Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 70

литы вместе с императором приветствовали мир, но злые советчики вместе с Феодором, игу-
меном  Студийского  монастыря,  отвергли  его...  не  ведая,  что  говорят  и  что  утверждают» 
(Theoph. 498. 18—24). 

Позиция, как видим, изменилась. Ее теоретическим выражением на исходе IX столетия 

были «Учительные главы» Василия I, наставлявшего будущего императора Льва VI в том, как 
следует крепить мир в духе евангельской заповеди «блаженны миротворцы», и посвятившего 
этому сюжету отдельную главу, а о полководческих обязанностях монарха не упоминая совсем 
(PG. Т. 107. Р. XLV В—С). В конце IX в. идеологический контекст становится, очевидно, про-
тиворечивее, и созданный в 885—886 гг. юридический памятник «Исагога» вменяет императо-
ру в обязанность не только хранить безопасность принадлежащего империи, но также возвра-
щать утраченное ею и приобретать отсутствующее (Eis. II. Cap. 2). 

Литературное возрождение военной тематики находим во второй половине Х в., преж-

де  всего  в  составленной  из 1039 двенадцатисложников  поэме  Феодосия  Диакона  на  захват 
Крита (961 г.) в правление Никифора Фоки. Традиционная и небезболезненная для византий-
ской  общественной,  политической  и  юридической  мысли  проблема  соотношения  древнего  и 
нового Рима (Константинополя) решается Феодосием в пользу столицы империи именно в во-
енном ключе: 

О древний Рим! Кичиться полководцами 
Не смей пред Римом Новым, их не сравнивай 
С владыкой нашим: даже Сципиона блеск 
Померк и славу потерял извечную. 

(Пер. Л. А. Фрайберг) 

30

 {141} 

Известно,  что  на  Феодосия  нередко  смотрят  как  на  подражателя  Георгия  Писиды 

31

. 

Сам  автор  сравнивал  себя с Гомером, и, конечно, возвращение  в литературу  позитивного  от-
ношения к теме войны можно было бы отнести на счет литературных образцов того же Феодо-
сия Диакона. 

Однако, помимо того, что показателен и самый выбор определенных образцов в опре-

деленное время, в пользу актуализации военной тематики на протяжении IX—Х вв. говорит и 
другое наблюдение — над памятниками, по содержанию и жанру не связанными с уже упоми-
навшимися конкретными сочинениями. 

В византийской агиографии особое место занимает житийная традиция, имеющая геро-

ем апостола Андрея Первозванного. Важность этой традиции для Константинополя объясняет-
ся  причинами,  лежащими  за  пределами  литературы  (апостол  Андрей  считался  основателем 
константинопольской  епископской  кафедры),  но  сами  жития  Андрея,  естественно,  принадле-
жат жанру агиографии. Христианская миссия апостола Андрея заключалась, согласно житий-
ному преданию, в распространении «евангелия мира». И действительно, «Деяния апостола Ан-
дрея» конца VII — начала VIII в. повествуют о том, как он нес народам «евангелие мира», воз-
вещал «народу благочестивым законом мир» и т. д. (Acta Andreae. 4.6—7; 12, 30; 19.18.24.2—
7). От первой половины IX в. сохранилось житие Андрея, составленное монахом константино-
польского Каллистратова монастыря Епифанием, который, в свою очередь, продолжил рассказ 
о христианской миссии мира Андрея (PG. Т. 120. Col. 221, 228, 233, 241). Но вот в начале X в. 
один, из плодовитейших проповедников и агиографов своего времени, Никита Давид, опускает 
в панегирике Андрею (PG. Т. 105. Col. 53—80) эту традиционную для повествований об апо-
столе  тематику.  Тем  самым  и  в  рамках  анализируемого  периода  происходили  тематические 
сдвиги. Разумеется, мы не пытаемся упрощать ситуацию: пунктиром нами лишь намечена тен-
денция в развитии одной из тем. 

Современником Никиты был, к примеру, патриарх Николай I Мистик (901—907, 912—

925),  в  обширном  эпистолографическом  наследии  которого  самый  крупный  цикл  писем  (по-
слания болгарскому царю Симеону) содержит идею мира как лейтмотив 

32

. 

До  сих  пор  мы  говорили  о  литературе  средневизантийского  периода  (середины VII—

Х в.) по преимуществу как о целостном этапе в ее развитии. Однако три с половиной столетия 

                                                           

30

 

Цит. по: Фрейберг Л. А., Попова Т. В. Византийская литература эпохи расцвета, IX—XV вв. М., 1978. С. 77.

 

31

 

Kazhdan А. People... P. 107.

 

32

 

Любарский Я. Н. Замечания о Николае Мистике в связи с изданием его сочинений//ВВ. 1986. Т. 47. С. 104.

 

не лишены и внутренней динамики, кстати сказать, не укладывающейся в узкие рамки услов-
ного понятия «Македонский ренессанс». В самом деле, существо изменений, имевших место с 
середины IX и на протяжении Х в., не исчерпывается обращением к грекоязычному наследию, 
как  языческому,  так  и  христианскому.  Внутренний  рубеж  средневизантийского  периода  по 
традиции принято проводить в середине IX в. Впрочем, последние полтора десятилетия отме-
чены  в  византиноведении  попытками  переместить  эту  границу  к  началу IX в.  на  основании 
стилистического (в узком, лингвисти-{142}ческом, смысле) критерия и в связи с двумя визан-
тийскими авторами — патриархом Никифором 

33

 и агиографом Игнатием 

34

. 

Файлы byz143_1g.jpg  

Христос из Сошествия во ад. 
1042—1056. Неа Мони, Хиос. 
Мозаика в нише нартекса. 

byz143_2g.jpg 

Адам и Ева из Сошествия во ад.  
1042—1056. Неа Мони, Хиос.  
Мозаика в нише нартекса. 

Эти  попытки  не  убеждают.  Во-первых,  одного  стилистического  критерия  (тем  более 

понятого узко) явно недостаточно для описания сложного, не только литературного, но и об-
щекультурного  явления.  Во-вторых,  классификация  византинистом  стиля  Никифора  как  ори-
ентированного  на  Ксенофонта  (точнее,  ее  культурно-историческое  значение)  должна  быть 
уравновешена весьма сдержанной оценкой «Бревиария» современником константинопольского 
патриарха. Придирчивый стилист Фотий дает в «Библиотеке» оценку «Бревиарию», пожалуй, 
недостаточную  для  представления  о  переломном  моменте  в  истории  византийской  культуры. 
Фотий признает риторические достоинства за трудом Никифора; ему, очевидно, симпатично в 
Никифоре  то,  что  тот — сторонник  «испытанной {143} старомодности»  и  «избегает  нов-
шеств». Но обрамляют характеристику Никифора в «Библиотеке» вводные слова Фотия («слог 
прост и ясен») и заключительный вывод: «В целом он, возможно, и затмил бы этим историче-
ским сочинением многих из своих (предшественников.— И. Ч.), если бы ни казалось, что из-за 
чрезмерной краткости он не достигает совершенной красоты» (Photii Bibl. Cod. 66). Наконец, 
жития, созданные агиографом Игнатием (он, вероятно, был еще жив в 846 г.), датируются вре-
менем после 842 г. 

35

, т. е. серединой IX в. Еще и еще раз сошлемся на мнение самих византий-

цев, видевших именно в 40-х годах IX в. определенный культурно-исторический рубеж. Счи-
тающийся легендарным рассказ Георгия Монаха о том, как император Лев III сжег в Констан-
тинополе школу «вселенского учителя», завершается отнюдь не легендарной констатацией: «И 
вот с тех пор (с правления Льва III.— И. Ч.) знание наук в Романии стало редкостью... вплоть 
до  дней  честных  и  благочестивых  императоров  Михаила  и  Феодоры»  (Georg. Mon. 742.19—
22). 

О каких же переменах в византийской литературе середины IX—Х в. можно говорить, 

имея в виду принципиальные. Прежде всего, с середины IX в. возрастает совокупная творче-
ская активность, проявившаяся не только в количестве написанного, хотя даже объем создан-
ного со второй половины IX и на протяжении Х в. не идет ни в какое сравнение с тем, что нам 
известно о литературе середины VII — начала IX в. Важнее, впрочем, другое — гораздо полнее 
жанровая обеспеченность литературы: в ней присутствуют поэзия, в том числе и эпос, обшир-
ная агиография и эпистолография, риторика; широко представлена энциклопедическая литера-
тура самых разных образцов; историческая литература этого времени дает и хронистику (Геор-
гий Монах), и историографию («Генесий», Продолжатель Феофана, Лев Диакон). В литературе 
задает  тон  писатель-«полигистор»,  работавший  одновременно  в  разных  жанрах.  Преподавав-
ший логику, диалектику, философию и математику, Фотий в своем литературном наследии — 
богослов (направленный против латинян трактат «Мистагогия»), церковный полемист (напри-

                                                           

33

 

Speck Р. Versuch einer Charakterisierung der sogenannten Makedonischen Renaissance//Les pays du Nord et Byzance 

(Scandinavie et Byzance)/Red. par R. Zeitler. Uppsala, 1981. S. 239—241.

 

34

 

Ševčenko I. Storia letteraria... P. 162—163.

 

35

 

Ševčenko I. Hagiography... P. 122—123, 125.

 

мер,  полемика  с  павликианами),  экзегет («Амфилохии» — сборник  вопросов  и  ответов,  в 
большинстве случаев на богословские темы), панегирист, эпистолограф, собрание писем кото-
рого  обширно,  собиратель  пословиц,  лексикограф  и,  наконец,  автор  монументального  энцик-
лопедического  труда  «Библиотека»,  объединившего  описание  более  чем  трехсот  сочинений 
греческой древности и средневековья. 

Не с такой степенью полноты, как у Фотия, но все же различные направления литера-

турной деятельности представлены в творчестве его младшего современника Арефы Кесарий-
ского: наряду с богословскими сочинениями (комментарии к отцам церкви, трактаты по догма-
тике,  полемика,  комментарий  к  «Откровению»),  многочисленные  речи  и  письма,  эпиграммы. 
Размах предпринятого лично Константином VII Багрянородным и его соратниками ошеломля-
ет: энциклопедические труды в 53 областях знаний, где, помимо хорошо известных трактатов 
«Об  управлении  империей», «О  фемах», «О  церемониях  византийского  двора»,  фигурируют 
сборники «О посольствах», «О добродетелях и пороках», {144} «О засадах», «О полководче-
ском искусстве», «О публичных речах»; собрания материалов  по  медицине, зоологии  и  сель-
скому  хозяйству;  собственно  литературные  произведения — «Жизнеописание  Василия I», 
письма и речи, литургическая поэзия. Мы упоминаем все это, отнюдь не причисляя каждую из 
составляющих  обширного  перечня  к  литературе  в  строгом  смысле  слова,  но  лишь  для  того, 
чтобы показать, насколько даже внешне изменилась и ситуация сама по себе, и люди, ее созда-
вавшие. 

Конечно,  выделяя  отличительные  признаки  в  литературе  середины IX—Х  в.,  нельзя 

обойти стороной возрождение активного интереса к древности. Естественным свидетельством 
такого интереса считают обычно «Библиотеку» Фотия, вобравшую в себя немало памятников 
античной литературы: из 280 кодексов, описанных Фотием, 87 приходятся на авторов V в. до 
н. э.— II в. н. э. 

36

. Но не только формально-количественные показатели говорят о возвращении 

античного пласта в литературу. Лев Философ, например, обращается в эпиграммах как к фило-
софам-неоплатоникам (Порфирию и Проклу), так и к Эпикуру, причем к последнему не в духе 
упрощенного гедонистического стереотипа: 

Ты благосклонна, судьба, Эпикурову мне безмятежность 
В дар уделяя сладчайший и душу спокойствием теша... 

(Памятники. С. 284. Пер. Ф. А. Петровского) 

Если в начале IX в. прообразом и параллелью к современности для Феофана служили 

события  ветхо-  и  новозаветной  истории,  а  парадигмой  нечестивого  императора  для  хрониста 
был библейский Фараон, то в конце Х в. Лев Диакон создает портрет своего героя (Никифора 
Фоки), прибегая к сопоставлению с Гераклом, а повествование о второй половине Х в. связы-
вает с древними временами (эпохой Ахилла, Менелая, Александра Македонского) (Лев. Диак. 
С. 29, 45, 78, 79, 89). И все же обращение к античности в IX—Х вв. не означало воспроизведе-
ния  в  византийской  литературе  античного  мироощущения,  систем  ценностей,  образности  и 
т. д.  Оно  носило  собирательско-антикварный  характер 

37

.  Определяющее  для  византийского 

политического  мышления  понятие  τάξις,  активным  приверженцем  которого  был,  между  про-
чим, и Фотий 

38

, как нельзя более отвечает смыслу поворота к античности в IX—Х вв.: наведе-

ние большого порядка в собственном культурном багаже. 

Заметны и различия в социальном облике византийского писателя середины IX—Х вв. 

по  сравнению  с  предшествующим  периодом.  Фигура  «профессионального»  монаха  перестает 
быть преобладающей в литературе. Применительно к середине IX—Х вв., безусловно, сохра-
няет силу наблюдение над тем, что «в Византии несущий и потребляющий литературу слой... 
во многих отношениях тождествен политически ведущему слою» 

39

. Действительно, не говоря 

уже об императорах Льве VI и {145} Константине VII, судьбы ряда ведущих литераторов этого 
времени были переплетены с жизнью императорского двора. Фотий возглавлял до своего пат-
риаршества императорскую канцелярию, а при Василии I становится и воспитателем будущего 

                                                           

36

 

Treadgold W. Т. Ор. cit. P. 177—178.

 

37

 

Kazhdan A. People... Р. 113.

 

38

 

См., например, в послании Фотия Михаилу Болгарскому: Photii ep. et amph. Vol. 1. 23.674—24.705.

 

39

 

Beck  Н. G. Das literarische Schaffen der Byzantiner. Wege zu seinem Verständnis // Sitzungsberichte der Österr. 

Akademie der Wiss. Phil.-hist. Kl. 1974. Bd. 294. 4. Abhandlung. S. 14.

 

василевса Льва VI; патриарх Николай I Мистик служил императорским секретарем. Арефа яв-
лялся митрополитом Кесарии, а агиограф Игнатий — Никеи. Поэт Иоанн Геометр был высо-
ким военным чином при императоре Никифоре II. 

Перемены намечались, видимо, и в авторской позиции. Лев Диакон, принадлежавший 

дворцовому  клиру  и  сопровождавший  Василия II в  болгарском  походе 986 г.  как  император-
ский  дьякон,  отдает  дань  историографической  традиции,  повторяя  в  начале  своей  «Истории» 
рассуждения Агафия и Прокопия о важности и необходимой правдивости исторического пове-
ствования, его отличиях от риторики и поэзии. И вместе с тем Лев внедряет в ткань стереотип-
ного изложения элемент автобиографизма: «Я... Лев, сын Василия, родина моя — Калоэ, пре-
краснейшее селение Азии, расположенное у холмов Тмола, близ истоков реки Каистра, кото-
рая, протекая мимо Кельвиана, доставляет своим видом усладу зрению и, разлившись, впадает 
в залив знаменитого и славного Эфеса» (Там же. С. 7—8. Ср.: С. 166). Хотя Лев Диакон и не 
обходится в описании своей родины без слов Гомера (Илиада, II, 461), он все же считает нуж-
ным упомянуть о своем, и именно своем, происхождении. 

За несколько десятилетий до Льва Диакона — в самостоятельное правление Констан-

тина Багрянородного (945—959) — еще была возможна писательская установка, граничащая с 
анонимностью.  Скупая  преамбула  к  «Царствам» «Генесия»  содержит  лишь  общие  места 6 
пользе истории для потомства да обращение к венценосному заказчику сочинения — Констан-
тину VII (Genes. 1978. P. 3.3—21). Черты авторской индивидуальности, как уже отмечалось в 
византиноведении 

40

, проникают на протяжении Х в. и в другие литературные жанры: агиограф 

Василия Нового и ученик святого Григорий вкрапляет в житие своего героя автобиографиче-
ские детали. 

Судьба отдельных жанров и видов литературы в середине IX—Х в. также обнаружива-

ет известное движение. Расцвет житийной прозы заключался не только в обилии, но и в разно-
образии созданного за этот период. Наряду со святыми-иконопочитателями, крупными иерар-
хами,  о  которых  было  сказано  выше,  в  агиографии  появляются  светские  персонажи,  конфес-
сионально ничем не выделяющиеся,— женщина, умершая от побоев своего мужа, заподозрив-
шего ее в измене («Житие Марии Новой»). Созданию отдельных житий сопутствует унифика-
ция всего агиографического жанра, и что примечательно, светским лицом. Симеон Метафраст, 
достигший чиновных высот (он был логофетом дрома уже при Никифоре Фоке и лишь в конце 
жизни,  вероятно,  принял  монашеский  постриг),  составил  на  все  праздники  святых  в  течение 
года сборник из 148 текстов, подвергнув отобранные жития такой стилистической обработке, 
которая у современного исследователя получила наименование «стандартизации» 

41

. Сборник 

получил  широкое  распростра-{146}нение  в  империи,  о  чем  свидетельствует  большое  (около 
700) количество дошедших до нас списков. 

Со второй половиной IX в. связывается возрождение в византийской литературе эпоса, 

если  иметь  в  виду  составленную  византийским  пятнадцатисложником  эпическую  «Песню  об 
Армурисе»

42

.  Исторический  прообраз  событий,  прославляемых  «Песней»,  усматривают  в  по-

беде 863 г.,  одержанной  Византией  над  арабами  в  Малой  Азии.  Отец  и  братья  Армуриса  от-
правляются в поход, оставив его, по малолетству, дома. Армурис, продемонстрировав матери 
свою силу, спешит вслед за ними. При переправе через Евфрат он вступает в сражение с сара-
цинами,  одерживает  верх,  но  один  из  сарацинов  похищает  коня  и  палицу  Армуриса.  Пеший 
Армурис настигает конного похитителя и мечом отсекает ему руку. Далее изложение перено-
сит  читателя  ко  двору  арабского  эмира,  где  в  плену  содержится  отец  Армуриса.  Эпическое 
действие повторяется, но теперь уже в рассказе раненного Армурисом сарацина эмиру о пора-
жении  арабов.  Устрашенный  эмир  отпускает  отца  Армуриса,  предлагая  герою  в  жены  свою 
дочь. Используемые в греческом тексте «Песни» аллитерации едва ли переводимы: 

‘Ο ’Αρμούρης, ο;‛ ’Αρμουρόπουλος, ο;‛ α;’ρέστης ο;‛ α;’νδρειωμένος 

(v. 74) 

43

 

                                                           

40

 

Каждан А. П. Литература // История Византии. М., 1967. Т. 2. С. 372.

 

41

 

Ševčenko I. Storia letteraria... P. 165.

 

42

 

Beck H. G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur... S. 53—57.

 

43

 

Zaras G. Th. Βυζαντινη;` ποίησις. Βασικη;` Βιβλιοθήκη. ’Αθ η;˜ναι, 1956. Τ. 1. Σ 30—34.

 

В середине IX в. открывается новый этап и в истории византийской поэзии. Она пере-

стает быть второстепенным делом немногих литераторов. Мы, разумеется, не забываем, что на 
первую  половину IX в.  приходится  деятельность,  например,  не  чуждого  версификации  Льва 
Математика. Но его стихосложение производит впечатление «умственного»: эпиграммы Льва 
(на  ученые  книги  Феона  и  Прокла, «Механику»  Квирина, «Астрологию»  Павла, «Элементы 
конических сечений» Аполлония) говорят скорее о читательских интересах и составе библио-
теки их автора, чем о живом поэтическом чувстве. Последнее проявилось в творчестве родив-
шейся около 800—805 гг. в Константинополе поэтессы Касии 

44

. 

Творчество поэтессы Касии пользовалось у византийцев популярностью, но еще боль-

шую известность приобрел красивый и грустный рассказ о Касии как о несостоявшейся импе-
ратрице. 

Согласно этому рассказу, сохранившемуся в византийских хрониках, мать императора 

Феофила,  желая  выбрать  сыну  достойную  супругу,  собрала  со  всех  концов  империи  лучших 
красавиц. Избраннице Феофил должен был вручить золотое яблоко. Остановив взор на несрав-
ненной красоте Касии, Феофил подходит к девушке и, желая испытать ее ум и нрав, задает та-
кой вопрос: «Ведь зло в мире произошло от женщины?» Избранница осмеливается возразить: 
«Но через женщину произошло и высшее благо». Неожиданная смелость и сообразительность 
девушки  как  бы  отталкивают  от  нее  Феофила,  протягивающего  яблоко  другой  красавице — 
Феодоре. «Они  были  обвенчаны  патриархом  Антонием  в  храме  св.  Стефана,—  пишет,  завер-
шая рассказ об императорских смотринах, Симеон Магистр.— Касия же, потеряв корону, ос-
новывает монастырь, {147} в котором проводит иноческую жизнь и, преисполненная мудрости 
и боголюбия, сочиняет множество произведений» (PG. Т. 109. Col. 675) 

45

. 

Файл byz148g.jpg 

Христос из Евхаристии. Ок. 1108.  
Церковь архангела Михаила. Киев.  
Мозаика из апсиды (Ныне в музее  
при соборе св. Софии в Киеве). 

В немалом  поэтическом наследии, дошедшем под именем Касии, не все принадлежит 

перу поэтессы IX в. К ее популярному имени приобщали иногда произведения других авторов. 
Случалось, однако, и обратное: когда, отказывая женщине в праве на сочинение литургических 
поэм, лучшие произведения Касии приписывали другим или они представлялись как аноним-
ные (например, один из лучших ее идиомелонов — полное глубокого драматизма обращение к 
Христу прозревшей блудницы). 

О фактах подобной несправедливости к превосходной византийской поэтессе пишет в 

XII в. Феодор Продром, относящий к достоинствам ее творчества также способность сочинять 
музыку к своим литургическим поэмам. 

Интерес к незаурядной личности поэтессы, сочинительницы песнопений — явлению не 

столь частому в греческом как христианском, так и дохристианском мире — не может не вы-
звать  ассоциаций  с  интересом,  питаемым  греческим  обществом  на  протяжении  веков  к  зага-
дочной  личности  Сапфо.  Казалось  бы,  что  может  быть  общего  между  озаренной  лесбосским 
солнцем поэзией эолийской певицы и обращенными к Христу поэтическими молитвами уеди-
ненной  в  монастырской  келье  византийской  инокини?  И  все-таки  сопоставление  столь  отда-
ленных друг от друга явлений единого потока греческой музыкально-поэтической лирики ка-
жется правомерным. Общее между ними — цельность, нерасчленимость человеческого и по-
этического, поэзия как непосредственное выражение чистоты и ясности души, чуждая манер-
ности женственность, сочетающаяся с глубокой нравственной силой. 

Эта  глубина  и  сила  души  Касии  наиболее  ярко  выражена  в  «Каноне  на  усопших» 

(Κανω;˜ν  α;’ναπαύσιμος  ει;’ς  κοίμησιν),  произведении,  не-{148}сомненно,  принадлежащем  Ка-
сии (имя поэтессы дано в акростихе). Главный пафос канона, состоящего в соответствии с тра-
дицией  из  девяти  од,—  волнение  за  участь  тех,  кто  должен  предстать  перед  богом  в  день 
Страшного суда, призыв к проявлению к ним доброты и милости. Рисуя сильными, короткими 

                                                           

44

 

Раздел о Касии написан А. Д. Алексидзе.

 

45

 

Липшиц  Ε.  Э.  Очерки  истории  византийского  общества  и культуры. VIII—первая  половина IX века.  М.;  Л., 

1961. С. 309—338. 

строками величие бога, высоты и несоизмеримости силы и мудрости «владыки жизни и смер-
ти», она молит его в день Страшного суда под трубный звон явиться людям в облике не гроз-
ного судьи, а доброго спасителя, призывающего их сладостным голосом к вечному блаженст-
ву.  Глубокое  человеколюбие  звучит  в  призыве  поэтессы  не  вершить  суд  праведным  судом, 
воздавая  каждому  по  заслугам,  а  прощать  прегрешения, «совершенные  вольно  и  невольно», 
дать восторжествовать своей доброте, разбавив неразбавленный напиток своей чаши доброде-
телью («ибо на весах тяжесть зла может перевесить добро»). 

В сильных и ярких словах и образах канона, в описании паствы, предстающей вместе 

со зверями и пресмыкающимися перед высшим судьей, в заступничестве поэтессы за них всех, 
живых и мертвых, робко и смиренно ожидающих приговора, проявляется редкая для византий-
ской литературы этой эпохи высота гуманизма и терпимости. Как далека поэтесса от характер-
ной  для  других  представителей  «монастырской»  поэзии  противопоставления  отшельничества 
(как единственной гарантии высшего блаженства) образу жизни других — мирян, обреченных 
в будущем лишь на вечные муки. 

Любовь к людям, интерес к их жизни, желание помочь им добрым и разумным советом 

проявляется в другой, «светской» части творчества Касии — в серии гном и эпиграмм. Мысли 
поэтессы выражаются коротко, емко, образно. Главные мотивы — противопоставление добра и 
зла, разума и невежества, щедрости и скупости, апология дружбы: 

Когда невежда умствует — о боже мой, 
Куда глядеть? Куда, бежать? Как вынести?.. 
Насколько предпочтительней с разумными 
Нужду терпеть, чем богатеть с невеждами! 
Так дай же мне, о боже правый, бедствовать 
С мужами просвещенными и мудрыми; 
Все лучше, чем довольство посреди глупцов! 
Доверься в дружбе другу дружелюбному, 
Но берегись невежду выбирать в друзья. 

(Памятники. IV—IX вв. С. 319. 

Пер. С. С. Аверинцева) 

Некоторые  мысли по поводу  тех  или иных  человеческих  пороков  поэтесса  вмещает  в 

одностишия, начинающиеся словом «μισω;˜» (ненавижу): 

Мне мерзостен доносчик на своих друзей. 
Мне мерзостен речистый не ко времени. 
Мне мерзостен, кто всем готов поддакивать...

  

(Там же) 

Короткие и емкие фразы Касии вполне согласуются с рассказом о Касии, парирующей 

незамедлительным  ответом  бестактность  юного  императора.  И  может,  следует  думать,  что 
именно  эта  особенность  ее  поэзии — острота  и  лаконизм — послужила  основой  рассказа  об 
обмене репликами между Касией и Феофилом? {149} 

Один из человеческих пороков, гневно осуждаемых поэтессой,— зависть: 
«Подобно змее, растерзывающей своего детеныша, зависть уничтожает завистника». 
«Пусть каждый изгонит из себя зависть, ибо зависть — это смерть. Смерть от зависти 

— участь многих». 

«Зависть ужасная, скажи, кто тебя породил, кто одолеет и уничтожит?» 
«Избавь меня, Христос, от зависти моей до смерти. Пусть лучше завидуют мне самой, 

моей богоугодной жизни». 

Но почему и когда возникают столь бурно в душе поэтессы-инокини всплески возму-

щения  против  зависти — этого  самого  ужасного,  по  ее  мнению,  человеческого  порока?  Не  в 
минуты ли душевного смятения под гнетом воспоминаний, сомнений, горестных раздумий над 
своей участью? 

Поэзию иного рода дает Х век. Константин Родосский составил в правление Констан-

тина  Багрянородного  из 981 двенадцатисложника  стихотворный  экфрасис  столичной  церкви 
св.  Апостолов,  искусно  обрамленный  описанием  семи  чудес  Константинополя  и  мозаичных 

изображений этих же чудес в интерьере храма 

46

. С помощью эпиграмм, в манере, сближаемой 

с аристофановской 

47

, Константин Родосский язвительно полемизировал со своими противни-

ками — Феодором  Пафлагонским  и  Львом  Хиросфактом.  Последний  также  пробовал  себя  в 
стихосложении: ему принадлежат версифицированный очерк теологии («Тысячестишное бого-
словие»), эпиграммы, анакреонтические стихи (в том числе описание термальных источников в 
Пифии),  литургическая  поэзия,  авторство  которой  (еще  не  установленное  окончательно)  он 
иногда делит со Львом VI. 

Одним из наиболее значительных поэтов Х в. был Иоанн Геометр. Обширно его собра-

ние эпиграмм на исторические, литературные, мифологические, культурно-исторические, гео-
графические темы и эпитафий. Ему приписываются 99 эпиграмм монашеско-моралистического 
содержания. Известны четыре богородичные гимна Иоанна, похвала св. Пантелеймону и пара-
фраза «Песни песней». Наряду с двенадцатисложником Иоанн использует и другие размеры — 
гекзаметр,  элегический  дистих.  Он  не  скупится  на  похвалы  древнегреческим  философам  (в 
эпиграммах, посвященных, например, Аристотелю и  Платону), но делает  это  подчас  с  чувст-
вом константинопольского превосходства: 

Хвалитесь вашей древностью, афиняне,  
Сократами, Платонами, Пирронами  
И славьте с Эпикуром Аристотеля; 
А нынче вам остался лишь гиметтский мед,  
Да тени предков, да могилы славные,  
А мудрость — та живет в Константинополе. 

 (Памятники. С. 286. Пер. С. С. Аверинцева) 

Поэзия Иоанна Геометра отразила упоминавшиеся выше перемены в облике идеально-

го героя (акцентировка полководческой доблести в {150} эпитафии Никифору Фоке): 

Благочестиво я властвовал целых шесть лет над народом —  
Столько же лет просидел скованным скифский Арес.  
Я подчинил города ассирийцев и всех финикиян, 

Я неприступнейший Тарс Риму склонил под ярмо,  

Освободил острова, их избавив от варварской власти, 

И захватил я большой, славный красой своей Кипр.  

Запад, а также Восток бежали пред нашей угрозой, 

Высохшей Ливии степь, счастье дарующий Нил. 

(Лев Диак. С. 133. Пер. С. А. Иванова) 

О  поэтическом  вкусе  Иоанна  говорит  прославление  им  одного  из  крупнейших,  но  за-

бытых к тому времени византийских поэтов, Романа Сладкопевца: 

Он соучастник в хоре горнем, ангельском,  
Он на земле напевам вторит неземным. 

(Пер. Л. А. Фрейберг) 

48 

Изменение  статуса  поэзии  в  византийской  литературе  Х  в.  засвидетельствовано  и  со-

ставлением больших стихотворных сборников. На рубеже IX—Х вв. Константин Кефала под-
готовил распределенный по жанрам сборник как античных, так и византийских эпиграмм. Со-
брание Кефалы дошло до нас лишь в составе так называемой «Палатинской антологии», соз-
данной ок. 980 г. Состоящая из XV книг, «Палатинская антология» содержит приблизительно 
3700 эпиграмм: христианские надписи, эпитафии, посвятительные надписи, стихотворные пре-
амбулы  к  поэтическим  сборникам,  любовные  эпиграммы,  загадки  и  т.  п.  Среди  памятников, 
сохраненных  «Антологией»,  сочинения  Григория  Назианзина,  Павла  Силенциария,  Агафия, 
Арефы Кесарийского, Игнатия Диакона, Константина Родосского, а также многих других по-
этов древности и средневековья 

49

. 

Подведем  итоги.  Систематизированное  изложение  истории  византийской  литературы 

по проблемам и периодам, по авторам и литературным направлениям остается, по-видимому, 
делом будущего. Но для того чтобы приблизить это будущее, необходимы какие-то ориентиры, 

                                                           

46

 

Издано Э. Леграном: REG. 1896. Т. 9. Р. 31—102. Ср.: Hunger H. Op. cit. Bd. 2. S. 111.

 

47

 

Ibid. S. 169.

 

48

 

Фрейберг Л. А., Попова Т. В. Указ. соч. С. 81.

 

49

 

Hunger Н. Ор. cit. Bd. 2. S. 56—57.

 

важно  выявить  тенденции,  говорящие  о  движении  в  рамках  литературного  процесса,  связы-
вающие отдельные явления и факты в единое целое, что только и позволяет говорить именно о 
процессе.  Даже  в  предварительном  порядке  не  обойтись  без  ответа  на  вопрос,  когда  тот  или 
иной феномен появляется в литературе и когда он сходит на нет. 

Разумеется, мы далеки от поисков «календарной даты» в утрате византийской литера-

турой старого и обретения ею нового. И все же, рассуждая в хронологических пределах трех с 
половиной веков (середина VII—Х в.), можно, как кажется, уже сейчас сказать, что эти столе-
тия отличались от предшествующего периода, связанного с позднеантичным, индивидуалисти-
ческим, конфессионально индифферентным мироощущением. Не говоря уже о том, что пред-
шествующий  период  был  попросту  и  богаче  последующего.  Обеднение  литературного  ланд-
шафта  в  середине VII—VIII в.  шло  в  разных  направлениях:  в  политической  утрате  ста-
{151}рых центров, а вместе с ними и культурных взаимовлияний, в упрощении языковой сти-
хии литературы, в замыкании византийской литературы на себе. Изменился социальный облик 
писателя, с чем, вероятно, была связана и эволюция авторского самосознания, приближающе-
гося к анонимности. На протяжении VIII—Х вв. изменялся литературный герой по своим со-
циальным  параметрам,  каталогу  добродетелей,  наконец,  по  воплощению  в  конкретно-
исторической парадигме. Последнее позволяет говорить о том, что, хотя VIII—Х вв. сведены в 
отдельный  период,  они  тем  не  менее  отмечены  внутренней  динамикой.  Неодинаковой  была 
жанровая широта литературного спектра и соотношение жанров до и после рубежа в середине 
IX в. По всей вероятности, не было лишено динамики и отношение к теме «войны и мира». Не-
сомненно, возросла с середины IX в. творческая активность в целом. Заинтересованное обра-
щение к литературному наследию (древнему и средневековому) носило характер антикварно-
подготовительного. 

Естественно, выражая через себя и по-своему современность, византийская литература 

середины IX—Х в. была вместе с тем как бы литературой, «вспоминающей» собственное про-
шлое,  пробующей  себя  сызнова  в  том,  что  было  существом  литературы  ранневизантийской. 
Этому  устремлению  еще  не  суждено  было  вылиться  в  предвозрожденческие  тенденции XI—
XII вв., но и без него такие тенденции едва ли могли оформиться. {152} 

6 

Литература XI—XII вв. 

Литературы рождаются по-разному. Есть литературы, вышедшие из недр народной жизни, из 
глубин народного гения. Византийская литература рождена из литературы, поэтому она насле-
дует весь арсенал образов, мотивов, художественных приемов, входящих в нее раз и навсегда. 
Она наследует язык, который все больше отдаляется от находящегося в движении живого раз-
говорного языка. Многие произведения византийской литературы вызывают ассоциацию с ви-
зантийской живописью, которая, существуя в веках, также воспроизводится из самой себя, не 
из жизни, а из моделей, не выходя из круга традиционных тем, почти не изменяющихся тради-
ционных изобразительных средств. 

При наличии подобного герметизма византийская литература, тем не менее, не чужда 

внутреннему движению,  эволюции, выявляемой  в сложном  взаимоотношении традиций и от-
дельных идейно-художественных инноваций 

1

. Новые явления в византийской литературе воз-

никают, однако, в результате не только медленной, «медиевальной» эволюции, но и — иногда 
— заметных качественных сдвигов, что особенно характерно именно для XI—XII вв. 

С  культурно-исторической  точки  зрения XI—XII вв.  можно  рассматривать  как  эпоху, 

объединенную рядом общих  черт, тенденций, направлений  развития. Многие явления, харак-

                                                           

1

 

Итальянский  византинист  А.  Гарция  характеризует  это  явление  как  взаимодействие  топосов  и  тенденций 

(Garzya  А. Topik und Tendenz in der byzantinischen Literatur//Anzeiger der phil.-hist. Klasse der Öst. Akademie der 
Wissensrhaften. 1977. Jg. 183. (1976). N 15. S. 301—319). Исследуя эти процессы в среднегреческом романе и апелли-
руя к понятиям структурного анализа, мы назвали их соотношением констант и модификаций. См.: Алексидзе А. Д. 
Мир греческого рыцарского романа (XIII—XIV вв.). Тбилиси, 1979.