содержание .. 64 65 66 67 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 66

другая, по имени Феодора. Дав сыну золотое яблоко, мать повелела отдать его той, которая ему
понравится. Император Феофил, очарованный красотой Икасии, воскликнул: „Зло произошло
от женщины!“ Икасия, немного смутившись, ответила: ,,Но и все наилучшее исходит от жен-
щины“. Эти слова поразили Феофила в самое сердце, и он отпустил Икасию, яблоко же отдал
Феодоре...» (Sym. Mag. 624. 17—625. 4/Georg. Cont. 789. 18—790. 10; См. пер.: Памятники.
С. 68).

Подобные живые сценки, наполняющие историческое пространство хроники, пред-

ставляют собой диалоги, споры, часто эмоционально окрашенные речи или восклицания, в ко-
торых  отражаются и  существенные  черты мировоззрения  автора: «Как-то  раз, когда  какой-то
корабль проходил мимо Вуколеона, император (Феофил) спросил, чей это корабль, и услыхав,
что  он  принадлежит  императрице,  воскликнул: „О,  горе  мне,  я  становлюсь  жалким  купцом,
если это корабль моей супруги!“ Отослав корабль, он повелел сжечь его вместе со всеми това-
рами»  (Sym. Mag. 628. 3—7). Показательна  негативная  оценка  торговой  деятельности,  пред-
ставление о несовместимости с ней аристократического образа жизни и поведения.

Хронист не боится сопоставления противоположных версий и оценок описываемых со-

бытий. Ему не чуждо и понимание противоречивости человеческого поведения, неоднозначно-
сти поступка и замысла: «Притворяясь внешне справедливым, Феофил оскорблял веру и бла-
гочестие больше, нежели его предшественники на троне» (Sym. Mag. 627. 17— 19; Georg. Cont.
793. 15—16). Художественно-избирательная ткань хроники несомненно ярче лаконичной ин-
формации Георгия Монаха.

Особо следует сказать о значении хроники Логофета для древнеславянского летописа-

ния, так как славянские переводы хроники получили широкое распространение в славянской
книжности и пользовались большой популярностью в Болгарии, Сербии, Древней Руси

2. ИСТОРИОГРАФИЯ ЭПОХИ «ВИЗАНТИЙСКОГО ЭНЦИКЛОПЕДИЗМА»

Вторая половина IX—Х вв.— особая веха в историко-культурном развитии Византии. Эта эпо-
ха, не случайно в научной литературе получившая название периода «византийского энцикло-
педизма», была отмечена новым подъемом образования, культуры, литературного творчества,
духовной жизни.

Большинство памятников исторической мысли Х в. так или иначе связано с именем

Константина VII Багрянородного (905—959), вен-{95}чанного на царство в 907 г., номинально
ставшего государем в 913 г., но подлинно самостоятельным правителем ставшего лишь в 945 г.
В  одних  случаях  император  был  вдохновителем  и  инициатором  исторических  сочинений,  в
других,  вероятно,  редактором,  наконец,  в  третьих  Константин  выступает  как  автор.  Фигура
просвещенного  монарха,  каким  традиционно  представляется  Константин,  во  многом  опреде-
лила  характер  и  особенности  «македонской  эпохи».  Василевс  покровительствовал  Магнавр-
ской школе (университету), задумал и осуществил ряд проектов энциклопедического характе-
ра,  систематизирующих  знания  в  области  права («Василики»),  лексики  языка («Суда»),  сель-
скохозяйственного  опыта («Геопоники»),  военных  знаний  (различные  «Тактики»),  житийной
литературы («Менологий» Симеона Метафраста).

Файл byz96g.jpg

Император Александр, 912.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в северной галерее.

Наиболее объемным трудом историографического характера, связанным с именем Кон-

стантина, стали сборники эксцерптов из античных и ранневизантийских памятников, объеди-
ненные тематически в 53 раздела и представляющие собой не только литературно-
антикварный интерес, но и практическую значимость. До нас дошли лишь немногие эксцерпты
— «О посольствах», «О добродетели и пороке», «О заговорах против василевсов», «О полко-
водческом искусстве». В них использован богатый историографический материал, причем ряд

Sreznevskij V. I. Slavjanskij perevod chroniki Simeona Logofeta // Intr. by G. Ostrogorsky; pref. by I. Dujčev. L.,

1971; Sorlin I. La diffusion et la transmission de la littérature chronographique byzantine en Russie prémongole du XI

XIII

siècle//TM. 1973. Т. 5. Р. 385—408.

исторических текстов (сочинения Евнапия, Приска, Малха, Петра Патрикия, Менандра Про-
тиктора) известны лишь благодаря компендиуму Константина Багрянородного. Не только ис-
торико-военные или историко-дипломатические проблемы, но и вопросы идеологии и морали
решаются с помощью текстов памятников исторической мысли («История» Диона Кассия за-
нимает значительную часть сборника «О добродетели и пороке»).

Такой же характер — отчасти справочно-энциклопедический, отчасти познавательно-

дидактический — носят  и  три  основных  сочинения  Константина  Багрянородного,  известные
под  условными  названиями  «Об  управлении  государством», «О  церемониях  византийского
двора» и «О фемах». Каждый из этих трактатов, не являясь непосредственно ни хроникой, ни
исторической монографией, основан на историческом ма-{96}териале, отчасти почерпнутом из
древних  источников,  отчасти  отражавшем  результаты  политической  практики  времени  Кон-
стантина и его предшественников.

Файл byz97g.jpg

Император Юстиниан.
Вторая половина Х в.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в южном вестибюле.

Первое произведение, написанное в 948—952 гг. и адресованное сыну императора —

Роману, дает практические наставления по внешнеполитическим вопросам, приводит сведения
о «варварских» народах, с которыми Византия имела те или иные контакты,— о печенегах, ха-
зарах, русских, болгарах, венграх и др.; трактат содержит ряд историко-географических и этно-
графических  экскурсов — об  арабах,  об  Испании,  Италии,  Далмации,  о  хорватах  и  сербах,  о
Северном  Причерноморье  и  Кавказе. «Об управлении государством» не  было  произведением
для  широкой  публики:  политические  рекомендации  будущему  императору  не  предназначены
для публичного оглашения. Трактат и дошел в единственном списке, изготовленном, вероятно,
с оригинала в 1059—1081 гг. по заказу кесаря Иоанна Дуки (брата императора Константина Х
Дуки), т. е. в тот период произведение не покидало придворных кругов. На него нет ссылок ни
у современников, ни у более поздних авторов.

В произведении, обычно называемом «О церемониях византийского двора», доско-

нально расписана режиссура праздничных церемоний и приемов, в частности иностранных
посольств,— в соответствии с рангом приезжающих. Исторический материал касается в ос-
новном правления Льва I, Анастасия I, Юстина I и Юстиниана I.

В прооймионе автор пишет об историографической значимости своего произведения

(De cer. I. 4, 2—7). Весь  рассказ  основан  на  собственных  авторских  наблюдениях,  а  события
прошлого описываются по литературным произведениям и, возможно, архивным документам.
Сам Константин так формулирует принципы своей работы: «... мы решили все то, что самими
нами видено и в наши дни принято, тщательно выбрать из множества источников и предста-
вить для удобного обозрения в этом труде тем, кто будет жить после нас; мы покажем забытые
обычаи наших отцов, и, подобно цветам, которые мы собираем на лугах, мы при-{97}бавим их
к  царской  пышности  для  ее  чистого  благолепия» (Ibid. I. 4. 15—21; См.  пер.:  Памятники.
С. 76—77). В  произведении встречаются, однако, и вставки  более позднего  времени: подроб-
ный  рассказ  о  государственном  перевороте 963 г.,  выдержанный  в  благоприятных  для  Ники-
фора Фоки тонах, мог быть составлен уже после убийства Никифора в 969 г. на основе рекон-
струируемого памятника Х в.—так называемой «Истории Фок», послужившей источником для
целого ряда исторических сочинений (Продолжатель Феофана, Лев Диакон, Иоанн Скилица и
др.,— см. ниже).

В большей степени архаически-классификаторскими чертами отмечен трактат «О фе-

мах», где на основании более древних памятников рассматривается происхождение византий-
ских административно-территориальных округов. Наряду с данными, уходящими в далекое
прошлое и лишенными актуального значения, в произведении встречаются и сведения, совре-
менные эпохе его составления.

Для всех памятников этого периода характерно перечисление, каталог как форма пове-

ствования. В частности, даже портрет исторического героя складывается из отдельных черт, а

экфраза создается инвентарным набором перечисляемых деталей. Эмоциональный образ, оду-
хотворение природы — это будет уже завоевание следующего, XI в.

Если в рассмотренных экциклопедических компендиумах лишь привлекаются истори-

ческие материалы, то так называемая хроника Продолжателя Феофана — уже собственно па-
мятник исторической мысли, связанный с именем Константина Багрянородного. В начале тек-
ста говорится о подготовке этого труда во время правления этого императора, по его повеле-
нию и даже при его непосредственном участии; временем создания хроники считается период
самостоятельного правления Константина (945—959), возможно, около 950 г.

Это произве-

дение формировалось в иных, по сравнению с IX в., условиях, и, хотя непосредственно примы-
кает к «Хронографии» Феофана (охватывает в целом период с 813 до 961 г., обрываясь на се-
редине фразы), отличается  от  предшествующих  ему сочинений  как  по идейной  направленно-
сти, так и по методам освоения исторического материала и по уровню историзма. Можно гово-
рить и об элементах исторической критики в этом труде,— это редкость даже для современной
Продолжателю  литературы:  приводятся  противоречивые  версии  одного  и  того  же  события,
различные оценки поведения того или иного героя (сражение при Версиникии 22 июня 813 г.,
рассказы  о  Фоме  Славянине).  Автор  пытается  раскрыть  причинно-следственную  связь  собы-
тий:  например,  нападение  испанских  арабов  на  Крит  связывается  с  перенаселением  в  самой
беднеющей Испании, с недостатком жизненных средств. Он сам заявляет о намерении «вскры-
вать причины деяний» (Theoph. Cont. 167. 17—19).

В прооймионе хронист определяет и композиционно-тематическую» структуру труда,

намереваясь следовать монографическому принципу описания «по правлениям» того или ино-
го монарха. Все это заметно отличается от полумеханического нанизывания разнородных ис-
точников, свойственного хронике Логофета. Историческое время у Продолжателя Феофана не
представляет собой хаотического потока, но организовано по {98} каузальному принципу, хотя
и подвержено воздействию случайных факторов (предсказания, божественная воля). Полити-
ческие симпатии и антипатии автора определены его социальным положением — его принад-
лежностью к придворному кругу; непосредственной близостью к Константину VII.

Файл byz99g.jpg

Император Константин.
Вторая половина Х в.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в южном вестибюле.

Общей целью историографии круга Константина Багрянородного было прославление

Македонской династии, и прежде всего ее основателя — Василия I, что отразилось и на рас-
сматриваемых  первых  четырех  книгах  хроники,  охватывающих  период,  предшествующий
правлению Василия. В соответствии с общей идеологической тенденцией его предшественни-
ки выведены в маловыгодном свете с тем, чтобы на таком фоне ярче выглядела фигура Васи-
лия I. Ему посвящен следующий раздел хроники (Vita Bas. 83. 15; 174. 14), составленный, оче-
видно,  ранее  других  частей  продолжения  Феофана.  Принадлежностью  автора  к  придворным
кругам  Константина VII объясняется  и  выдвижение  на  первый  план  в  концепции  государст-
венного  правления  принципа  легитимности  императорской  власти (Ibid. 110.11—12). При-
дворный аристократизм хрониста сказывается в его социальных антипатиях: несовместимость
принадлежности к царскому кругу с занятием торговлей (воспроизведен эпизод с сожжением
корабля августы Феодоры), осуждение императора за грубость и невежество (Михаил II) или за
связь с низами общества и интерес к вульгарным развлечениям (Михаил III).

Подобные социальные воззрения хрониста с еще большей силой развиты в «Жизнеопи-

сании императора Василия I», составляющего целиком 5-ю книгу хроники Продолжателя
Феофана. Если относительно предыдущих книг можно предполагать участие Константина Баг-
рянородного в создании памятника, то здесь его авторство (или авторское руководство) вполне
очевидно. «Жизнеописание Василия» представляет собой дальнейший этап развития византий-
ской историографии, отходящей от принципов Феофана. Эта часть хроники является светским
житием, сочетающим черты античной биографии с агиографической энкомиастикой. «Житие

Bury J. В. The Treatise De admimstrando imperio//BZ. 1906. Bd. 15. S. 572.

Василия» датируется временем после 949—950 гг., {99} т. е. оно писалось почти одновременно
с предыдущими книгами продолжения Феофана. В отличие от хроники Псевдо-Симеона, оспа-
ривающей родовитость Василия, «Житие», в котором благородство происхождения оказывает-
ся важнейшим критерием добродетели, поддерживает возникшую в IX в. легенду о происхож-
дении  Василия  от  парфянских  царей.  Автор  «Жизнеописания»  отрицательно  характеризует
чиновников,  прежде  всего  фиска,  за  взяточничество  и  стяжательство,  осуждает  евнухов,  вре-
менщиков и защищает принцип знатности. Эта часть хроники Продолжателя Феофана в целом
отражает  интересы  придворной  знати  круга  Константина VII Багрянородного.  Автор  подчер-
кивает  и  свое  право  на  то  или  иное  распределение  материала,  сокращая  один  и  детализируя
другой рассказ (Vita Bas. 279. 14—280. 2); при этом пространность изложения обусловливается
особым  пониманием  развития  исторического  времени,  которое  как  бы  воссоздается  словом  в
самом произведении. Историческому герою — Василию противопоставлен антигерой — Ми-
хаил,  осуждаемый  прежде  всего  с  этических  позиций:  подчеркивается  низменность  его  стра-
стей и привязанностей.

Следующая, третья часть хроники Продолжателя Феофана, охватывающая период от

правления Льва VI до смерти Романа Лакапина (948 г.), близка ко второй редакции хроники
Логофета («Ватиканский Георгий») и, таким образом, представляет собой переработку хрони-
ки Логофета с позиций аристократа. Происхождение этой части относится ко времени правле-
ния Никифора Фоки. Автор, видимо, приверженец аристократических родов Фок, Аргиров,
Куркуасов, стоит в оппозиции к Роману I в отличие от Логофета.

Наконец, четвертая часть продолжения Феофана описывает самостоятельное царство-

вание Константина VII и начало правления его сына Романа II (повествование обрывается на
961 г.). Ее автор, по-видимому, современник происходящего

, также испытывает симпатию к

аристократическим кланам, прежде всего к роду Фок. Герой этой части — Константин VII —
наделяется  качествами  и  философа  и  праведника,  ценящего  добродетель  и  деятельный  ум,—
образ,  весьма  отличающийся  от  созданного  Феофаном  идеала  василевса — смиренного  хри-
стианина.  Знать  представлена  как  опора  императора  и  государства.  Идеализация  образа  вре-
менщика Иосифа Вринги заставляет предположить, что на автора сочинения оказали влияние
близкие  к  нему  аристократические  круги — сторонники  провинциальной  феодальной  знати,
недовольные политикой Романа Лакапина.

Подобно хронике Продолжателя Феофана (в ее первой части), четыре «Книги царств»,

приписанные в лемме единственного списка XII в. константинопольцу Иосифу Генесию, по-
священы каждая последовательно четырем византийским императорам — Льву V, Михаилу II,
Фео-{100}филу и Михаилу III (в последней книге говорится и о Василии I), т. е. периоду с 813
по 886 г. В прооймионе говорится о покровительстве автору со стороны Константина VII Баг-
рянородного, что ставит этот труд также в круг промакедонских произведений. Общими с пер-
выми четырьмя книгами Продолжателя Феофана оказываются и источники Генесия.

Особенностью памятника является повышенное внимание автора к различного рода

мифологическим сюжетам, этимологиям, что отражало интересы «широкой публики» того
времени. Такого рода занимательный материал распределен по четырем биографическим очер-
кам, создающим характеры главных героев

. Генесию свойственны и риторическое построе-

ние фразы, и языковые украшательства, однако в целом его язык — обыденный, общеупотре-
бительный, лишь с элементами аттикизмов.

«История» Льва Диакона — своего рода связующее звено между «книгами царствова-

ний» — монографической историографией Х в. и созданными в XI—XII вв. памятниками ме-
муарного  типа,  в  которых  проглядывают  черты  сложной  авторской  индивидуальности,  пред-
ставлена  внутренняя противоречивость характеров, неоднозначность  поступков исторических
персонажей,  воспроизводятся  исторические  судьбы  как  результат  взаимодействия  различных

Можно предполагать о его близости к монахам Олимпа (Каждан А. П. Из истории... Т. 19. С. 91). Вместе с

тем подчеркнутый интерес автора заключительной части к городским эпархам, их ведомству, позволяет думать, что
этот раздел написал Феодор Дафнопат, императорский секретарь, патрикий, который в 960—963 гг. сам был эпар-
хом города (Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. I. S. 343). Ему припи-
сывается и возможное редактирование всей хроники Продолжения Феофана (работа над последней частью хроники
датируется временем между 961 и 963 гг.).

Jenkins R. The Classical Background of the Scriptores post Theophanem // DOP. 1954. Vol. 8. Р. 15.

сил. Она была написана, вероятно, после 992 г. в пору правления Василия II и охватывала цар-
ствование  трех  его  предшественников — Романа II, Никифора II Фоки  и  Иоанна  Цимисхия,
т. е. 959—976 гг. (в повествование вставлены и эпизоды из первых лет правления Василия II).
Родившийся около 950 г. в малоазийском селении Калоя, Лев приехал учиться в столицу импе-
рии, там стал диаконом и в правление Василия II состоял в придворном клире. В этом качестве
он сопровождал василевса в окончившемся неудачей болгарском походе 986 г. Участие в по-
литических событиях последней трети Х в., видимо, и дало историку право говорить в своем
историческом  труде  об  описаниях  на  основе  личного  опыта,  а  не  литературных  источников.
Впрочем, убедительно доказано, что Лев Диакон, подобно другим современникам, воспользо-
вался и так называемой «Историей Фок» (особенно в начальных частях повествования), и, воз-
можно,  документальными  материалами;  в  манере  изложения  он  ориентировался  в  целом  на
Агафия Миринейского

. Именно подражанию Агафию обязаны и идеи прооймиона о пользе

истории и характер описания отдельных исторических эпизодов.

Впрочем, не опора на историков прошлого и не механическое следование тому или

иному  письменному  источнику  формировали  идейно-художественную  структуру  «Истории»
Льва Диакона. Сама современность и отношение к ней историка предопределили его полити-
ческие  симпатии  и  антипатии,  как  и  общефилософские  взгляды.  В  свое  время  Льва  Диакона
представляли  придворным  историографом,  поводом  для  чего  служили  идеализация  образов
Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия в «Истории» и дифирамб в честь Василия II, сочиненный
«диаконом {101} Львом»,  отождествлявшимся  обычно  с  историографом

. Однако позиции

автора в «Истории» и в энкомии диаметрально противоположны: если в первом случае осуж-
дается Василий при восхвалении Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, то во втором не только
превозносится Василий, но и очерняется правление узурпаторов престола, т. е. его предшест-
венников. Таким образом, если даже признать тождество обоих авторов, что само по себе не-
безусловно, то следует учесть, что оба памятника создавались в разных условиях: энкомий со-
чинялся как памятник официальной политической пропаганды в угоду окружению Василия II,
а «История» — произведение неофициальное, даже оппозиционное, полемически направлен-
ное против политики Василия II и идеализирующее историю недавнего прошлого (не случайно
«История» сохранилась в единственном списке). Изображение Никифора Фоки и Иоанна Ци-
мисхия в «Истории» Льва Диакона не совпадает с официальными пропагандистскими канона-
ми, порочащими правление предшественников Василия II и созданными в кругу его приспеш-
ников

. Идеологическая обстановка, оказавшая влияние на мировоззренческий настрой Льва

Диакона, формировалась в условиях борьбы Василия II с феодализирующейся провинциальной
знатью, лидерами которой и были малоазийские полководцы — императоры Никифор Фока и
Иоанн Цимисхий. Отсюда — оппозиционный к официальной пропаганде характер «Истории»,
а с другой стороны,— и общий исторический пессимизм ее автора. Вряд ли, однако, можно
оценить эти воззрения как критику современности с позиций человека государственного ума,
мечтавшего о восстановлении сильной власти, и противника феодальных смут.

Лев Диакон не предлагает, подобно другим авторам X в., абсолютно идеального героя,

которому бы противостоял антигерой (или антигерои). Осуждая Василия II и даже его отца —
Романа II и мать — Феофано, историк не делает их символами порока: их недостатки суть ре-
зультат влияния дурных людей. С другой стороны, недостатками отмечены даже любимые ге-
рои — Никифор Фока и Иоанн Цимисхий. Отношение к Фокам вообще претерпевает измене-
ние по ходу повествования — от идеализации к критике.

Исторический герой у Льва Диакона предстает не трафаретным: портрет Иоанна Ци-

мисхия рисуется по контрасту к портрету Никифора Фоки — белолицый со светлыми волоса-
ми, рыжей бородой и голубыми глазами, он отличался от Никифора — смуглолицего, черново-
лосого и темноглазого, с густой бородой. Портрет становится средством психологической ха-
рактеристики: статность Никифора противопоставлена низкорослости Цимисхия. Помимо опи-
сания физической силы последнего, его воинских доблестей, большое место уделено и его
гражданским мероприятиям — заботам о больных, облегчению фискального гнета в Армении,

Hunger H. Op. cit. Bd. I. S. 370.

Συκούτρης ’Ι. Λέοντος τοΰ Διακόνου α;’νέκδοτον ε;’γκώμιον ει;’ς Βασίλειον το;`ν Β′//ΕΕΒΣ,1933, т. 10.

Иванов С. А. Полемическая направленность «Истории» Льва Диакона // ВВ. 1982. Т. 43. С. 74—80.

раздаче имуществ. Вместе с тем Цимисхий взошел на престол, убив Никифора Фоку: это об-
стоятельство оправдывается историком, однако не замалчивается. Не менее своеобразен и ярок
портрет русского {102} князя Святослава: среднего роста, с мохнатыми бровями, голубыми
глазами, плоским носом; густые усы и наголо обритая голова с одной длинной прядью волос,
серьга в одном ухе. Пусть перечисление черт не создает сложного духовного образа героя, од-
нако это не агиографические штампы дидактически-символических ликов, какие встречаются в
большинстве хроник IX—X вв. Изобразительность портретов у Льва Диакона уже далека от
нормативных схем Феофана. Однако описание внешности героя — это все еще перечень внеш-
них черт, пусть выразительных и ярких.

Традиционным мыслителем остается Лев Диакон и в трактовке основных категорий ис-

торизма — времени и пространства, хотя и здесь можно отметить некоторые новые, по сравне-
нию  с  хрониками IX в.,  акценты.  Время  у  Льва  организовано:  это  не  стихийный  поток,  фор-
мально отмечаемый внешними мерками (год, индикт), но поэтапное, в соответствии с правле-
нием  того  или  иного  василевса,  движение,  и  ход  повествования,  прерываясь  экскурсами  в
прошлое  или  предвосхищая  будущее,  все  время  возвращается  автором  к  своему  основному
руслу (Leon. Diac. 31.13; 70.3). Главной пружиной временнóго развития событий у Льва Диа-
кона является принцип изменчивости судьбы (например, взлет и падение Иосифа Вринги): не-
стабильность в «Истории» граничит с эсхатологическим трагизмом восприятия действительно-
сти, когда война, гибель, разрушения становятся средоточием мироощущения автора. В центре
внимания оказывается судьба (Тиха), известное еще в античности божество, управляющее ми-
ром  наряду  с  божественным  промыслом  (το;`  θεΐον — Leon. Diac. 72.16; 128.5; 129.9; и  το;`
κρεΐσσον — Ibid. 82.25). Но мировоззрение Льва Диакона в целом не выходит за рамки средне-
вековых категорий, как и символизм природных знамений и катастроф (землетрясений, комет,
ливней), известных и в античной историографии, оказывается у него сродни агиографическим
чудесам.  Лев  отрицает  естественные  причины  землетрясений,  которые  выдвигались  «эллин-
скими», т. е. античными, математиками.

Таким образом, роль античного «субстрата» у Льва Диакона также сложна. С одной

стороны,— тяготение к Агафию Миринейскому, античная этническая терминология, сопостав-
ления  исторических  героев  современности  с  античными  мифологическими  (Никифор  Фока
сравнивается  с  Гераклом,  Иоанн  Цимисхий — с  Тидеем),  изобилие  речей  от  имени  главных
действующих  лиц  в  подражание  Фукидиду.  С  другой  стороны,—  полемическая  апелляция  к
современности, подчеркивание авторской автопсии, средневековые принципы портретных ха-
рактеристик,  символизм  и  этическая  окрашенность  пространства  (горы  и  леса  как  символ
опасности), восхваление христианского аскетизма. Эти антиномии не случайны. Они не явля-
ются результатом механического соединения разнородных по идейной направленности источ-
ников.  У  историографов  следующего  столетия  ощущение  противоречивости  событий,  идея
первенства  человеческой личности в истории, понимание  живой притягательной силы эллин-
ского наследия станут в центр их мировоззренческих позиций. {103}

3. МИХАИЛ ПСЕЛЛ И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

«Переходной эпохой» предстает в истории византийской культуры XI в.— от периода «силь-
ной»  Македонской  династии  к  Византии  комниновского  времени.  В  атмосфере  постоянного
политического  и  морального  напряжения,  взлетов  и  падений,  внешнего  блеска  и  внутренней
нестабильности  формировалось  творчество  целой  плеяды  виднейших  византийских  историо-
графов.

Первым здесь следует назвать Михаила Пселла (1018—после 1096/97) — одного из са-

мых  выдающихся  византийских  историков,  философа,  автора  риторических  произведений,
превосходящих по объему все сочинения в этом жанре в X—XI вв., составителя естественно-
научных  и  филологических  трактатов,  полемиста  и  политика — современника  четырнадцати
императоров  и  советника  многих  из  них, увлекательного  корреспондента,  оставившего  после
себя большое и интересное эпистолярное наследие (примерно 500 писем). Им создана и «Хро-
нография», ставшая одной из вершин византийской (и средневековой в целом) историографии.

Сам Пселл оценивал свои занятия историей как нечто второстепенное и побочное, от-

давая предпочтение риторике, философии, преподавательской деятельности, политической

теории и практике, филологическим, юридическим и природоведческим штудиям, хотя именно
в историографии творческая личность писателя нашла наиболее яркое воплощение. «Хроно-
графия» — не единственное его историческое сочинение. Совсем недавно в византинистике
было обращено внимание на сохранившуюся в списке XIV в. хронику Пселла, имеющую лем-
му «Краткая история царей старшего Рима, а также младшего с опущением тех царей, которые
не совершили ничего достопамятного, начинающаяся с Ромула» (Мих. Пс. С. 232). Новооткры-
тый памятник еще ждет своего внимательного изучения, однако уже сейчас можно говорить об
общем с «Хронографией» методе Пселла, не столько излагавшего события, сколько создавав-
шего образы героев, их характеры

«Хронография» охватывает столетний период византийской истории (976—1075 гг.),

как бы продолжая «Историю» Льва Диакона и завершаясь правлением Михаила VII. Компози-
ционно и по внутренней структуре произведение распадается на две части, первая из которых,
делящаяся в свою очередь на семь разделов, оканчивается историей Исаака I Комнина, вторая,
не имеющая подобного внутреннего членения, начинается с Константина Х Дуки. Начальную
часть Пселл стал, по-видимому, писать уже осенью 1057 г., завершив где-то в 1059—1063 гг.,
над заключительной же работал в 1071—1075 гг. Рассказ о правлении Василия II (976—1025) и
Константина VIII (1025—1028) основан на письменных источниках, возможно, общих со Ски-
лицей, далее идет повествование о событиях, непосредственным участником и свидетелем ко-
торых был сам Пселл.

И не случайно образ самого автора занимает в «Хронографии», можно сказать, цен-

тральное место. Пселл создает своего рода автобио-{104}графию, вплетенную в повествование
об  исторических  событиях.  Родившись  в  Константинополе  в  семье  чиновника,  Пселл  с  пяти
лет стал посещать школу, прошел необходимый курс наук вплоть до занятий риторикой. Затем
перед Пселлом открывается путь самостоятельной ученой и литературной деятельности и го-
сударственной службы. При Михаиле V (1041—1042) он уже при дворе (императорский секре-
тарь),  а  при  Константине IX Мономахе (1042—1055) кривая  его  карьеры  резко  взметнулась
ввысь: он становится приближенным ученым — советником императора,— эту роль Пселл от-
водит  себе  в  «Хронографии»  при  описании  правления  почти  всех  последующих  василевсов.
Вскоре он уже глава философской школы. Важную роль в ученых занятиях Пселла играл свое-
образный научный кружок духовных единомышленников, группировавшийся вокруг будущего
константинопольского патриарха Константина Лихуда, в который входили ритор и поэт Иоанн
Мавропод и видный юрист и литератор Иоанн Ксифилин. Описывая перипетии своей жизни,
Пселл прежде всего подчеркивает значение своей деятельности в качестве императорского со-
ветника и философа. Ученая и государственная деятельность в этом образе сливаются воедино.
Подобный  автопортрет  историка — новое  явление  в  византийской  культуре.  Дело  не  в  том,
что, возможно, Пселл преувеличивал свою роль политического деятеля и руководителя импе-
раторов.  Важно,  что  авторское  самосознание  достигает  у  Пселла,  пожалуй,  максимальной —
для средневековых норм — высоты.

Сообразно с учеными устремлениями Пселла сформировались и особенности его исто-

ризма. Признавая, как и полагалось бы средневековому автору, определяющую в мировых со-
бытиях  роль  провидения,  божественного  предопределения,  византийский  интеллектуал  стре-
мится в самом ходе исторического повествования вскрыть причинно-следственные связи про-
исходящего, выявить внутренние, подспудные, еще не проявившиеся на поверхности течения,
которые  приведут  к  тому  или  иному  повороту  событий. «Многим  кажется,—  рассуждает
Пселл,— что окружающие нас народы только теперь впервые вдруг двинулись на нас и неожи-
данно  вторглись  в  ромейские  пределы,  но,  как  мне  представляется,  дом  рушится  уже  тогда,
когда гниют крепящие его балки. Хотя большинство людей и распознало начало зла, оно коре-
нится  в  событиях  того  времени:  из  туч,  которые  тогда  собрались,  ныне  хлынул  проливной
дождь» (Мих.  Пс.  С. 71). Пристрастие  к  естественным  причинно-следственным  критериям  в
объяснении хода истории проявляется у Пселла не столько в декларациях, сколько в структуре,
в организации материала («Возвращаясь к истокам событий, я устанавливаю причины и делаю
вывод о следствиях»).

Любарский Я. Н. Михаил Пселл. Личность и творчество: К истории византийского предгуманизма. М., 1978.

С. 175 и след.

Автор отчетливо осознает свою определяющую роль в повествовании; принцип субъ-

ективной организации материала им даже декларируется: «...я умолчал о многих значительных
событиях, не распределил материал своей истории по олимпиадам и не разделил, подобно Ис-
торику, по временам года, но без затей сообщил о самом важном и о том, что всплыло в моей
памяти, когда я писал» (Там же. С. 90). Поэтому и повествование Пселла отличает мемуарный
характер; композиционное оформление исторического материала не формально, а содержа-
тельно: эпизоды сцеплены по ассоциативной связи вокруг определенной автор-{105}ской мыс-
ли (например, болезнь Михаила IV сопоставляется с болезнью государства). В центре движе-
ния истории у византийского эрудита оказывается не столько религиозная идея, сколько лич-
ность исторического героя. Исторический процесс и личность героя в «Хронографии» разви-
ваются в единстве: так, взаимосвязаны и взаимообусловлены прогрессирующая болезнь госу-
дарства и болезнь императора Исаака I Комнина. Само движение времени сопряжено с эволю-
цией характера действующего героя.

В связи с такой универсальной функцией героя в «Хронографии» встает вопрос и о

практически впервые встречаемой в византийской историографии психологической обрисовке
образа. Человек и его поступки для Пселла не детерминированы простым набором «качеств»,
каталогом которых исчерпывается портрет у предшественников (да и не только предшествен-
ников) Пселла. Выявление скрытого в человеке — непременное условие для постижения сущ-
ности героя (например, о Михаиле V: «Этот человек скрывал, как никто другой, огонь под зо-
лой — я имею в виду дурной нрав под маской благомыслия,— питал злые намерения и жела-
ния,  пренебрегал  своими  благодетелями...  Однако  все  это  он  умел  прятать  под  притворной
маской» (Там  же.  С. 43). Отсюда—  признание  неоднозначности,  противоречивости,  постоян-
ной подвижности и изменчивости человеческого характера. «Слегка прервав течение рассказа,
остановлюсь сначала на  характере и  душе этого императора, чтобы, слушая о его поступках,
вы не удивлялись и не думали, будто совершал он их случайно и ни с того ни с сего. В жизни
этот человек был существом пестрым, с душой многообразной и непостоянной, его речь была
не в ладах с сердцем, на уме он имел одно, а на устах другое и ко многим, ему ненавистным,
обращался с дружелюбными речами и клялся торжественно, что сердечно любит их и наслаж-
дается их обществом. Часто вечером сажал он за свой стол и пил из одного кубка с теми, кого
уже наутро собирался подвергнуть жестоким наказаниям» (Там же. С. 54). Поэтому и характе-
ристики Пселла двучленны, а свойства героя непостоянны, но ограничены во времени и про-
странстве,  определены  событиями.  Таким  образом,  историографический  метод  Пселла  сфор-
мирован в синтезе исторического познания и художественного отражения действительности. В
лице Пселла историограф является и ритором, и театральным режиссером, и психологом. При
этом ему не чужд и натурализм.

Декларации Пселла неоднозначны: в них можно найти как традиционную средневеко-

вую топику, идеи нормативности, этикетности, так и индивидуальные характеристики, утвер-
ждение принципов самостоятельности творчества художника. Пселловская эстетика совмещает
христианский спиритуализм с эстетизмом, театральностью, игрой. Неоднозначен и сам харак-
тер произведений: средневековые жанровые каноны сосуществуют в творчестве Пселла с ори-
гинальными художественными открытиями. Так, «Хронография» представляет собой не столь-
ко стандартные для византийской историографической традиции той поры фактологические
описания, сколько сопоставление образов, выявление характеров вершителей и жертв истори-
ческих судеб.

Творчество Пселла не случайно связывается исследователями с понятием «предгума-

низма». Действительно, многие стороны его жизнедея-{106}тельности напоминают стиль жиз-
ни, творчества, общения, мысли гуманистов треченто и кватроченто. Различия в отношениях
Пселла со своими корреспондентами, которые определялись не официальным положением че-
ловека, а кругом его духовных запросов, заставляют нас вспомнить, что итальянские мыслите-
ли-гуманисты представляли собой также неформальную группу единомышленников (или — в
других случаях — антагонистов), объединенных прежде всего общей тягой к «трудам в досу-
ге» независимо от должностных обязанностей. Свойственный Пселлу пафос защиты науки,
знания был развит в литературном наследии эпохи Возрождения.

Отказ от аскетических принципов (ставших во многих исследованиях банальным атри-

бутом описания средневековой культуры), активность жизненной позиции — тоже черты че-

содержание .. 64 65 66 67 ..