содержание .. 62 63 64 65 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 64

власть неизменно благоволила горожанам столицы за счет крестьянства) (Кн. Эп. Введение. С.
5—42). Вполне закономерно поэтому, что случаи овладения узурпатором столицей были в
IX—XI вв. исключительно редкими.

Наконец, именно иконоборчество, а также вспыхнувшая в середине IX в. ожесточенная

борьба  с  павликианской  ересью  сделали  очевидной  для  правящей  элиты,  к  какой  бы группи-
ровке ни принадлежали ее разные представители, острую необходимость в повышении уровня
образованности и духовенства, и чиновничества, в систематизации христианского богословия
и  в  овладении  наукой  управления.  Подлинным  выразителем  и  активным  проводником  этой
тенденции стал патриарх Фотий (первое патриаршество: 858—867), один из наиболее образо-
ванных людей той эпохи. Ему, кстати говоря, принадлежит смелая политическая идея, выска-
занная  им  в  сочинении  «Амфилохий»,—  тип  государственного  устройства,  утверждал  патри-
арх,  не  предопределен  богом,  а  устанавливается  людьми  в  соответствии  с  их  собственным
опытом (PG. Т. 101. Col. 625C-D).

Сколь ни важны были конфликты императоров Константинополя с папством в VI—

VII вв., они  несопоставимы  по  своим  последствиям с  тем духом откровенного  соперничества
(имевшего и политическую направленность), которое возникло в эпоху иконоборчества между
восточной  церковью,  выступавшей,  как  правило,  в  согласии  со  светской  властью  империи,  и
папством,  которое  также  обычно  находило  поддержку  у  крупнейших  государей  Европы.  Ви-
зантия  утратила  средства  прямого  давления  на  папство,  пользовавшееся  защитой  франкского
престола. Константинопольский патриарх обрел безусловное главенство среди восточных вла-
дык, но опора на них стала весьма зыбкой — они оказались вне зоны политического воздейст-
вия византийского двора, находясь «в плену», под властью арабов. В «римской ойкумене» ва-
силевса образовалась обширная брешь: с 800 г. началась история средневековой западной хри-
стианской империи — бесспорные ранее претензии императора Константинополя на приоритет
в христианском мире таковыми более не являлись. Василевсы и церковь Византии втягивались
в упорное соперничество с Западом, ставшее серьезным фактором внешнеполитической жизни
империи вплоть до ее падения. Византия резко усилила свою дипломатическую активность: ее
церковные миссии направляются в Хазарию, Аланию, Великую Моравию, Болгарию, сербские
земли  и,  видимо,  на  Русь.  Религия  стала  важнейшим  инструментом  политического  воздейст-
вия. Постепенно, со второй половины IX в. стала оформляться восточнохристианская культур-
но-идеологическая  зона,  получившая  в  историографии  не  вполне  адекватное  определение —
«Византийское сообщество государств»

. Идейно-политическое обоснование «прав» импера-

тора в этом ареале стало с тех пор одним из непременных атрибутов возрождаемой универса-
листской имперской доктрины. {71}

Политическая теория и политические притязания Византии всегда находились в тесной

зависимости от ее успехов на международной арене. Период правления императоров Македон-
ской династии — эпоха могущества империи, ликвидировавшей сначала арабскую опасность, а
затем перенесшей центр своей активности в Европу, постепенно усиливая свое давление преж-
де всего на славянские страны Балканского полуострова. Культ служения «божественной им-
перии» развивался параллельно с возвеличиванием власти василевса и с восхвалением единст-
венно «непогрешимого» византийского христианского правоверия. Эта идея в ее нерасторжи-
мом триединстве была четко выражена патриархом Фотием (во время второго патриаршества:
877—886) в новом законодательном сборнике «Исагоге» (ранее она именовалась в науке «Эпа-
нагогой»). Начиная с толкования титула императора, Фотий говорит, что его власть представ-
ляет «общее благо для всех подданных», ибо долг василевса — «удерживать и сохранять по
доброй воле имеющиеся блага, возвращать благодаря своей неусыпной деятельности утрачен-
ные и рвением своим и усердием добывать отсутствующие», обязанность же патриарха —
«вести к правоверию всех, насколько возможно» (Eis. Prooim).

Вновь выдвигалась идея мирового господства, разительно отличавшаяся от целей васи-

левсов-иконоборцев («защитить и спасти»), снова империя присваивала себе право самой оп-
ределять границы своих интересов и судить о «правоверии» других по собственному усмотре-
нию.

Obolensky D. Op. cit. Р. 466—476. Ср. рецензию Г. Г. а на эту книгу (ВИ. 1972. № 2. С. 180—185).

Кратко сформулированы в «Исагоге» и важнейшие добродетели государя: он не под-

вержен гневу, умерен, одинаково милостив, беспристрастен и ровен со всеми и «никого не
преследует, руководствуясь враждой, но раздает награды в соответствии с добродетелью каж-
дого».

Наиболее определенные сведения относительно идеального образа государя в этот пе-

риод содержатся в «Поучительных главах», обращенных к Льву VI и приписываемых рукопис-
ной традицией его собственному отцу — Василию I Македонянину. С интересующей нас точ-
ки зрения этот памятник был проанализирован в последнее время И. С. Чичуровым, наблюде-
ния которого мы и приведем ниже

. В отличие от авторов предшествующего периода здесь в

качестве  важнейшей  добродетели  наставник  выдвигает  образование,  без  которого,  по  мысли
Василия I, василевс  не  может  заслужить  расположения  своих  подданных;  в  поучении  содер-
жится прямой призыв изучать сочинения «древних», т. е. авторов-язычников. Также в остром
противоречии с идеями VII—VIII вв., когда физическое совершенство, здоровье плоти не име-
ли  никакой  ценности  сравнительно  с  состоянием  «духа»,  теперь  рекомендуется  сочетать  ду-
ховные добродетели с гимнастическими упражнениями и заботой о «телесной красоте». «Силу
тела чти и признавай,— говорит Василий,— если она украшена разумом... сила в сочетании с
безрассудством — это дерзость, в сочетании с разумом — мужество»

. Специальные акценты

в этом памятнике поставлены также на тезисе о необходимости миротворческой социальной
политики, дабы не роптали подвластные должностным лицам люди, а на руководящие долж-
ности назначались те, кто не толь-{72}ко не допускают сами, но и искореняют всяческую не-
справедливость. Преданность друзей при этом, по мысли автора, более надежна для василевса,
чем родственные узы.

Своеобразной иллюстрацией этих положений «Поучительных глав» могут служить два

факта: когда потребовалось сместить неугодного императору патриарха Трифона (правда, это
произошло уже при Романе I Лакапине в 931 г.), то оказалось достаточно широко распустить
слух о его малограмотности, чтобы скомпрометированный владыка отрекся от престола

; на-

влекший на себя гнев отца, Лев VI провел три года в заточении (Псамаф. хр. С. 99).

Льва VI, прозванного Мудрым, часто в литературе называют василевсом, который за-

вершил  строительство  средневековой  византийской  монархии,  имея  при  этом  в  виду,  прежде
всего, его законодательную деятельность. Собственные взгляды императора на место империи
в  современном  ему  мире, на назначение своей власти нашли достаточно  полное отражение  в
таких  его  сочинениях,  как  «Тактика»,  эпитафия  на  смерть  Василия I и  указы-новеллы.  Весь
стиль венценосного писателя, как и стиль правительственных канцелярий во время его правле-
ния, пронизан идеей величия, исключительности «дарованной ему богом» державы и его соб-
ственной  в  ней  роли.  С  этого  времени  церемониальная  торжественность  правительственных
распоряжений, глубокое убеждение в превосходстве самих ромеев над всеми иными народами,
в  идеальности  их  общественного  устройства,  в  могуществе  их  армии,  в  чистоте  и  в  величии
культуры  стали  неотъемлемой чертой  всей  государственной  пропаганды  и всей  официальной
историографии.

Уничтожая остатки городского самоуправления, Лев VI предельно четко сформулиро-

вал в своей 120-й новелле монархический принцип, заявив, что ни в куриях, ни в мнении синк-
лита он теперь не нуждается, поскольку отныне «обо всем печется сам император».

Трудно назвать имя какого-либо другого византийского императора, который испытал

бы больше личных унижений и обид, которые наносились ему либо прямо публично, либо же
предавались широкой гласности: отец неоднократно избивал его в кровь, три года продержал в
тюрьме, в церкви нищий фанатик избил его палкой, патриархи отказывались одобрить его тре-
тий и четвертый браки, не желали признавать законнорожденным его единственного сына, до-
пускать в алтарь, и «всемогущий» василевс валялся в ногах у владыки, жалуясь на судьбу и
моля о снисхождении. Тем интереснее собственное суждение Льва VI об императорском дос-

Чичуров И. С. Традиция и новаторство в политической мысли Византии конца IX в.: место «Поучительных

глав» Василия I в истории жанра // ВВ. 1986 Т. 47 С. 95—100.

Чичуров И. С. Традиция... С. 97—98.

Шангин М. А. Письма Арефы — новый источник о политических событиях в Византии 931—934 гг.//ВВ. 1947.

Т. 1. С. 237.

тоинстве и о важнейших добродетелях василевса. Сознание собственного величия у него бес-
спорно: желая низложить упорствующего его матримониальным планам патриарха Николая
Мистика, Лев VI — через доверенных людей — дал понять владыке, что он может быть обви-
нен в оскорблении императорского величия (не было страшнее обвинения в империи),— и Ни-
колай отступился, оставив престол (Псамаф. хр. С. 60—61).

И в то же самое время, в представлении Льва VI, он — верный и смиренный «сын ма-

тери-церкви»,  которую  чтит  более,  чем  собственных {73} родителей  (как  положено  и  всем
прочим  истинным  христианам),  которая,  помимо  всего  остального,  венчает  и  на  царство  (с
Феофила обряд коронования  василевса патриархом, а  также соправителя — с участием авто-
кратора,  стал  нормой)

. Но и самую эту важнейшую добродетель — благочестие — Лев VI

умел  использовать  для  давления  на  церковь.  Когда  Евфимий  отказался  принять  патриарший
сан, Лев VI заявил ему, что в таком случае он (василевс) забудет «страх божий» и в результате
этого  начнет  творить  «злые  дела»,  впадет  в  ересь,  будет  оставлен  господом,  погубит  себя  и
своих близких (Там же. С. 63). Трудно сомневаться в том, что преданность ортодоксии высту-
пает у Льва VI, как и у идеологов VII—VIII вв., в качестве основы всех прочих достоинств го-
сударя, и эта добродетель в его сознании не умаляет, а, напротив, служит повышению его ав-
торитета. Лев VI убежден в том, что связи императора и его державы нерасторжимы и являют-
ся единственной гарантией общего блага. Что же касается отношений с церковью (и в частно-
сти — с  патриархом),  то  император  избегает  точных  формулировок  о  пределах  компетенции
высшей  духовной  власти  (не  столько  разграничивая  власть  василевса  и  власть  патриарха,
сколько сближая их). Во всяком случае, Лев VI не проявил желания развивать те идеи, которые
были заложены в «Исагоге» Фотия и в «Поучительных главах» Василия I и которые означали
расширение  полномочий церковного владыки империи. И. С. Чичуров справедливо  замечает,
что реверансы василевса в сторону церкви (от которой он немало претерпел) не лишены дема-
гогии и лицемерия: как и его отец, Лев VI начал с детронизации старого патриарха, да и позже
не останавливался перед грубым насилием над патриархами и перед их смещением

. Именно

в связи с этими фактами и со своими конфликтами с церковью Лев VI усиленно подчеркивает
«миротворческую» миссию василевса в церкви, восхваляя за это и Василия I, трижды сменяв-
шего патриархов.

Новое в идеях Льва VI о царских добродетелях — черты «феодализации» сознания са-

модержца,  выразившиеся  в  утверждении  типично  средневековых  «рыцарских»  идеалов.  Сын
вышедшего из низов Василия I, Лев VI, хотя и с оговоркой о примате личных качеств над про-
исхождением и о предпочтительности основать «славный род», чем с рождения принадлежать
к  нему,  счел  необходимым  утверждать  фикцию  о  благородном  корне  своего  рода:  будто  бы
этот род восходит к армянской династии Аршакидов, а через них — к Артаксерксу (к персид-
ской  династии  Ахеменидов),  т.  е.  насчитывает  около  полутора  тысячелетий.  Подобные  идеи
еще  отсутствуют  в  «Поучительных  главах»  Василия  (в  главе  о  благородстве  он  имел  в  виду
совсем иное: телесную красоту и внешний вид царственной персоны). К сугубо «феодальному»
кругу  достоинств  принадлежит  и  возрождаемая  через  много  столетий  идея  (она  была  чужда
политической мысли империи с конца VI в.) воинских {74} доблестей государя — идея импе-
ратора-полководца (любопытно, что, пропагандируя ее, сам Лев VI ни разу не бывал на поле
боя, хотя усиленно занимался теорией военного дела как сугубо «кабинетный стратег»). Мили-
таризация общественной и социальной структуры империи выразилась и в том, что Лев VI де-
лит все общество, исходя из критерия отношения подданных к военной или к иной государст-
венной службе (на «стратиотов» и «управителей»), явно отдавая при этом предпочтение воен-
ным, благородных и состоятельных из которых он рекомендует выдвигать в полководцы.

Возрождает Лев VI значение и таких качеств императора, как искусство законодателя

(в этом деле василевс проявил особую активность) и строителя. С еще большей настойчиво-
стью подчеркивает император важность интеллектуальных качеств государя, его активности,

Острогорскиј Г. Автократор и самодержац. Прилог за историју владалачке титулатуре у Византији и у јужних

Словена // Глас Српске кральевске академије наука.1935. Т. 164. С. 144—160.

Чичуров И. С. Теория и практика византийской императорской пропаганды: поучение Василия I и эпитафия

Льва VI // ВВ. 1989. Т. 50 (в печати); Vogt А., Hausherr J. Oraison funebre de Basil I par son fils Léon VI le Sage//OC.
1932. Т. 26.

неустанных забот и трудов «на благо империи», а также готовности творить справедливость,
проявлять человеколюбие, защищать бедных

. При этом император в одной из новелл откро-

венно указал на социальные причины своей «заботы» о бедных: злоупотребления властью со
стороны динатов, писал он, увеличивают бедствия бедных и влекут за собой их восстания (PG.
Т. 107, Col. 680 D, 684C, 688A—C, 689C, 845C, 848D, 876 etc.).

Представления Льва VI о своей державе нашли ясное отражение в его военном трактате

— «Тактика». Империя изображается им как идеально организованное общество, воплощенное
единство христианского благочестия и основанной на справедливости императорской власти.
Василевс — «отец  подданных»,  награждающий  преданных  и  праведных  и  карающий  винов-
ных. В число начальствующих, исполнителей его воли он назначает лиц «благородных» — но
не  по  происхождению,  а  по  их  собственным  делам,  обладающих  разумом,  мужеством,  спра-
ведливостью и скромностью (т. е. подражающих в этом василевсу, как он сам, в свою очередь,
подражает богу) и доказавших свою праведность и преданность императору и отечеству. Тема
патриотизма  и  пропаганда  патриотических  идей — одна  из  главных  тем  «Тактики».  Лев VI
призывает стратигов неустанно внушать воинам мысль о величии империи, о счастье для них
как «воинов Христа» пролить кровь за родину и веру, за память павших, за братьев, томящихся
под игом неверных. Ромеи — угодный богу, избранный народ, призванный либо привести «к
богу» (цивилизовать)  язычников  и  иноверцев,  либо  отогнать  их  от  границ  империи.  Война  с
ними — священный долг ромеев, исполнять который они идут, молясь перед битвой о проще-
нии грехов и испрашивая у бога победу

. {75} Таким образом, возникшие и укрепившиеся в

VII—VIII вв., в особенности в эпоху иконоборчества, политические идеи получили у Льва VI
дальнейшее развитие. Он обращался не просто к армии, к воинам, а к вооруженному народу,
своим подданным и согражданам, проводя мысль об исконном единстве интересов государст-
ва, веры, василевса и избранного богом народа («ромеев»). Вместе с тем во внешнеполитиче-
ском плане система взглядов Льва VI — это программа наступления на окружающие империю
народы, апология защиты «законных» прав империи и их восстановления на путях «священной
войны», идея которой окрепла, несомненно, как ответ «ромеев» на «священную войну» против
них мусульманского мира.

Постепенно, однако, военная опасность со стороны арабов слабела. Центр тяжести

внешнеполитической  активности  империи  перемещался  в  Европу,  на  Балканы  и  в  Западное
Средиземноморье. Здесь ситуация была не столь однозначной: помимо врагов-мусульман (си-
цилийских и африканских арабов), империи противостояли единоверные болгары, принявшие
христианство от самой Византии и официально признанные ромеями в качестве своих духов-
ных  (младших) «родственников».  Справедливость  войны  с  ними,  пролития  «христианской
крови» требовала убедительного идеологического оправдания. И это оправдание было найде-
но: идеи Льва VI были развиты патриархом Николаем Мистиком в эпоху войн Византии с Бол-
гарией в конце IX — первой четверти Х в. (после смерти Льва VI в 912 г. и Александра, его
брата, в 913 г. Николай стал одним из главных регентов при малолетнем наследнике Льва Кон-
стантине VII Багрянородном). Мысль Мистика, неоднократно высказанная им в письмах к бол-
гарскому  государю Симеону, состояла  в том, что  «западные» (т. е. прежде  всего  балканские)
земли  принадлежат  «державе ромеев», что болгары узурпировали их, вопреки закону и спра-
ведливости временно отняли у империи; ныне же Симеон осмелился на еще более неслыхан-
ную дерзость — он поднял руку на божьего избранника и на божье царство, а поэтому он —
тиран и бунтовщик, который заслуживает самой суровой кары и может быть уничтожен, хотя и
является  единоверцем;  патриарх  много  писал  при  этом  о  благах  мира,  о  необходимости  пре-
кращения «братоубийственной войны», однако самый этот мир он мыслил как такое состояние

По этой проблеме см.: Вернадский Г. В. Византийские учения о власти царя и патриарха//Recueil ďétudes

dédiées à la mémoire de N. Р. Kondakov. Pr.. 1926; Ahrweiler H. ĽIdéologie... P. 33—34, 44, 116; Каждан А. П. Соци-
альный состав господствующего класса Византии XI—XII вв. М., 1974. С. 30 и след.; Г. Г. Идея верхов-
ной государственной власти. С. 52—53; Чичуров И. С. «Хронография» Феофана (IX в.) и ранневизантийская исто-
риографическая традиция (IV—VIII вв.). М., 1976: Он же. Теория...

Кучма В. В. Методы морально-политического воздействия на византийское войско по «Тактике» Льва//АДСВ.

1965. Вып. 3. С. 101—118; Он же. Командный состав и рядовые стратиоты в фемном войске Византии в конце IX—
Х вв. ВО. 1971. С. 86—97; Он же. «Тактика» Льва как исторический источник//ВВ. 1972. Т. 33. С. 75—87; Он же.
Античные традиции в развитии политической мысли ранней Византии: Автореф. дис. ... д-ра ист. наук. М., 1981.

отношений империи и Болгарии, при котором верховенство и приоритет власти василевса не
понесут ущерба (PG. Т. 111. Col. 48, 176).

Несомненно, вершиной официальной политической мысли в империи в Х в. является

система воззрений, изложенная Константином VII Багрянородным  в  своих  трудах  (или  напи-
санных под его редакцией). Это не только политическая доктрина и учение об императорской
власти — это также теория нравственных ценностей верноподданного византийца того време-
ни и катехизис его поведения. Из всех приписанных этому василевсу историографической тра-
дицией сочинений наиболее содержательным с указанной точки зрения является труд «О наро-
дах» (или  «Об  управлении  империей»).  Отметим  ниже,  однако,  лишь  то  новое,  что  отличает
воззрения Константина от изложенных выше взглядов его отца. В целом, как нам представля-
ется,  у  Константина  более  ясно  и  развернуто  трактуются  вопросы  о  происхождении  импера-
торской власти, о долге василевса и о месте империи в современном автору мире. Как и {76}
отец, не раз отчаявшийся в своих надеждах и сверх чаяния обретший высшую власть, Констан-
тин тем не менее утверждает тезис о наследственности власти в своем роду уже как порядок,
санкционированный  богом.  Конечно,  бог  «возводит  на  трон  василевсов  и  вручает  им  власть
надо всем», он же источник и самих добродетелей (совершенств) человека, но истинно достоин
власти тот, кто происходит из царского рода и с детства воспитан в царском дворце. Даже са-
мого наследника Константина — Романа — сам бог «исторг из материнского чрева» и предна-
значил царствовать, вручив власть «как лучшему из всех». Под защитой десницы бога импера-
тор  правит  «ради  истины», «в  согласии  с  законом  и  справедливостью», «как  раб  и  слуга  бо-
жий»,  имеющий  «страх  божий»,  который  гарантирует  от  совершения  недостойных  дел.  Если
же  василевс  забудет  «страх  божий»,  он  неизбежно  впадет  в  грехи,  превратится  в  деспота,  не
будет держаться установленных отцами обычаев — по проискам дьявола, совершит недостой-
ное и противное «божьим заповедям», станет ненавистным народу, синклиту и церкви, будет
недостоин называться христианином, лишен своего поста, подвергнут анафеме, и, в конце кон-
цов, убит как «общий враг» любым ромеем из «повелевающих» или «подчиненных».

Священный долг василевса — забота о всеобщем благе. Для этого, помимо названного

выше,  ему  более,  чем  любому  другому  в  его  царстве,  необходимо  знание,  чтобы  достойно
«править и руководить мировым кораблем», ибо невежество (как и небрежение и неопытность
василевсов) — причина многих бедствий и потерь империи, «умаления» и упадка ее дел. Неуч
не  имеет  перед  глазами  образцов  для  подражания,  творит  неподобающее,  отменяет  хорошо
установленное  его  предшественниками,  обнаруживает  неподготовленность  и  неспособность
противодействовать внезапной смене обстоятельств, вводит новшества. «Добру не ученый», не
изучивший  с  детства  ромейских  порядков  и  того,  как  они  сложились,  не  достигает  успехов,
знающий же василевс будет более желанным для своих подданных, почитаемым как мудрый
среди разумных и разумный среди мудрых. Нельзя ни на мгновение забывать, что император
среди своих приближенных — как «Христос среди апостолов» (De cer. I. Р. 638). В особенно-
сти, если он — «порфирородный», т. е. царственный ребенок с рождения.

Оговоримся вкратце, что убежденность, с которой Константин излагает теорию леги-

тимности наследственной власти (ею — этой идеей — пронизано и написанное им жизнеопи-
сание его деда Василия I, предназначенное для широких кругов подданных, а не только для
сына-наследника, как труд «Об управлении империей»)

, не избавляет его от сознания необ-

ходимости жестокой борьбы за утверждение этой теории на практике. В этой связи заслужива-
ли  бы  рассмотрения  вопросы  о  взглядах  ученых  византийцев  на  такие  институты  имперской
государственности,  как  обряд  коронования,  церемония  признания  императора  народом,  вой-
ском  и  синклитом,  соправительство  детей  и  соправительство  опекунов,  роль  временщиков-
паракимоменов и др., о чем, к сожалению, здесь сказать невозможно. {77}

Что касается места империи среди прочих стран и народов, то доктрина Константина

является выражением крайнего имперского эгоизма и сознания непререкаемого превосходства
всего «ромейского» над всем чужеземным. Представляется справедливой мысль Э. Арвейлер,
что амбиции и претензии Константина находили себе ограничение лишь в физическом, воору-
женном отпоре, который они встречали у соседних народов, что Константин, возрождая уни-

Об этом см.: Лихачева В. Д., Любарский Я. Н. Памятники искусства в «Жизнеописании Василия» Константина

Багрянородного//ВВ. 1981. Т. 42. С. 171—172.

версалистскую греко-римскую идею о праве «избранного народа» повелевать ойкуменой, вы-
ступает в роли sui generis апологета «ромейского расизма»

. Любопытно при этом, что едино-

мыслие и твердый порядок внутри империи Константин связывает с единоязычием, т. е. куль-
тура империи представляется ему прежде всего как грекоязычная — мысль, как будто ранее в
столь ясной форме не высказывавшаяся. «Ромейское устроение» он рассматривает как естест-
венное, божье, а потому — идеальное. Сам бог хранит империю, а ее столица находится под
особым покровительством богородицы. Империя не ведает раздробления власти, а потому не
знает  и  внутренних  раздоров  и  кровавой  анархии.  Невежественным  и  презренным  варварам
можно откровенно лгать, утверждая, что и сами инсигнии власти (короны и мантии), и грече-
ский  огонь  непосредственно  переданы  Константину  богом  через  ангела,  что  этот  император
решительно запретил вступать в родство с представителями правящих домов других стран (не-
христианских  и  христианских),  сделав  исключение  лишь  для  франков  как  происходящих  из
одного с ним рода. Преклонение и покорность иноплеменников перед империей изображаются
Константином  как  норма  в  международных  отношениях:  заключивший  с  нею  мир  обретает
безопасность  и  может  не  страшиться;  все  варварские  народы,  когда-либо  получившие  землю
для  поселения  (так  же  трактуются  и  те,  кто  поселился  самовольно),  платившие  империи
«пакт», а тем более — все те, кто принял от империи крещение («был цивилизован»), обязаны
ей повиноваться, быть ее «рабами».

Внешнеполитическая доктрина Константина VII послужила в качестве идеологическо-

го обоснования того наступления, в которое вскоре после смерти императора перешла империя
и  на  востоке,  и  на  западе.  Едва  за 10—12 лет  были  возвращены  Крит,  Месопотамия,  Сирия,
Северная Палестина, захвачена значительная часть Болгарии. Вторжения германского короля в
Италию, а затем (в 962 г.) коронация Оттона I в Риме папой в качестве императора «Римской
империи»  возродили  острые  споры  между  Византией  и  Западом  за  гегемонию  в  Европе,  за
право на «римское наследство». Сущность этих споров изложил Лиутпранд, епископ Кремоны,
бывший послом Оттона I к Никифору II Фоке в 968 г. и прибывший в Константинополь с пред-
ложением  брака  между  сыном  Оттона  Оттоном II и  одной  из  византийских  принцесс.  Ники-
фор II отказал примерно  из тех же (официально) соображений, из которых исходил Констан-
тин, не говоря уже о его неостывшем гневе в связи с коронацией Оттона I. Насколько можно
судить  по  описанию  Лиутпранда,  Никифор II и  его  приближенные  вновь  проводили  идею
«благородства» власти и самой империи как достояния лишь василевса {78} Константинополя,
так как Константин Великий перевел туда не только столицу, но и самих «благородных рим-
лян», воинов и сенаторов (перенес, как говорил Константин VII, самую власть, т. е. империю),
оставив в Риме за ненадобностью лишь рабов, незаконнорожденных и людей низкого состоя-
ния  (Liut. S. 167, 260—273). Средневековый  принцип  «благородства  крови» как  врожденного
преимущества при получении и употреблении власти постепенно пробивал себе дорогу и в Ви-
зантии, где долгое время господствовал принцип личных заслуг, определивший такое явление
в высших слоях общества, как «вертикальную социальную подвижность»

Вплоть до конца царствования Василия II Болгаробойцы византийская политическая

теория власти, сравнительно с временем Константина VII, не претерпела существенных изме-
нений, в особенности — в ее внешнеполитическом аспекте. Более того: именно Василий II был
наиболее  последовательным  ревнителем  и  проводником  на  деле  той  политической  позиции
универсализма  и  законности  прав  империи  на  господство  в  христианской  ойкумене,  которая
была  обоснована  Константином  Багрянородным.  Завершив  завоевание  и  подчинение  славян-
ских земель на Балканах, расширив владения империи на Востоке, Болгаробойца намеревался
перенести военные действия в Европу (в Италию), но не успел этого сделать. Но и во внутрен-
ней политике этот император проявил себя, по нашему мнению, как приверженец традицион-
ной политики. Устранив в 985 г. временщика паракимомена Василия Нофа, Василий II открыто
признался, что начиная с 976 г. фактически не имел власти, что все, чего хотел временщик, он
творил  произвольно  именем  василевса,  и  Василий II отменил  действия  всех  хрисовулов,  вы-

Ahrweiler H. ĽIdéologie... Р. 35—36; Eadem. Un discours inédit de Constantin VII Porphyrogénète // TM. 1967. Т. 2.

Р. 393 et suiv.

Г. Г. Византийское общество и государство в X—XI вв.: Проблемы истории одного столетия, 976—

1081 гг. М., 1977. С. 162—175. См. также указанную здесь литературу.

данных  до 985 г.,  законными  из  них  признавались  лишь  заново  утвержденные  василевсом
(Scyl. Р. 314; Jus. III. Р. 315—316). Столь разительное расхождение теории и практики засвиде-
тельствовано самим Василием II еще раз. Если до 985 г. император был еще молод и доверчив
и своеволие Нофа легко объяснимо, то обстановка была совершенно иной в 996 г.: власть гроз-
ного  императора  окрепла,  мятежники  были  разгромлены,  внешнеполитические  успехи  нарас-
тали, а Василий II тем не менее снова пишет в своей новелле о произволе магнатов и офици-
альных властей на местах (Jus. III. Р. 310—314). Василий II обвинял своих чиновников в нару-
шении законности, они, по-видимому, видели его вину в том же: младший современник импе-
ратора Михаил Пселл писал, что Василий II поступал деспотично и самовольно, не по писаным
законам  (Mich. Ps. I. Р. 19). И  это  было  серьезное  обвинение — вскоре  оно  станет  одним  из
важнейших политических аргументов в борьбе за престол.

Концепцию Константина VII о восстановлении «прав» империи на господство над на-

родами, некогда подвластными Римской державе, воспринял уже Никифор II Фока, заявивший
Лиутпранду: «Владычество  на  морях — мое».  Иоанн I Цимисхий  в 971 г.  подчинил  Северо-
Восточную Болгарию, населенную христианами (правда, это господство рухнуло в 976 г.). Но
наиболее упорно, как упоминалось, проводил в жизнь эту {79} теорию Василий II. Подчиняя
Болгарию, он демонстрировал и невиданную жестокость и неожиданное милосердие и снисхо-
дительность. Император исходил при этом из имперского, освященного церковью тезиса: жес-
токость необходима и оправданна в отношении бунтовщиков (так и смотрел Василий II на бол-
гар),  а  милость — естественна  в  отношении  покорившихся,  ставших  его  подданными.  Само-
стоятельное («идиоритмное», как говорил Константин VII) существование Болгарии противо-
речило «нормальному» положению дел, и вот теперь, заявлял Василий II, «не без крови, не без
трудов и пота, а благодаря многолетнему терпению и с божьей помощью эта страна дарована
нам  от  бога,  чья  благость  сопутствовала  нам,  дабы  соединить  под  одним  ярмом  разделен-
ное»

. Не успевая продолжить выполнение этой программы, василевс не пренебрегал ее

идейным предварительным обоснованием: даже выдав всего лишь сестру (отнюдь не родст-
венную правящему дому) Романа Аргира (будущего Романа III) за венецианского дожа, Васи-
лий II объявил население Венеции себе подвластным («народ, таким образом подчиненный»
(Scyl. Р. 343)).

Но уже при Василии II структура власти перестала отвечать новым общественным от-

ношениям,  и  это  противоречие  не  находило  решения:  государственный  аппарат,  подвергав-
шийся  лишь незначительным преобразованиям,  был  поражен  коррупцией, служил  скорее  ин-
тересам всесильной бюрократии, чем государства. Внутренний кризис выразился в ожесточен-
ной борьбе за власть между гражданской знатью и военной аристократией. Она началась еще
при Василии II и не утихала в течение столетия. XI век стал столетием переворотов. На пре-
столе сменилось 14 императоров. Такого не бывало в Византии ни до, ни после: даже в кризис-
ном VII в. трон занимали 10 государей. Разразилась «аномалия», как говорил историк Михаил
Атталиат, очевидная для всех. Проблема власти стала одним из самых острых вопросов жизни
общества. Ее обсуждали всюду в поисках причин катастрофы и выхода из нее. Положение усу-
гублялось жестокими поражениями от внешних врагов, опрокидывающими уже ставшие при-
вычными  в X—начале XI в.  представления  о  превосходстве  и  «богоизбранности»  империи,
столь наглядно, казалось бы, подкрепленные победоносными императорами — Никифором II
Фокой, Иоанном I Цимисхием и Василием II Болгаробойцей.

Соперничество двух главных политических сил в империи породило разнообразие (не-

бывалое для общественной мысли Византии более ранней эпохи) политических идей, также
остро противопоставленных друг другу. Разумеется, корни этих противоречий уходят в более
ранний период, но борьба за власть в XI в. обнажила глубину разногласий, заставила их четко
сформулировать.

Прежде всего изменилась трактовка сущности императорской власти и представления о

роли самого самодержца. Резко возросло внимание к самой личности василевса. Он — «пома-
занник божий», он — сам закон, но он также человек, и как таковой несовершенен. Его образ в
глазах современников все более «раздваивался» на идеал, который воплощает в себе высшие
добродетели и неограничен в своем волеизъявлении, и на конкретную личность, которая либо

Иванов Й. Български старини из Македония. С., 1970. С. 556.

соответствует идеалу и потому за-{80}служивает обожествления и преклонения, либо  ему не
соответствует  и  поэтому  неспособна  достойно  исполнять  возложенную  на  нее  миссию.  Уже
митрополит  Никеи  Феодор  писал  Константину VII, что  закон  выше,  чем  воля  василевса,  что
василевс, не восстанавливающий справедливость, есть тиран (Ер. byz. Р. 273). Изъяны в добро-
детелях, хотя и по-разному толкуемых враждующими группировками, в нравственном облике
императора, в его поведении даже в быту использовались оппозицией для диффамации венце-
носца  как  недостойного  власти.  Василевс,  писал  Кекавмен,— «земной  бог»,  но,  если  он  не
стремится к совершенству, забывает «страх божий», нарушая обязательные и для него нормы
нравственности, он вызывает ненависть и способен «погубить и разорить царство ромеев» (Ке-
кавм.  Введение.  С. 65—74). Совершивший  «смертный  грех»,  т.  е.  умертвивший  Романа III,
Михаил IV должен  был,  по  мнению  Скилицы,  не  обелять  себя  перед  богом  благочестивыми
дарениями церкви за счет государственной казны, а оставить трон (Scyl Р. 397—398). Цель им-
ператора — общее благо, заявлял Атталиат, каков государь — таковы и подданные, недостой-
ный государь не угоден богу, и мятеж против него законен: бог возвел на престол Никифора III
Вотаниата, избрав его орудием против Михаила VII Дуки, который и сам, и его потомки были
лишены власти «за предательство интересов ромеев» (Att. Р. 52—53, 197, 275, 280 etc.).

Пселл в своих рассуждениях особенно последовательно возрождает идею о посте главы

государства  как  магистрате,  должности,  служении  государственному  благу,  для  чего  необхо-
димы и ученость, и знание законов, и помощь компетентных приближенных, и «узда» (такой,
по Пселлу, должна быть роль синклита), так как василевсы — не только люди, но люди с особо
неустойчивой психикой (уж слишком много треволнений обрушивается на них), а потому не-
редко  неоправданно  жестоки,  безрассудны,  растерянны,  расточительны  либо  жалки  в  своих
низких  страстях  (Кекавм.  Введение.  С. 78—83). Философ  осмелился  даже  на  сопоставление
монархии и демократии как классических образцов управления государством и на вывод о не-
сомненных преимуществах демократии; но, поскольку демократия ныне невозможна, заявляет
Пселл, следует всемерно крепить монархию, направляя деятельность государя в должную сто-
рону (Mich. Ps. I. Р. 59, 98—102, 110, 117; II. Р. 35, 73, 84, 122). О демократии и аристократии
размышлял  и  Атталиат,  безусловно,  в  отличие  от  Пселла,  осудивший  демократию  как  «раз-
дробление власти среди многих» — источник беспорядка и смятения (Att. Р. 53).

От автора к автору, вслед за успехами и упрочением позиций военной аристократии

менялось и представление о главных добродетелях государя. Помимо благочестия, все больше
восторга вызывают два качества монарха: щедрость и мужество, причем мужество личное, в
бою, не только талант полководца, но искусство владения оружием, крепость и ловкость тела.
Образ государя обретал черты средневекового рыцаря.

По-прежнему не отвергалось «благородство, обретаемое в делах», в силу личных ка-

честв, но одновременно все более отчетливо звучала нота восхваления «знатного рода», благо-
родства по рождению, по крови, которое является залогом благородных дел, ибо наследуется
детьми. Мысль о благородстве как монопольной добродетели знати развивалась еще до кре-
стовых походов (т. е. отнюдь не под западным влиянием) {81} в среде именно военной аристо-
кратии. Широкое хождение в Малой Азии она получила, по-видимому, уже в начале XI в.;
именно она, по нашему мнению, а не идея демократизма рядовых воинов, как иногда полагают,
пронизывает и героический эпос о Дигенисе Акрите: во встрече с императором герой проявля-
ет себя не просто как дерзкий и смелый воин, а как равный в обращении к «первому среди рав-
ных».

Аристократизация господствующего класса находила исподволь проявление во всех

сферах  жизни,  обретала  характер  социальной  психологии  верхов,  вела  к  изживанию  «верти-
кальной  социальной  подвижности»,  обретала  значение  идейного  постулата  и  закреплялась  в
политической доктрине. С середины Х в. ушел в прошлое обычай «выбора невест» для наслед-
ника, с середины XI в. ни один выходец из низов уже не посягал на императорский трон — не-
знатный уже не мог стать центром сплочения сил оппозиции. Законовед Евстафий Ромей зая-
вил о недопустимости  выдачи  замуж дочери чиновного  лица  за  познавшего  некогда рабскую
участь, «ибо тогда была бы оскорблена знатность» (Jus. I. Р. 236). Уже Иоанн I сформировал
корпус привилегированных воинов — отряд «бессмертных», а при Алексее I Комнине он стал
комплектоваться исключительно из «архонтопулов» — детей погибших знатных военных. Ат-
талиат потратил немало сил и выдумки, чтобы возвести генеалогию Никифора III Вотаниата к

содержание .. 62 63 64 65 ..