
довал,  что  Мануил I раздавал  под  власть  военных  деревни  свободных  налогоплательщиков,
обращая подданных «в рабов», что огромные территории в провинциях оказались фактически
в полной власти многочисленных родственников императора. Василевсы-иконоборцы и импе-
раторы  Македонской  династии  еще  имели  возможность  опереться  на  массы  свободного  кре-
стьянства, мобилизовать силы народа во  время грозной внешней опасности. Социальная  база
Комнинов была несравненно ýже. При столкновении с врагом-иноверцем народ демонстриро-
вал верность православию, но он не выражал уже верности имперской идее и династии. Пере-
возивший императора через Дунай простой лодочник (болгарин?) бросил ему в лицо обвине-
ние в забвении своего долга в отношении подвластного ему здесь (в долине Дуная) населения
(Cinn. Р. 93). В широких массах народа ширилась ненависть к Константинополю как средото-
чию  власти,  источнику  угнетения,  бесправия,  несправедливости.  Эта  ненависть  открыто  про-
рвалась во время осады Константинополя крестоносцами и после взятия ими столицы Визан-
тии.

Ненависть простого люда провинций к столице использовали в конце XII — начале

XIII в. местные магнаты для основания своих не зависимых от центра княжеств. Ненависть к
политике двора, благоволящего «латинскому» купечеству в столице, использовал Андроник I
Комнин в своей попытке утвердить неограниченную ни «снизу», ни «сверху» (своим классом)
деспотическую власть.

Отнюдь не в официальной теории, но зримо и четко на практике стало едва ли не «хо-

рошим тоном» в аристократической среде, и светской и духовной, выражать открытое презре-
ние, недоброжелательство, {86} враждебность к иноплеменным подданным императора (армя-
нам, болгарам, сербам и др.). В теории — и они «ромеи», но на практике к ним это определе-
ние уже перестало применяться. Образчик лексики видного византийского иерарха в отноше-
нии болгар дает переписка Феофилакта Болгарского. Образчики выражений светских авторов
— в изобилии содержатся и у Киннама, и у Зонары, и у Никиты Хониата, и у Анны Комниной.

Если оппозиционные настроения и проявляли представители той социальной среды, к

которой принадлежали Комнины, то эта оппозиция была своеобразной: она выражалась не в
политических тезисах, а в политических актах. Уже первые Комнины помышляли о разделе
империи на уделы между своими наследниками — и не случайно давно забытые конфликты и
междоусобия внутри правящей династии возродились именно во время их правления. Оппози-
ционные же аристократы провинций поднимались против столицы все чаще и упорней не для
борьбы за престол, а с целью отделения от империи, ради полной независимости своих владе-
ний. Имперская теория утратила для них всякое обаяние. Мало того — она стала для них по-
мехой. И в своих стремлениях многие из них преуспели накануне IV крестового похода.

Никита Хониат, переживший трагедию империи в 1204 г., понимал, что причины кри-

зиса не в ошибках и пороках того или иного императора, а в самой системе организации вла-
сти. Размышляя над тем, насколько действенны советы или порицания в адрес императоров, он
приходил к выводу, что и добрые пожелания и откровенное неодобрение их политики со сто-
роны любых лиц абсолютно бесполезны: обличая царей, писал он, с детства воспитанных в
самомнении, беззаботности и праздности, можно лишь обозлить их и вызвать их ненависть
(Nic. Chon. P. 584—585).

Официально империя отнюдь не отрекалась от идеи господства над ойкуменой. Более

того:  в  этой  доктрине  в XII в.  обозначились  два  новых  элемента.  Во-первых,  претензии  про-
стирались теперь не только на территории бывшей Римской империи, но и на все прочие наро-
ды. Во-вторых, в число «варварских», не знающих «истинной веры» и «истинной власти», от-
несены  были  теперь  и  все  земли  «латинян», «схизматиков»,  недостойных  именоваться  хри-
стианами. «Империя ромеев,— писала царственная дочь Алексея I Комнина Анна,— по самой
своей  природе  владычица  народов» (Ann. Comn. I. Р. 173). Естественно,  говорит  далее  Анна,
что  «рабы»  ненавидят  свою  владычицу-империю  (писательница  имеет  в  виду  при  этом  нор-
маннов, вторгнувшихся на побережье Адриатики) и при удобном случае нападают на нее (Ibid.
Р. 129, 183). И эта высокомерная теория не оставалась «мертвой буквой». В длительных войнах
1150—1167 гг. Мануил I поставил в вассальную зависимость Королевство Венгрию; его войска

вели войны с норманнами в 1154—1158 гг. в Италии. Впервые через 150 лет Мануил I (как не-
когда Василий II) пытался снова реализовать имперскую идею универсализма, но потерпел не-
удачу, лишь истощив и подорвав последние силы империи. Разгром византийских войск при
Мириокефале в 1176 г. турками-сельджуками был закономерным итогом этой политики.

Ненависть к «латинянам», неустанная и жаркая полемика с ними стали с конца XI в.

характерной  чертой  идеологической  жизни  Византии.  Политика  и  религия  здесь  слились  во-
едино.  Византийцы  считали {87} (и  нередко — не  без  оснований),  что  действия  италийских
норманнов  против  империи  инспирированы  папством.  И  ход  событий  в XII в.  вплоть  до
1204 г., убеждал даже широкие народные массы в справедливости этой догадки. Анна не жале-
ет самых негативных эпитетов в адрес папы («мерзкий»), «свирепый», «бесчеловечный», «вар-
вар» и т. д.). Константин Великий, заверяет она, развивая идеи Константина Багрянородного,
перенес  в Константинополь не только высшую власть, синклит и  все  управление, но  и  «выс-
шую  епископскую  власть»,  а  Халкидонский  собор  подчинил  патриарху  Константинополя
«диоцезы всего мира» (Ibid. Р. 48).

Какие-либо права Германской империи отвергались с порога. Мало того: «Немцы,—

пишет Анна,— это варварский народ, издавна подвластный Ромейской империи» (Ibid. Р. 92).

В публичном диспуте Мануила I с патриархом шел разговор об отношении к Западу:

император стоял за сближение с ним, даже ценою подчинения церкви папе. Патриарх дышал
ненавистью к латинянам и возможную помощь Запада против сельджуков считал призрачной
либо же нечестивой. Он впервые заявил (впоследствии эта идея найдет себе немало адептов),
что  лучше  турецкое  владычество,  чем  уния  с  папством.  Любопытно,  что  аудитория  столь
дружно поддержала патриарха, что император признался в своем поражении и в правоте цер-
ковного владыки. Латиняне в глазах византийцев к началу XIII столетия — это не только гра-
бители,  сребролюбцы,  захватчики,  варвары,  не  ведающие  ни  истинной  веры,  ни  подлинной
культуры,—  они  «враги  Христа»,  предатели  христианства;  они  отступники,  посягающие  на
священные права «Римской империи», святотатцы, получающие отпущение грехов, еще не ис-
купив их и не обретя прав на «божье милосердие» (крестоносцы получали индульгенции еще
до отправления в поход); называющие себя «служителями бога», духовные лица участвуют в
боях,  обагряя  священнические  одежды  человеческой  кровью.  Ненависть  к  «латинству»  стала
второй натурой византийца именно в XII столетии. Грубая агрессивность Запада и высокомер-
ная нетерпимость Византии завели их отношения в тупик, из которого так и не было найдено
выхода вплоть до 1453 г.

Никита Хониат, оценивая внутреннее и внешнеполитическое положение империи на

рубеже XII—XIII вв., с горечью заметил: «Недаром мы прокляты всеми народами». Это был
суровый приговор — и приговор лишь одной стороне, своей собственной. Сделан он был не
потому, что историк считал другую сторону невиновной (ее вину он также показал в полный
рост), а потому, что, по мнению Никиты, выход из положения имелся, но василевсы в своем
ослеплении не воспользовались им.

Итак, византийская политическая теория в VII—XII вв. не коснела в неподвижности —

она претерпела сложную эволюцию, имела свои взлеты и периоды стагнации. Но так же, как в
своем государственном устройстве  Византия не поспевала за ходом общественного развития,
обнаруживая  приверженность  традиционным,  изжившим  себя  формам  правления,  так  же  и  в
сфере политической мысли она цепко держалась за устаревшие идейные ценности, не вырабо-
тав  доктрины, которая адекватно  отражала  бы  реалии  ее  собственной общественной  жизни  и
международной действительности того времени. {88}

Развитие исторической мысли

1. ХРОНОГРАФИЯ: ФЕОФАН И ЕГО ПОСЛЕДОВАТЕЛИ

Во второй половине VII—VIII в.— в период складывания, по сути, нового, феодализирующе-
гося  общества  Византии,  после  спада  культурной  жизни  империи  в  период  так  называемых
«темных веков» развитие средневековой историографической традиции протекало в условиях
острой идеологической  борьбы, иконоборческих споров. Наиболее  крупным  хронистом  этого
времени, отразившим основные противоречия эпохи, был Феофан (около 760—818), «Хроно-
графия» которого охватывает события от начала правления Диоклетиана (284 г.) до конца цар-
ствования  Михаила I (813 г.).  Творчество  Феофана  представляет  собой  значительный  этап  в
развитии  исторической  литературы  Византии

. Феофаном и его современниками (например,

Иоанном Дамаскиным и Феодором Студитом) был сделан значительный шаг по пути разрыва с
античными традициями, сохранявшими еще решающее значение в ранневизантийский период.

Об отходе от античных и ранневизантийских историографических канонов

свидетель-

ствуют  в  «Хронографии»  практически  уже  первые  ее  строки,  начиная  со  вступления  (проой-
миона). Если раньше историк, будь то Прокопий, Феофилакт Симокатта или Агафий, начинал
свой труд с традиционного утверждения о важности своего произведения, о собственной особо
подчеркиваемой авторской исключительности, то Феофан нарочито отказывается от каких бы
то ни было претензий на авторскую инициативу и самостоятельность. Напротив, декларирует-
ся отсутствие необходимых писательских способностей (Феофан заявляет, что он следует сво-
им  источникам, «не  добавив  ничего  от  себя»),  случайность  побудительных  причин:  умирая,
хронист Георгий Синкелл просил Феофана продолжить его хронику (Theoph. I. 3. 23—42). Са-
моуничижение,  характерная  для  средневековья  анонимность  творчества  пронизывают  выдви-
гаемые Феофаном в предисловии принципы историографии. Эти декларации воплощаются и в
форме  всего  последующего  повествования:  в  «Хронографии»  авторские  ремарки  редки,  их
личностная авторская окрашенность сведена к минимуму, они абстрактны и, как правило, {89}
фактологичны, лишены оценок, безлики («из сказанного выше», «упомянутый», «как это было
сказано ранее»).

Во всей византийской историографии Феофан представляет собой редкий (особенно,

если  сравнивать  с  западноевропейской  анналистикой)  случай  введения  погодного  принципа
повествования: в «Хронографии» указывается год, затем следует перечисление (с описанием)
происшедших  в  этот  год  событий,  сцепление  которых  носит  случайный,  за  единичными  ис-
ключениями,  характер:  в  один  раздел  попадают  войны,  свержения  императоров,  землетрясе-
ния, появление комет и другие астрономические явления, рождение уродцев, церковная борь-
ба,  засуха,  свадьбы,  притчи  об  изменчивости  человеческой  судьбы,  строительство  дворцов,
церквей,  бань,  смерти,  посольства,  варварские  набеги  и  т.  д.  События  предстают  в  описании
равнозначными; «Хронография» в целом лишена какой бы то ни было сюжетной структуры и
композиции.

В противоположность цикличности времени в античной историографии у Феофана

время линейно-незамкнуто, как это было в ряде новых историографических жанров ранней Ви-
зантии

. Начало движения времени — в длящемся от сотворения мира прошлом, описанном

ранее  Георгием  Синкеллом,  к  которому  апеллирует  Феофан.  Сам  он  ведет  повествование  с
произвольного — в историческом смысле — места, а именно с момента, где обрывается рас-
сказ Георгия. Окончание «Хронографии» также незамкнуто, она как бы случайно прервана, ее
можно  продолжить  дальше  (и  ее  продолжали  в  византийской  историографии  последующих
веков,— см. ниже). Приурочивание тех или иных событий к датам становится внешним, фор-
мальным моментом. Время у Феофана оказывается не только незамкнутым, но и разорванным
на изолированные отрезки-годы. Тем самым история воспринимается автором не как процесс,
а  как  сумма  внутренне  мало  между  собой  связанных  фрагментов-событий.  Движущие  силы
истории трактуются как проявление божественной воли, воплощенной в исторических событи-
ях.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана в ранневизантийской историографической традиции (IV—нач.

IX в.)//Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1981 год. М., 1983. С. 5—146:
Любарский Я. Н. Феофан Исповедник и источники его «Хронографии»: К вопросу о методах их освоения//ВВ. 1984.
Т. 45. С. 72—86.

Чичуров И. С. Указ. соч. С. 39—40.

См.: Удальцова З. В. Развитие исторической мысли//Культура Византии. IV— первая половина VII в. М., 1984.

С. 245—246, 268—269.

Неоднозначны и пространственные характеристики хрониста. С одной стороны,

имеющиеся описания и арабского мира, и запада, и столицы, и провинции, и ромеев, и варвар-
ского мира свидетельствуют, казалось бы, об универсализме и индифферентности к конкретно-
пространственным  характеристикам.  Однако  это  ведет  у  Феофана  к  деконкретизации  про-
странства,  порождает  пренебрежение  к  географической  точности.  С  другой  стороны,  очевид-
ным исключением в формализованном пространственном мире Феофана становится Констан-
тинополь. Описаниям столицы присуща бóльшая топографическая детализация, например: «в
Юлиановской  гавани,  Софийской,  поблизости  от  Черного  моря,  на  выходе  из  города...»
(Theoph. I. 368. 22—25). Константинополь  является  словно  единственным  городом  империи,
городом по преимуществу. Нередка сознательная подмена империи городом: в тексте, сопос-
тавимом с «Хронографией» («Бревиарий» Никифора,— см. ниже), «персы наносили ущерб го-
сударству ромеев извне...» (Niceph. Brev. 3, 9—11), у Феофана в аналогичном месте — «персы
тиранили ромеев вне города...» (Theoph. I. 296, 10—11). Феофану присуще усиление символики
пространственных пред-{90}ставлений: столица, ни с чем не сравнимая в пространстве, оказы-
вается олицетворением империи, ее символом, и этот символ формализуется, приобретает ги-
пертрофированное значение.

Герои «Хронографии» также наделяются чертами средневековой символики. Таким ге-

роем  становится  император  Константин I, утвердивший  христианство.  По  сравнению  с  ним
другие императоры, особенно иконоборцы, выступают практически в роли отягощенных поро-
ками антигероев. Недостатки, компрометирующие моменты биографии Константина, замалчи-
ваются, тогда как с той же последовательностью дается готовая отрицательная характеристика
других  персонажей.  Добро  бело,  зло  черно.  Однозначность  и  символизм  в  оценках  личности
знаменуют  утверждение  средневековых  эстетических  и  идеологических  норм  в  историогра-
фии. Творчество  на  грани  анонимности, самоуничижительные ремарки о  своих  способностях
обосновываются представлением о божественном провидении (πρόνοια), руководящем как ав-
тором, так и его героями и событиями. Авторская индивидуальность проявляется в методе ра-
боты хрониста с источниками: это отражается в том, чтó выбирает историк, чтó изменяет и за-
малчивает. Именно здесь можно выявить и оригинальность и даже новаторские черты творче-
ства Феофана, под пером которого завершилось в византийской историографии формирование
идеального образа «христианнейшего» императора. Вышедший из среды провинциального бо-
гатого чиновничества, монах Феофан создает последовательно ортодоксальный труд. Однако в
условиях возрождения в 815 г. при Льве V иконоборчества он оказался выражением оппозиции
официальной  политической  идеологии.  Образ  идеального  правителя  (Константина)  столь  же
далек от современного Феофану мира, сколь и нереален. Герой Феофана стал символом, идеа-
лом, легендой.

Оригинальность и авторская активность Феофана отчетливо проступают при сравнении

его  «Хронографии»  с  сочинениями  патриарха  Никифора  (около 758—828) — современника
Феофана. Никифор — автор ряда богословских полемических трактатов, писем и двух истори-
ческих  трудов. Его  хорошо  известные  антииконоборческие  трактаты  были созданы  в  период,
когда  Никифор  стал  в 806 г.  константинопольским  патриархом  (с  новой  переменой  в 815 г.
власти последовали ссылка и затем смерть в изгнании), а основное историческое произведение
— «Бревиарий» («Краткая история») — написано между 775 и 787 гг., когда Никифор, выхо-
дец из семьи сосланного за иконопочитание бывшего императорского нотария, служил в импе-
раторской канцелярии, являясь также царским секретарем.

Сходство «Бревиария» с «Хронографией» Феофана обычно объясняется опорой на об-

щий источник — сохранившийся во фрагментах «Большой хронограф» конца VIII в. (μέγας
χρονογράφος) или на хронику Траяна Патрикия (или на другой, неизвестный источник VII—
VIII вв.)

. Однако внешнее сходство скрывает глубокие различия между хронистами в методах

и принципах исторического описания мира. При программной беспристрастности изложения у
Феофана его тенденция к идеализации образа Константина очевидна, как и осуществляемая
«правка» своих источников, имеющая также идеологическую подоплеку. Никифор в этом {91}
не столь избирателен. В еще большей степени, чем Феофан, он не руководствуется значимо-
стью выделяемых им в описании событий политической истории: о правлении Фоки сказано в

Tusculum-Lexikon. München; Zürich, 1982. S. 558—560.

нескольких предложениях, в то время как Ираклию посвящена добрая треть хроники. Даже на
церковных  и  богословских  проблемах будущий патриарх  не  акцентирует внимания. «Бревиа-
рий», примыкающий к хронике Феофилакта Симокатты (изложение начинается с 602 г.), хотя
и более ограничен тематически и сюжетно, чем «Хронография» Феофана, но не столь тенден-
циозно сосредоточен на Константинополе (термин πόλις не имеет у Никифора того почти мо-
нопольного характера, как это наблюдается у Феофана), не столь ограничены и его географи-
ческие рамки, включающие и (выпущенные Феофаном) экскурсы о болгарах, аварах и других
иноземных народах. Отсутствуют у Никифора и временные вехи: его сочинение не разделено
на какие-либо «главки», не обозначено годами. Но вместе с тем хронист стремится представить
факты в их взаимосвязи, хотя часто она определяется лишь чисто временной близостью. Исто-
рия  у  Никифора  предстает  не  как  распадающаяся  на  фрагменты  мозаика  фактов,  но,  словно
книжная  миниатюра,  картина,  на  которой  соседствуют  начало  и  конец  действия,  одна  сцена
переходит в последующую.

Интересно, однако, что наибольшее распространение в обществе получил не «Бревиа-

рий», а другое сочинение Никифора — «Летописец вкратце» (Χρονογραφικο;`ν σύντομον), пред-
ставляющий собой лишь сводную хронологическую таблицу, начинающуюся от Адама и пере-
числяющую ветхозаветных царей, восточных, римских императоров, патриархов, пап. Дове-
денный до 829 г. «Летописец» сохранился в очень большом количестве списков

, неоднократ-

но перерабатывался и дополнялся (до 944, 976 гг.), был переведен, как и «Хронография» Фео-
фана, на латынь уже в начале IX в., а славянский перевод во многом определил хронологиче-
ские системы древнеславянских летописей.

Жанр так называемых «малых хроник» был одним из самых распространенных в ви-

зантийской историографии. Эти хронологические перечни, каталоги императоров и патриархов
составлялись в Византии в самые разные периоды ее культурного развития.

Чуть ли не самым популярным памятником византийской исторической традиции —

как по количеству переработок и продолжений, так и по числу сохранившихся списков, стала
хроника  (Χρονικο;`ν  σύντομον)  Георгия  Монаха,  или  Амартола,  т.  е. «грешника»:  встречаю-
щийся  в  ряде  списков  монашеский  эпитет  хрониста  стал  традиционно  восприниматься  как
элемент его имени. Хроника была завершена около 866/867 гг. или после 871 г., она охватыва-
ет события всемирной истории от Адама до 843 г. С этим произведением обычно связывается
представление  об  определенном  типе  сочинений — «монашеской  хронике»,  как  непритяза-
тельной  и  ограниченной,  заурядной  компиляции.  Неопределенность  столь  ригористичного
обобщения и неконкретность самого указанного понятия теперь доказаны

. Действительно, в

центре внимания автора стоят цер-{92} ковные и богословские проблемы: чем и объясняется
внимание к правлению Августа, эпоха которого знаменательна для хрониста началом христи-
анской истории, или Тиберия, когда христианство распространилось по всей ойкумене (и на-
против,— деятельность Юлия Цезаря, например, описана в десятке строк). Рассказы об апо-
столах, отцах церкви, вселенских соборах, ересях (в частности, павликиан) оказываются в цен-
тре повествования, составленного простым, ясным языком.

Файл byz93g.jpg

Св. Димитрий с епископом Иоанном
и эпархом Леонтием. Середина VII в.
Базилика св. Димитрия. Салоники.
Мозаика на южном столбе
при входе в алтарь.

В композиционном отношении хроника представляет собой последовательное изложе-

ние  событий  по  царствованиям  императоров,  хотя  хронологические  границы  их  оказываются
лишь  внешним  формальным разграничителем; анализ  структуры  произведения  еще  не  позво-
ляет  говорить  о  «монографических»  описаниях  деяний  того  или  иного  василевса,  сюжетно  и
композиционно законченных и замкнутых. Напротив, исторические события разворачиваются
поступательно, подчас однообразно, их развитие (подобно движению фигур на средневековой

Пиотровская Е. К. Краткий археографический обзор рукописей, в состав которых входит текст «Летописца

вскоре» константинопольского патриарха Никифора // ВВ. 1976. Т. 37. С. 247—254.

Beck Η. G. Zur byzantinischen «Mönchschronik» // Speculum historiale. Freiburg; München, 1965. S. 188—197.

шахматной доске) прямолинейно, хоть и направлено в разные стороны (как и события у хрони-
ста — в  разные  концы  ойкумены),  рационально  (занимает  лишь  столько  времени,  сколько
нужно  для  шахматного  хода):  у  хрониста  нет  времени  и  места  для  лирических  отступлений,
развернутых  экфраз,  драматических  сцен  и  пространных  диалогов.  Он  использует  сочинения
Иоанна Малалы, Феофана, Никифора, а также ранневизантийские историко-церковные и бого-
словские произведения.

Особый интерес представляет последняя часть хроники, освещающая события периода

иконоборчества (813—843 гг.). Георгий предстает фанатичным иконопочитателем, политиче-
ски вполне благонамеренным и ортодоксальным. В большинстве списков хроника Георгия
Монаха оканчивается 843 г., хотя можно предположить, что автор намеревался довести пове-
ствование до своего времени — правления Михаила III. {93}

События этого времени нашли свое отражение в другой хронике, написанной прибли-

зительно сто лет спустя, при императоре Никифоре II Фоке (963—969 гг.), в иных условиях.
Потому неудивительно, что новый памятник обнаруживает совершенно другие тенденции.
Примыкающая к хронике Георгия так называемая хроника «Продолжателя Георгия», или хро-
ника Логофета, охватывавшая события вплоть до 948 г. (до смерти императора Романа Лака-
пина), в различных вариантах была затем доведена до 1071, 1081 и даже до 1143 гг.

Хроника Логофета дошла до нас в различных версиях. Первая идентична заключитель-

ной части хроники, приписываемой в разных списках Симеону Магистру, Феодосию Мелитин-
скому (псевдоавтор, имя которого появилось в истории византийской литературы из-за ошибки
в XVI в. Симеона Кавасилы

) или Льву Грамматику (под именем которого она была продол-

жена до 1013 г.).

Круг интересов Логофета (или Симеона Метафраста

) совершенно иной, чем у монаха

Георгия. В центре его повествования — императорский двор, интриги, взлеты и падения вель-
мож. Претендуя на объективность, автор на деле далек от бесстрастия. Он явный приверженец
императоров Македонской династии. Отсюда и наблюдавшиеся уже у Феофана приемы замал-
чивания пороков героев (например, в рассказах об основателе династии — Василии I, убийце
кесаря Варды и Михаила III). Герой хрониста — Роман I Лакапин. Весьма вероятно, хронист
был не только приверженцем Романа, но и близким ему в жизни человеком

. Первую версию

продолжения хроники Георгия отличает критическое отношение к знати — к родам Фок, Дук,
Куркуасов.

Напротив, восхваление рода Фок присуще другой версии — так называемому «Вати-

канскому Георгию» (текст известен по Cod. Vat. gr. 153)

. Хроника составлена, видимо, после

воцарения Никифора II Фоки в 963 г. и содержит своего рода генеалогию рода Фок

Наконец, третья версия описывает события всемирной истории до 963 г. Это так назы-

ваемая хроника Псевдо-Симеона, являющаяся компиляцией различных памятников — трудов
Феофана, Георгия Монаха, анонимной хроники IX в. о Льве Армянине («Scriptor incertus de
Leone Armenio»), сохранившейся в двух вариантах

, первой «редакции» Продолжателя Геор-

гия и др.

Стиль хроники Логофета во многом отличен от скупости и простоты изложения монаха

Георгия. Повествование строится как цепь сценок, часто занимательных, подчас сказочных или
авантюрных,  как  бы  иллюст-{94}рирующих  исторический  процесс.  Историографический  ме-
тод хрониста можно назвать иллюстративно-сценическим. Вот история сватовства императора
Феофила: «Мать  Феофила,  Евфросина,  задумав  женить  сына,  призывает  к  себе  разных  деву-
шек,  красоты  несравненной;  среди  них  самыми  прелестными  были  одна,  по  имени  Икасия,

Kresten О. Phantomgestalten in der byzantinischen Literaturgeschichte //JÖB. 1976. Bd. 25. S. 208—212.

Вопрос об идентичности его с известным агиографом Симеоном Метафрастом, родившимся в знатной семье,

по-видимому, еще при Льве VI, т. е. до 912 г., и бывшим патрикием и протасикритом, а затем магистром и логофе-
том дрома, следует считать открытым. Подробнее см.: Каждан А. П. Из истории византийской хронографии
Х в.//ВВ. 1961/1962. Т. 19—21; особенно: Он же. Хроника Симеона Логофета//ВВ. 1959. Т. 15. С. 125—143.

Moravcsik Gy. Byzantinoturcica. В., 1958. Bd. 1. S. 270.

Истрин В. М. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Пг., 1922. Т. 2.

В кн.: Theophanes Continuatus... S. 603—760.

Grégoire H. Un nouveau fragment du «Scriptor incertus de Leone Armenio» // Bvz. 1936. Т. 11. Р. 417—427;

Browning R. Notes on the «Scriptor incertus de Leone Armenio» // Byz. 1965. Т. 35. Р. 406—411.

содержание .. 63 64 65 66 ..