содержание .. 61 62 63 64 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 63

ного общения с древними текстами и друг с другом. Тот же Михаил Пселл произвел настоя-
щий переворот не только тем, что думал, говорил и писал, но и тем, как он практиковал на гла-
зах многочисленных партнеров умственного общения жизнь ученого и мыслителя. Фотий тоже
был для своего времени мастером интеллектуальной коммуникации; но когда мы переходим от
него к Пселлу и к Италу, бросается в глаза подъем куда более светского типа культуры. Это не
значит, конечно, что новые мыслители безразличны к теологической проблематике; но для
Пселла она все же отступает на задний план перед победоносным натиском совершенно иных
интересов, а Итала, Евстратия Никейского, Сотириха Пантевгена приводит к рационалистским
ересям, типологически родственным тому, что мы видим в эту же эпоху на Западе, у ранних
схоластов вроде Абеляра. В состав византийской философской культуры входит нечто, прежде
в ней отсутствовавшее. Светские, «гуманистические» интересы никак не были чужды тому же
Фотию, которого враги недаром обвинили в неопаганизме; но модус, в котором осуществля-
лась связь этих интересов с богословскими и, шире, с мировоззрением и жизнью многоученого
патриарха, был принципиально иным.

Расцвет секуляризаторской тенденции в византийской философии XI—XIII вв.— необ-

ходимое звено историко-философского процесса. Без этого звена невозможен переход к твор-
честву Феодора Метохита и Никифора Хумна, к выступлению Никифора Григоры и его союз-
ников против паламизма, продолжившего мистическую линию Симеона Нового Богослова,
вообще к идейным конфликтам Палеологовской эпохи, вплоть до Гемиста Плифона. {58}

Политическая теория в Византии

с середины VII до начала XIII в.

Из  всей  совокупности  проявлений  общественной  жизни  Византийской  империи  наибольший
традиционализм  обнаружила  система  идеологических  представлений,  в  том  числе  политиче-
ская  теория,  или  теория  государственной  власти.  Сознательная,  целенаправленная  деятель-
ность правящей элиты империи, ее идеологов, политиков, аппарата светской власти и церкви
проявилась в этой сфере особенно отчетливо. Рухнули позднеантичные рабовладельческие по-
рядки, в муках, в условиях жесточайшего кризиса и варварских нашествий шел процесс фор-
мирования нового общественного строя, а между тем воззрения на происхождение, сущность и
цели государственной власти — и прежде всего власти императора — оставались неизменны-
ми, какими они сложились и обрели официальный характер в эпоху Юстиниана I. Как никогда
ранее, вплоть до середины VII в., застылые в своем величии идеалы божественного всемогуще-
го  императора,  повелителя  ойкумены,  и  священной,  единственной  империи,  воплощавшей
«царство божие» на земле, находились в разительном противоречии с реальной действительно-
стью.  Империя  напрягала  силы  в  борьбе  за  собственное  существование — пропагандистский
же аппарат продолжал утверждать доктрину, согласно которой император имел право на миро-
вое господство

Казалось бы, проследить развитие политической теории в Византии при таких обстоя-

тельствах,  особенно  на  протяжении  первых  двух  столетий  послеюстиниановой  эпохи,  невоз-
можно.  Однако  неподвижность  политической  теории  в  византийском  обществе  оказалась  ил-
люзорной. Современное византиноведение убедительно показало, во-первых, что политическая
мысль как любая  сфера  общественного сознания не могла не отразить глубоких перемен, со-
вершавшихся во всех областях жизни империи,— и отразила их вполне адекватно, во-вторых,
консервативные термины и формулы, в которые были традиционно облечены представления о
высшей компетенции, авторитете, власти, приобретали со временем новые оттенки, новое со-
держание.

Мало того, неизменные формулировки имперской доктрины и пышные титулы повели-

телей империи оказывались нередко мертвой буквой, не находя действенного проявления в

Удальцова З. В., Котельникова Л. А. Власть и авторитет в средние века // ВВ. 1986. Т. 47. С. 3—16.

политической практике. На это обстоятельство около 70 лет назад обращал внимание
П. В. Безобразов: {59} «При изучении византийского государственного строя необходимо от-
личать теорию от практики»,— писал он в своем очерке культуры империи

. Разумеется, в за-

дачи данной главы не входит рассмотрение проблемы соответствия и несоответствия полити-
ческой теории и политической практики в Византии в течение пяти с половиной столетий. Это
— особая большая тема. Наша цель — сосредоточить внимание на самой теории, попытавшись
при этом вскрыть, насколько это окажется возможным в небольшом очерке, те факторы, кото-
рые обусловили ее видоизменения, ее развитие.

Для последующего изложения целесообразно выделить пять периодов, в пределах ко-

торых развитие общественно-политической мысли обладало, как представляется, некоторыми
общими чертами. Эти периоды: со второй половины правления Ираклия (610—641) до начала
иконоборческой эпохи, от иконоборческой эпохи до середины IX в., с середины этого столетия
до второй половины Х в., с конца 50-х годов Х в. до воцарения династии Комнинов и, наконец,
от этого последнего рубежа до крушения империи в 1204 г. Предлагаемая периодизация не со-
всем совпадает с той, которую как этапы развития политической идеологии установила более
десяти лет назад Э. Арвейлер

Самой неотложной и самой тяжелой задачей государства в течение первого из назван-

ных  периодов  была  военная:  остановить  наступление  традиционного  врага,  Персии,  отразить
натиск аваров, славян и протоболгар в Европе и новую опасность в Азии — со стороны арабов.
Но решать эту задачу было невозможно, не мобилизуя все ресурсы сохранившихся у империи
земель, а следовательно — не упрочив на них власть Константинополя, так как во множестве
имперских провинций система власти была либо расстроена, либо парализована варварскими
нашествиями.  Ираклий — ценой  резкого  расширения  полномочий  правителей  провинций —
достиг  двуединой  цели:  восстановления  внутреннего  управления  и  усиления  военных  сил.
Авары  были  разгромлены,  затем  были  разбиты  персы,  переставшие  представлять  опасность
для  империи  (вскоре  Персия  была  завоевана  арабами).  И  в  титулатуре  повелителя  империи
вслед за этим появились два принципиальных новшества, свидетельствовавших о крупных из-
менениях в политической доктрине правящего класса империи. В документе от 629 г. Ираклий
впервые обозначил себя не «императором ромеев» (римлян), а титулом «василевс». К имени же
наследника  Ираклия,  также  Ираклия,  стал  прилагаться  эпитет  «новый  Константин»,  что,  по
всей вероятности, должно было указывать на воплощение в соправителе и сыне василевса доб-
родетелей идеального государя (Константина Великого).

Так имперские идеологи и политики преследовали цель подчеркнуть континуитет и не-

преходящее величие империи, начиная от ее основателя вплоть до ее нового, достойного своей
миссии повелителя. Впрочем, принятие Ираклием титула «василевс» по-разному расценивает-
ся в историографии. Согласно одному мнению, новый титул указывал на триумф Ираклия над
Персией — ее мощь отныне перешла к империи (ибо титул «василевс» использовали персид-
ские шахи), а также на признание {60} ведущей роли христианского востока

. Согласно дру-

гому, господствующему среди византинистов представлению, новый титул не находился ни в
какой зависимости от победы Ираклия над персами

. Косвенно он означал, скорее всего, при-

знание того факта, что в территориально сократившейся империи, потерявшей западные земли,
ведущая роль и в политике, и в культуре окончательно перешла к греческому этносу и греци-
зированным подданным на Ближнем Востоке.

Восстановление Ираклием эллинистической (а возможно — еще более древней) мест-

ной для Балкан и Малой Азии традиции можно расценить как сознательную апелляцию к пат-
риотическим чувствам населения (в основном — греческого) в ближайших к столице провин-
циях и в Европе и в Азии

. Подтверждением справедливости этой мысли является тот факт,

что именно при Ираклии греческий язык вытеснил в качестве официального латинский во всех

Безобразов П. В. Очерки византийской культуры. Пг., 1919. С. 55 и след.

Ahrweiler H. ĽIdéologie politique de ľEmpire byzantin. Р., 1975. Р. 9—147.

Ibid. P. 22—23.

Ostrogorsky G. Geschichte des Byzantinischen Staates. München, 1963. S. 89. Anm. 2; Zakythinos D. A.

Byzantinische Geschichte. 324—1071. Wien; Köln; Graz, 1979. S. 80.

Rosch G. ΟΝΟΜΑ ΒΑΣΙΛΕΙΑΣ. Studien zum offiziellen Gebrauch der Kaisertitel im spätantiker und

frühbyzantinischer Zeit. Wien, 1978. S. 101—107.

(кроме языка воинских команд) сферах жизни, прежде всего — в государственном делопроиз-
водстве. Правда, в новелле 629 г. титул «василевс» приведен еще не в той полной форме («ва-
силевс ромеев»), в какой он стал обычным с VIII столетия. Но вряд ли эта деталь может дать
основания для догадок о каком-либо  отказе  Ираклия  от позднеримской государственной тра-
диции: такому допущению противоречили бы и упомянутое наименование сына Ираклия в ка-
честве  «нового  Константина»,  и  непрерывное,  без  какой-либо  хронологической  цезуры,  обо-
значение  василевса  Ираклия  его  собственным  секретарем  Феофилактом  Симокаттой  (в  его
«Истории») и другими современниками как повелителя «ромеев», а его подданных — как «ро-
меев». Такого рода трактовка сущности императорской власти была, конечно, не лишена про-
тиворечий. Но исполненной противоречий была сама эпоха, как и деятельность самого Ирак-
лия,  тяготевшего  к  компромиссам,  особенно  в  идеологической,  религиозной  сфере.  Носителя
нового титула, основателя фемного строя Э. Арвейлер считает возможным сравнивать с Юсти-
нианом I как сторонника универсалистской идеи, организатора восточноримской реакции

Полагают, что этот император сделал следующий шаг на пути подчинения церкви свет-

ской власти. В эпоху варварских нашествий и «неустройства» в провинциях чрезвычайно воз-
росла власть епископов, являвшихся нередко носителями единственного авторитета в провин-
ции.  Но  Ираклию  удалось  существенно  повысить  значение  высшей  светской  власти  в  глазах
духовенства  и  простых  прихожан:  он  вернул  в  Иерусалим,  на  «гроб  господень»  плененный
персами  «священный  крест»,  он  сделал  попытку,  хотя  и  завершившуюся  неудачей,  подавить
«монофиситскую  ересь»  путем  компромиссной  (монофелитской)  реформы  церковных  догма-
тов

. Уже сохранение в его титулатуре указания на божественное {61} происхождение импе-

раторской власти (оно разумелось в словах «во Христе верный») предполагало, как полагают

право императора не только быть защитником и покровителем церкви, но и блюстителем «чис-
тоты» веры (ортодоксии)

. Акт коронации, при котором василевс получал венец из рук патри-

арха, должен был и связать государя тесными узами с церковью, и возвысить его власть в ду-
ховной сфере: василевс единственный из мирян получил право доступа в алтарь и в ряде слу-
чаев участвовал вместе со священниками в совершении литургии. Ираклий короновался и сам
(вслед за своим предшественником Фокой, первым из императоров подвергнувшимся этому
обряду) и короновал двух своих сыновей в качестве соправителей и наследников

. Это была

первая  четко  выраженная  попытка  утвердить  на  престоле  империи  собственную  династию,  и
попытка удалась на ближайшие восемьдесят лет. Мысль о василевсе как «божьем избраннике»
оказалась  амбивалентной: она могла  служить  обоснованию идеи  ненаследственности  высшей
власти (бог избирает лучшего, достойного за проявленные им добродетели), могла она истол-
ковываться и в пользу тезиса о законности наследственной власти (божья благодать лежит не
только  на  отце,  но  и  на  сыне,  тем  более,  что  сын  приобщен  к  ней — коронован — еще  при
жизни отца)

Усилия Ираклия утвердить свои новшества как находящиеся в согласии с теорией по-

литические акты не увенчались успехом: автократией «освободителя святой земли» были не-
довольны и фемные стратиги, и церковь, и столичная бюрократия. Его сын Ираклон (от второ-
го брака; Ираклий же «Новый Константин» умер в том же году, что и его отец) был свергнут
через полгода после смерти отца, а внук Констант II (сын «Нового Константина») должен был
публично одобрять действия синклита, сыгравшего при перевороте главную роль, как совер-

Ahrweller H. ĽIdéologie... P. 19 et suiv.

Olster D. Priest and Emperor in the Seventh Century//The 17th International Byzantine Congress. 1986. Abstracts of

short Papers. Wash., 1986. Р. 243—244.

Καραγιαννόπουλος ’Ι. ‛Η πολιτικη;` θεωρία τω;˜ν Βυζαντινω;˜ν//Βυζαντινά. 1970. Τ. 2. Σ. 37—61; Harkianakis St.

Die Stellung des Kaisers in der byzantinischen Geistigkeit, dogmatisch gesehen//ΒΥΖΑΝΤΙΝΑ. 1971. Τ. 3. S. 44—50.

Trojanos Sp. Die Sonderstellung des Kaisers im früh- und mittelbyzantinischen kirchlichen Prozess // ΒΥΖΑΝΤΙΝΑ.

1971. Τ. 3. S. 69—80; Petritakis ]. Μ. Interventions dynamiques de ľempereur de Byzance dans les affaires ecclésiastiques //
Ibid. P. 137—146.

Goschev I. Zur Frage der Kröningszeremonien und die Zeremonielle Jewandung der byzantinischen und der

bulgarischen Herrscher im Mittelalter//Bb. 1966. Τ. 2. S. 145—168; Острогорский Г. Эволюция византийского обряда
коронования// Византия, южные славяне, Древняя Русь и Западная Европа: Сб. статей в честь В. Н. Лазарева. М.,
1973. С. 35—37, 40.

Μισίου Δ. ‛Η πολιτικη;` σημασία τη;˜ς ο;’νοματοδοσίας τω;˜ν βυζαντινω;˜ν αυ;’τοκρατόρων//Βυζαντινά. 1983. Τ. 3.

Σ. 137—159.

шенные «с божьей помощью» против «беззакония», ради «благочестия», и просить синклити-
ков подавать ему советы и стоять на страже всеобщих интересов подданных

. Иначе говоря,

принцип наследственного самодержавия не опровергался, но на практике осуществлялся с
большим трудом.

Особенно острой при ближайших преемниках Ираклия была оппозиция главе империи

со стороны церкви, стремившейся утвердить свою {62} независимость от светской власти.
Внутриполитическая борьба достигла такого накала, что в 663 г. Констант II покинул Констан-
тинополь, намереваясь перенести столицу империи в Сиракузы, на Сицилию, что свидетельст-
вовало о потере ориентации и растерянности.

Файл byz63g.jpg

Христос между Константином IX Мономахом и императрицей Зоей.
Около середины XI в. Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в южной галерее.

Опираясь на подчиненное власти престола свободное крестьянство, Константин IV

(668—685) и Юстиниан II (685—695; 705—711) добились крупных успехов в борьбе с арабами
и  славянами.  Константина IV именовали  «спасителем  царства», «светильником  ортодоксии».
На VI Вселенском соборе, после торжественного подписания императором актов (681 г.), ана-
фемствовавших монофелитство, «отцы церкви» возглашали здравицу Константину IV, называя
его толкователем «сущности природы Христа», «новым Юстинианом», «сокрушителем ерети-
ков». Значитель-{63}ного успеха достиг Константин IV и в утверждении идеи наследственно-
сти власти. Преодолев сопротивление синклитиков и армии, он низложил и изгнал двух своих
братьев-соправителей,  коронованных  еще  Константом,  а  затем  короновал  своего  сына  Юсти-
ниана. Так был создан прецедент — в жизнь были проведены три новых принципа в вопросе о
престолонаследии:  во-первых,  предпочтительным  на  наследование  власти  объявлялось  право
старшего из сыновей предшественника; во-вторых, соправитель, кто бы им ни оказался, не мог
обладать реальной властью — вся ее полнота принадлежала автократору; в-третьих, в соправи-
тельстве  братьев  не  было  необходимости,  если  у  правящего  василевса  уже  имелся  сын-
наследник.  Но  это  был  лишь  прецедент:  вскоре  после  смерти  Константина IV разразилась
ожесточенная борьба за престол — он доставался и аристократам и выходцам из низов, в 711 г.
сын Константина Юстиниан II был свергнут и убит вместе со своим малолетним наследником.

Подобно тому как постепенно воссоздавался в ходе VII столетия громоздкий бюрокра-

тический аппарат центральной власти, вновь в жестокой борьбе утверждалось и право импера-
тора быть подлинно самодержцем на практике, а не только в теории. К 20-м годам VIII в. на
этом  пути  были  достигнуты  существенные  успехи,  но  до  полной  победы  было  еще  далеко.
Мощной  преградой  служили  три  силы,  влияние  которых  росло  одновременно  с  упрочением
власти  василевсов:  крупная  военная  аристократия  фем,  городская  знать  эмпориев  (торговых
портовых  центров)  и  церковь,  вытеснявшая  всякое  светское  знание,  владычествовавшая  над
умами,  проповедовавшая  аскетизм,  сеявшая  мистику  и  суеверия  и  претендовавшая  на  роль
единственного  наставника  и  руководителя  светского  повелителя  как  «сына  церкви»  и  «раба
Христа».

Все наиболее могущественные группировки императорам удалось подчинить с гораздо

большей эффективностью в течение следующего из выделенных выше периодов, который сов-
падает  в  основном  с  эпохой  иконоборчества.  Хотя  фонд  сохранившихся  источников  от  этого
периода  сравнительно  с  предшествующим  значительно  богаче,  задачу  осложняет  почти  ис-
ключительно  богословский  характер  большинства  памятников:  обе  враждующие  стороны
(иконоборцы  и  иконопочитатели),  преследуя  вполне  определенные  политические  цели,  вели
борьбу друг с другом под религиозными лозунгами — политические идеи почти неразличимы
в потоке богословских контроверз. И все-таки положение дел с источниками для VIII — сере-
дины IX в.  неизмеримо  лучше.  Первостепенное  значение  для  наших  целей  имеют  «Эклога»
Льва III, исторические сочинения Феофана Исповедника, патриарха Никифора, Георгия Мона-
ха,  Монемвасийская  хроника,  труды  патриарха  Фотия.  Все  они,  кроме  «Эклоги»,  написаны
представителями одной из враждующих сторон — иконопочитателями. Сознательное искаже-

Diehl Ch. Le Sénat et le peuple byzantin aux VII

siècle//Byz. 1924. Vol. 1. Ρ. 201 et suiv.

ние  образов  императоров-иконоборцев — исходная  позиция  авторов.  Более  отчетливо  также
отразились  в  их  взглядах  различия,  обусловленные  принадлежностью  к  разным  слоям  совре-
менного  им  византийского  общества

. Даже само умолчание о тех или иных событиях, по-

ступках василевсов или их до-{64}стоинствах приобретало социальный характер, становилось
«социальным умолчанием»

Как упоминалось, теория власти в империи как законченная доктрина сложилась в V—

VI вв. и в мало измененном виде жила тысячелетие. Ее важнейший атрибут — образ идеально-
го государя, в основе которого лежало учение Евсевия Кесарийского о добродетелях правителя
и так называемая «Речь Юстина», посвященная тому же сюжету

. При оценке деятельности

того или иного императора византийские авторы соотносили с этим идеальным образом (это
был, как правило, образ Константина Великого) конкретные черты и достоинства описывае-
мых ими правителей

. «Набор» добродетелей при этом оставался почти неизменным, хотя и

он  то  сужался,  то  расширялся;  главное  же  состояло  в  изменении  ценностного  соотношения
«добродетелей» — на первое место в качестве определяющей выступала то одна, то другая, в
зависимости от чего делался главный вывод — «приговор» (обвинительный или оправдатель-
ный). Кроме того, постепенно в византийской историографии сложилось неписаное правило —
при освещении политики государя хотя бы  коротко  сказать  о его отношении  к разным  соци-
альным  группировкам  (к  синклитам,  духовенству,  военным,  жителям  столицы)  и  к  тем  или
иным сторонам жизни империи (курс внешней политики, отношение к войне и миру, позиция в
налоговом вопросе и в расходовании средств казначейства, порядок назначения на должности
и присвоения почетных титулов и т. п.).

Этот (последний) способ выражения автором своих политических взглядов, конечно,

более  продуктивен  своей  конкретностью,  но  менее,  чем  первый,  дает  для  суждения  о  теории
власти, так как даже пристрастные, явно тенденциозные характеристики, состоящие из набора
«антидобродетелей», позволяют  лучше определить тот «политический идеал», которому при-
надлежат симпатии автора. Перед византийскими писателями стояла при оценке деятельности
императоров-иконоборцев весьма трудная и деликатная задача: она состояла, с одной стороны,
в безусловном изображении «осквернителей священных икон и мощей» и «гонителей ангель-
ского чина» (монашества) как «богоненавистных тиранов», а с другой — в объяснении их ус-
пехов в борьбе с язычниками-болгарами и с мусульманами-арабами, их бесспорных достиже-
ний в упорядочении судопроизводства, в налаживании торговли, в организации военных сил и
т. п. Ведь не подлежал сомнению тезис о том, что на престол вступают «по милости божией», и
успехи или неудачи определяются в конечном итоге «предопределением свыше». Как эти ус-
пехи  иконоборцев  объяснить,  избежав  при  этом  отмеченное  неразрешимое  противоречие?
Возникало  сомнение:  если  император  и  империя  состав-{65}ляют  нерасторжимое  единство,
установленное самим богом, то не достигнуто ли «благо» империи благодаря «благости» васи-
левса?

Однако, прежде чем обратиться к позиции в этом вопросе Феофана, Никифора и Фотия,

следует остановиться на том, как сами императоры-иконоборцы формулировали свои полити-
ческие идеалы. В ходе занявшей более столетия иконоборческой эпохи была вновь — главным
образом  благодаря  опоре  на  свободное  налогообязанное  и  военнообязанное  крестьянство —
упрочена  центральная  власть,  высоко  поднят  авторитет  императора,  возрожден  культ  «свя-
щенной особы государя» (отныне он не только «раб Христа», но и «иерей»), разгромлена оппо-
зиция городской знати в столице и эмпориях, обеспечена послушность фемной аристократии,
окончательно  подчинена  церковь,  в  ее  тесном  союзе  с  государством  главенство  навсегда  ут-

Tinnefeld F. H. Kategorien der Kaiserkritik in der byzantinischen Historiographie von Prokop bis Niketas Choniates.

München, 1971. S. 19 f.

Досталова Р. Византийская историография (характер и формы) //ВВ. 1982. Т. 43. С. 28.

Курбатов Г. Л. Политическая теория в Византии. Идеология императорской власти и аристократическая оп-

позиция // Культура Византии. IV — первая половина VII в. М., 1984. С. 98—118.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана в ранневизантийской историографической традиции (IV—

начало IX в.)//Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1981 год. М., 1983. С.
64—138.

Tinnefeld F. Н. Ор. cit. S. 59—66. См. также: Рец. на эту книгу И. С. Чичурова (ВВ. 1973. Т. 35.

С. 256—259).

вердилось за светской властью. Система внутриполитических мероприятий обеспечила внеш-
неполитические успехи, а победы над внешними врагами, в свою очередь, содействовали вы-
полнению императорами-иконоборцами их изложенной выше политической программы

Издание «Эклоги» (726 г.) Львом III предшествовало официальному провозглашению

иконоборческого  курса  правительства (730 г.)  и, несомненно,  способствовало  росту  популяр-
ности императора (Э. Введение. С. 5—38). На этот результат явно рассчитаны введение к это-
му законодательному памятнику, его основные положения, самый тон изложения норм права:
император  обращался  к  широким  массам  населения  империи,  к  крестьянам,  воинам  фемных
ополчений,  трудовым  слоям горожан — он  считался  даже  с  их  невежеством и суевериями  (а
может быть,— и разделял их), предписывая казнить колдунов и знахарей, общающихся с «де-
монами» с коварными целями.

Главными мы считаем следующие политические идеи «Эклоги»: возбуждение и поощ-

рение духа государственно-религиозного патриотизма: раб, причинивший врагам вред, нахо-
дясь у них в плену, тотчас после бегства от них обретал свободу; воинам в случае победы га-
рантировалась доля добычи; и напротив: перебежчики к врагу подлежали казни, отрекшиеся в
плену от христианства, передавались во власть церкви по их возвращении; обеспечивались ин-
тересы крестьян-ополченцев: суровыми карами наказывались крадущие их имущество во вре-
мя похода, их храбрость в бою подлежала награде в первую очередь; устанавливалась справед-
ливость и равенство перед судом между богатыми и бедными, малыми и большими — для со-
блюдения мира, совпадения слова и дела, ликвидации беззакония и взяточничества. Здесь же
провозглашается осуществление принципа человеколюбия при управлении «вверенным импе-
ратору богом» народом; беспощадное преследование злоумышляющих против василевса, пре-
дание их казни «как намеревающихся разрушить все».

Э. Арвейлер, оценивая эту программу, считает возможным расценивать ее как наце-

ленную  на  создание  «национальной  солидарности» (при  решительном  отказе  от  навязчивой
универсалистской греко-римской {66} идеи, с которой еще носилась элита византийского об-
щества)  путем  защиты  бедных  и  угнетенных,  милитаризации  деревни  и  города,  соединения
патриотизма  «национального»  и  христианского — ради  спасения  родины  от  сильного  врага-
иноверца, в первую очередь от арабов. Иконоборчество, по мнению французского ученого,—
внешнее  выражение  глубинных  перемен,  но  его  существо — «национализм»,  порожденный
арабской  опасностью,—  с  ее  отражением  закончилось  и  иконоборчество

. М. Я. Сюзюмов

полагал, что иконоборчество родилось в народных массах, ненавидевших корыстолюбивое мо-
нашество и богатую церковь и самую столицу империи, откуда исходило угнетение и неспра-
ведливость

. Императоры-иконоборцы сумели лишь «сорганизовать» эти настроения народа,

направив их в нужное для себя русло. По нашему мнению, оба исследователя правы по-своему
при оценке не лишенной демагогии (как мы думаем) тактики василевсов-иконоборцев в отно-
шении народных масс. В кризисной ситуации, стремясь упрочить классовое господство феода-
лизирующейся знати внутри империи и спасти государство от натиска внешнего врага, Лев III,
а затем Константин V стояли перед необходимостью эффективной и полной мобилизации всех
сил  страны.  Однако  для  этого  был  необходим  идейно-политический  и  пропагандистский  акт
поистине  всеимперского  значения,  понятный  самым  широким  слоям  населения.  Он  должен
был  послужить  средством  сплочения  сил  вокруг  престола  и  средством  выявления  всех  враж-
дебных императору (а следовательно,— и «отечеству», находящемуся в опасности) группиро-
вок. Вопрос был поставлен кардинально: кто за императора и империю, тот против икон; кто за
иконы — тот против императора и империи. Трудно указать для тех условий какую-либо иную
идею,  отвечавшую  духу  времени  и  одновременно  не  оставившую  равнодушным  решительно
никого в этнически пестрой империи, чем иконоборчество. Оно стало всеобщим средством и
размежевания и сплочения всех сил страны.

Вернемся к хронистам — современникам событий. Каким образом они решали упомя-

нутую выше тяжелую альтернативу? Во-первых, как отметила Р. Досталова, ни Феофан, ни тем

Липшиц Е. Э. Очерки истории византийского общества и культуры: (VIII—первая половина IX в.). М.; Л.,

1961. С. 170—212, 229—251.

Ahrweiler H. ĽIdéologie... P. 25—36.

Сюзюмов М. Я. Первый период иконоборчества // История Византии. М., 1967. Т. 2. С. 52.

более отличавшийся большей «дипломатичностью» Никифор не придерживались в отношении
иконоборцев однозначно-примитивной позиции полного очернительства: успехи Льва III и
Константина V они излагают сравнительно объективно

. Что же касается причин совершения

благих  дел  «нечестивыми  василевсами»,  то  упомянутые  авторы  прибегали  здесь  к  арсеналу
изощренной  в  догматических  словопрениях  христианской  схоластики. «Рука  божья»  может,
полагали  они,  вершить  добро  и  посредством  деяний  безбожников.  Император — безусловно,
«помазанник  божий»,  и  в  этом  смысле  василевсы-иконоборцы  также  «избранники  бога»,  но
сделал он это в наказание за грехи христиан — подданных империи. Правда, Лев III не сразу
стал иконоборцем, а лишь через 10—12 лет после воцарения. Но все дело в том, что обряд ко-
ронования очищал василевса {67} от всех совершенных им ранее грехов, но не являлся препят-
ствием к совершению грехов новых. К тому же по учению церкви человек обладал свободной
волей,  и  при  всей  предопределенности  его  судеб  он  мог  усугублять  и  отягчать  «свои  грехи»
либо же умалять и смягчать их тяжесть, проявляя свою волю.

Эти общие положения не избавляли Феофана от необходимости соотнести традицион-

ные добродетели идеального государя с конкретными достоинствами императоров, о которых
он ведет рассказ. Характерно, что в этот период крайнего упадка культуры, полного господства
церкви в духовной сфере, широкого распространения мистики и суеверий из числа добродете-
лей государя исчезла такая, как образованность, знание законов и науки управления,— добро-
детель, которая в V—VI столетиях признавалась непременным качеством главы государства; в
тени оказалась и такая его добродетель, как воинская доблесть, мужество. Главенствующая
роль приписывалась теперь благочестию, религиозному рвению, любви к богу, сочетаемой, как
сказано в «Эклоге», со «страхом божиим»; Никифор I потому и потерпел поражение и погиб в
Болгарии, полагает Феофан, что осмелился приписать предшествовавшую победу не «воле
господней», а действиям своего сына Ставракия. Ортодоксия обретала ярко выраженный поли-
тический характер

Подобного рода идеи развивали Иоанн Дамаскин и Феодор Студит, два главных идео-

лога  иконопочитания.  У  последнего  эта  позиция  нашла  отражение  в  конкретно  сформулиро-
ванном  политическом  тезисе,  который  представлял  собой,  в  сущности,  возрождение  церков-
ных  теорий IV—V вв.:  от  тезиса  о  благочестии  и  покорности  «духовной  матери-церкви»  он
прямо  переходил  к  идее  подчинения  второстепенной  власти  (светской) — власти  церковной
как высшей, ибо в самом обществе стало общепризнанным постулатом «господство духа над
телом»

Усилился акцент и на миротворческой роли василевса как одной из его высших добро-

детелей — эта идея подчеркнута и во введении к «Эклоге»: пресечь беззакония и деяния греш-
ников необходимо, «чтобы установилось у нас мирное царствование и прочное правление бы-
ло благоустроенным» (Е. s. 162). Для Феофана почти кощунственным казалось самонадеянное
заявление Никифора I, что никто из императоров до него не заботился о благе империи и не
умел по-настоящему управлять государственным кораблем. И Феофан развенчивает мероприя-
тия василевса в сфере налогообложения и комплектования армии как серию «злодеяний»
(κάκοσεις), противных и богу и людям (Theoph. Р. 486—587).

Как известно, иконоборчество привело к разрыву империи с папством, обретшим как

раз в эту эпоху (в 756 г.) покровительство Франкского королевства и превратившимся, помимо
прочего, в светское государство. Эти события, а в особенности последовавшая в 800 г. корона-
ция папой в {68} Риме Карла Великого в качестве императора поставили перед византийскими

Файлы byz69_1g.jpg и byz69_2g.jpg

Император Никифор III Вотаниат и его жена Мария.
Ок. 1078. Константинополь. Деталь миниатюры
рукописи гомилии Иоанна Златоуста.

Досталова Р. Указ. соч. С. 26.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 72 и след. Ср.: Г. Г. Идея верховной государст-

венной власти в Византии и Древней Руси домонгольского периода//Славянские культуры и Балканы. С., 1978. Т. 1:
IX—XVII вв. С. 50—56.

Hunger H. Reich der Heuen Mitte. Graz; Wien; Köln, 1965. S. 22 ff., 119 ff.; Idem. Die hochsprachliche profane

Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. I. S. 218—234.

Париж. Национальная библиотека, гр. 79.

идеологами и политиками ряд трудных вопросов в области теории о единственном «Римском
царстве» и в сфере престижа. Константинопольский двор решительно отказался признать но-
вый титул Карла как незаконный. Выдвинутый Карлом проект династического брака, который
привел бы к восстановлению единой империи (правда, под эгидой франкского государя) был
провален константинопольскими синклитиками. Некоторые историки полагают даже (впрочем,
их мысль весьма спорна), что лишь в это время в качестве реакции на коронацию Карла — ста-
ло официально обязательным добавление к титулу «василевс» слова «ромеев» (т. е. если Карл
и является императором, то все-таки не римского, а франкского царства)

. Уступая настоянию

Феодора Студита и рас-{69}считывая на поддержку Запада в борьбе с Болгарией, разгромив-
шей византийское войско в 811 г., Михаил I признал императорский титул Карла (разумеется,
как императора франков). Непримиримый иконопочитатель, тот же самый Феодор Студит вы-
двинул идею прекращения борьбы вокруг икон в 823 г., за двадцать лет до официального вос-
становления иконопочитания. Правда, в этот период иконоборчество уже шло на убыль. Его
главные цели были достигнуты. Опасность грозила теперь с другой стороны: в Малой Азии
ширилось движение павликиан, Константинополь был осажден армией мятежника Фомы Сла-
вянина, в которой было множество крестьян, недовольных социальной политикой двора. Фео-
дор заявил в то время, что продолжение споров гибельно (они порождают смуты), что «пришла
пора единомыслия» (PG. Т. 99. Col. 1412). Именно в этой, классовой оценке положения дел и
заключались причины «миролюбия» фанатичного приверженца иконопочитания.

Оно было восстановлено в 843 г., но иконоборчество оставило, несомненно, глубокий

след не только в общественной, но и в культурной жизни империи, в том числе — в области
политической мысли. Критика императоров-иконоборцев, ставшая непременной обязанностью
каждого хрониста после 843 г., была постепенно перенесена и на прочих императоров: уже у
Феофана получил четкое выражение метод противопоставления и сопоставления идеала и кон-
кретного образа, «божьего избранника» и личности.

В эпоху иконоборчества сложились две главные группировки господствующего класса

империи: провинциальная землевладельческая (по преимуществу военная) аристократия и чи-
новная (в первую очередь столичная) бюрократия, осознавшая угрозу своему безраздельному
господству со стороны усиливавшейся фемной знати. При всем разнообразии политических
идей 2-й половины IX—XII вв. большинство византийских авторов этого времени являлись в
целом выразителями интересов одной из этих двух группировок. Именно в период иконобор-
чества представителям всех борющихся в империи за власть сил стала очевидной роль столицы
как важнейшего, а зачастую решающего фактора победы

. В конце VII — начале VIII в. такая

неприступная твердыня, как Константинополь, многократно и относительно легко оказывалась
в руках узурпаторов, поскольку влияние димов падало, а массы горожан столицы не проявляли
острой заинтересованности в исходе борьбы претендентов за высшую власть. С середины VIII
в. положение резко изменилось: был возрожден не только в теории, но и на практике статус
столицы-наследницы привилегий древнего Рима. М. Я. Сюзюмов расценивал как ошибку указ
Константина V, обязавшего крестьян продавать хлеб государству по сниженным ценам и обес-
печившего его дешевизну на столичном рынке: по мнению советского ученого, эта политика
подрывала социальный базис иконоборцев, так как озлобляла против них свободное крестьян-
ство

. Но ошибка ли это? Мы полагаем, что императору было крайне важно привлечь на свою

сторону массы горожан столицы,— и он, идя на этот шаг, сознавал и его возможные отрица-
тель-{70}ные последствия. Доказательством того, что подобная политика объективно служила
интересам самодержавия, является тот факт, что ее последовательно придерживались и бли-
жайшие преемники Константина V и все императоры Македонской династии (центральная

Rösch G. Ор. cit. S. 107 f. Ср.: Tsirpanlis С. N. Byzantine Reactions to the Coronation of Charlemagne (780—

813)//Byz. 1974. Т. 6. Р. 347—360; Beck H. G. Das Byzantinische Jahrtausend. München, 1978; Obolensky D. The
Byzantine Commonwealth. Eastern Europe, 500—1453. L., 1982. Р. 113 f.; Winkelmann F. Staat und Ideologie beim
Übergang von der Spätantike zum byzantinischen Feudalismus//Besonderheiten der byzantinischen Feudalentwicklung. Eine
Sammlung von Beiträgen zu den frühen Jahrhunderten/Hrsg. H. Köpstein. В., 1983. S. 77—84.

Dagron G. Naissance ďune capitale: Constantinople et ses institutions de 330 à 451. Р., 1974. Р. 544.

Сюзюмов М. Я. Указ. соч. С. 60.

содержание .. 61 62 63 64 ..