Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 52

пели. Песнопения исполняли хоры голубых и зеленых, но и гостям полагалось петь. Их пением 
дирижировали церковные певчие, отбивавшие музыкальный такт 

146

. 

И  религиозные,  и  светские  праздники  этого  периода  во  многом  напоминали  древние 

Олимпийские  игры,  где  пению,  танцам,  музыкальным  состязаниям,  пиршествам  и  ночным 
представлениям отводилась не меньшая роль, нежели спортивным состязаниям. Но теперь все 
происходило более чинно, более пышно и торжественно, с тщательным соблюдением церемо-
ниала, что являлось одним из существенных признаков данной эпохи. 

Торжественные  церемонии,  сопровождавшиеся  выходами  в  храмы,  стали  важнейшим 

компонентом всякого большого праздника. Их ритуал начинает возрождаться со второй поло-
вины IX в.  С  этого  времени  в  империи  развивается  и  совершенствуется  чисто  византийская 
обрядность. 

В своих основных чертах церемониал восходит  к эпохе Юстиниана, однако с тех пор 

он  заметно  изменился.  Число  церемоний  возросло,  они  удлинились  и  приобрели  ярко  выра-
женную религиозную окраску. 

Церемониал  настолько  усложнился,  что  Константин VII Багрянородный  счел  необхо-

димым детально описать его в своей книге «О церемониях византийского двора». В книге под-
робно описано, как коронуют василевсов, как празднуют они свои свадьбы, дни своего рожде-
ния  и  бракосочетания,  крестят  детей,  производят  в  должности  и  звания,  ездят  в  загородные 
дворцы, отправляются ревизовать общественные пекарни, как смотрят ристания на ипподроме, 
слушают славословия  партий, раздают награды  победившим наездникам, бросают  деньги  на-
роду  и  т. д.,  как  происходят  императорские  обеды,  совершаются  ежедневные  приемы  и  по-
здравления, производятся торжественные приемы и праздничные процессии. 

Книга  является  наглядным  свидетельством  того,  что  каждый  шаг  императора  обстав-

лялся целой цепью обрядов и церемоний, отправлялся ли он на войну, возвращался ли из похо-
да, шел ли на ипподром, совершал ли внутренние выходы в обширные и великолепные, покры-
тые мрамором и блестящими мозаиками парадные залы своего дворца или внешние выходы в 
храм св. Софии и другие церкви. Все происходило в соответствии с тщательно разработанным 
придворным этикетом. В глазах византийцев эти сложности этикета отнюдь не являлись мело-
чами,  лишенными  серьезного  значения.  Все,  что  современному  читателю  может  показаться 
пустой формальностью, театральной бутафорией, имело для них глубокий смысл. Константин 
VII видит в церемониале «внешнее проявление внутренней гармонии» и высказывает убежде-
ние, {614} что ритуал помогает возвеличиванию императорского достоинства (De cer. Р. 3—5). 
Действительно, церемонии имели свой смысл и свое место в политическом строе государства, 
поскольку именно таким образом подчеркивалась пропасть между властелином империи и ос-
тальным человечеством. 

По всей видимости, именно стремлением возвеличить василевса с помощью усложнен-

ного  этикета  объясняется  тот  факт,  что  первенствующую  роль  в  церемониях  стал  играть  чи-
новник, наиболее близкий к персоне василевса — тот, что ведал его спальней (praepositus sacri 
cubiculi), в то время как в ранневизантийскую эпоху эту функцию выполнял магистр оффиций. 

Наиболее пышные и торжественные церемонии совершались по случаю коронации ва-

силевса, его бракосочетания и похорон, по поводу военных триумфов и религиозных праздни-
ков — рождества, пасхи, троицы и т. д., а также в день рождения Константинополя, в дни па-
мяти отдельных императоров и т. д. 

Главной  составной  частью  праздничной  церемонии  был  торжественный  выход  васи-

левса с сановниками в храм св. Софии. О том, как чинно происходили эти выходы и как тща-
тельно к ним готовились, можно судить хотя бы по следующим деталям. Накануне того дня, 
когда  должна  была  происходить  церемония,  церемониарий  в  соответствии  с  требованиями 
придворного этикета торжественно напоминал препозиту, что наступает большой праздник и 
что нужно испросить распоряжение василевса относительно праздничного выхода. Препозит, 
выслушав доклад, входил во время ежедневного приема в зал, называемый хрисотриклином, и, 
доложив василевсу о предстоящем празднике, спрашивал у него, угодно ли ему на следующий 
день  совершить  торжественный  выход  или  не  угодно.  Василевс  благосклонно  и  важно  давал 
свое согласие. Далее все разворачивалось в том же чинном порядке. 

                                                           

146

 

Ibid. P. 299. N. 71.

 

По  случаю  торжественного  шествия  улицы  посыпались  опилками,  дома  украшались 

плющом, лавром, розмарином, зелеными ветвями, а также  дорогими тканями и коврами. Для 
простой  публики,  которая  участвовала  в  церемонии  лишь  в  качестве  зрителей,  ставили  дере-
вянные помосты. 

Во  время  церемонии  придворные  группировались  в  зависимости  от  цвета  и  рисунка 

одежды (De cer. Р. 576—577). В ходе торжества василевс и сановники по нескольку раз пере-
одевались в специально отведенных для этого помещениях (Ibid. Р. 187—191). Церемонии со-
провождались величавыми песнопениями. Процессия неоднократно останавливалась в заранее 
определенных местах, и в эти моменты хор голубых и зеленых произносил переходящие в пес-
нопения аккламации в честь василевса, августы, троицы, Христа, богоматери и т. д. 

В ходе церемоний, которые продолжались  весьма длительное время, василевс  мог  за-

ниматься государственными делами, выслушивать доклады чиновников и подписывать указы. 
Иногда, как это видно из рассказа Лиутпранда, во время выходов василевс принимал чужезем-
ных послов (Liut. S. 6—15). Во время больших праздничных, а также воскресных выходов со-
вершалось производство в чины и звания (De cer. Р. 23. 26. 43 etc.). Церемонии происходили не 
только  по  праздникам  и  воскресеньям,  они  стали  неотъемлемой  частью  повседневной  жизни 
дво-{615}ра. Приемы василевсом сановников происходили дважды в день, утром и вечером, и 
состояли из церемониальных встреч и приветствий, строго сообразованных с саном и рангом 
должностей (Ibid. Р. 518, 522, 440 etc.). На утренний прием сановники собирались задолго до 
того, как отпирались ворота дворца. Не явиться на прием можно было лишь по болезни. 

Разумеется,  сводить  жизнь  двора  исключительно  к  церемониям  было  бы  ошибкой. 

Этикет  не  мешал  императорам  жить  каждому  на  свой  лад.  У  Никифора II Фоки,  Василия II, 
Алексея I Комнина на первом плане были государственные дела и войны с врагами, а Констан-
тин IX Мономах использовал свое положение исключительно для исполнения своих прихотей 
и фантастических желаний. При Алексее I Комнине, когда делами управляла Анна Далассина, 
порядок при дворе был суровым и строгим, а при ее внуке, Мануиле Комнине, любившем рос-
кошь и удовольствия, часто проводились помпезные приемы, празднества и турниры, постоян-
но звучала музыка и пение, а интриги и любовь занимали первое место в жизни двора. 

И все же, при всем различии придворных нравов в то или иное правление, привержен-

ность к сложному этикету и утонченность церемониала всегда присутствовали при император-
ском дворе. Придворный этикет, выражавший коллективный опыт и разум правящего класса, 
не позволял императору освободить себя от обязанности исполнять положенные обряды и на-
рушить традиционные формы жизни. 

Характерно, что крестоносцев, появившихся на Босфоре, удивила не столько роскошь 

столицы Византии (хотя их восторгам по этому поводу отведено немало места в их сочинени-
ях), сколько именно пышность церемониала, окружавшего особу императора, и почести, воз-
даваемые ему таким театральным образом. 

В  этом  коренилось  существенное  различие  между  Востоком  и  Западом,  поскольку  в 

церемониях, как и в других сферах жизни византийцев, восточное лицо Византии проявилось 
особенно четко. {616} 

Файл byz616r.jpg (на вклейке) 

Медальоны Джуматской иконы 
архангела Гавриила (Грузия). 
Золото, перегородчатая эмаль. XI в. 
Нью-Йорк, Метрополитен Музей 

Файл byz616_2r.jpg (на вклейке) 

Мечеть Скалы в Иерусалиме 
691 г. 

Файл byz616_3r.jpg (на вклейке) 

Ангел. 
Конец XII в. 
Русский музей. 
Ленинград. Икона 

Файл byz617r.jpg (на вклейке) 

Пантократор. 
Ок. 1190—1194. 
Монреале, кафедральный собор. 
Мозаика в конце абсиды 

Заключение. 

Особенности развития 

культуры Византии 

во второй половине VII—XII в. 

Определяющей чертой духовной жизни империи к середине VII столетия стало безраздельное 
господство  христианского мировоззрения. Глубокую  религиозность  стимулировали  теперь  не 
столько догматические споры, сколько наступление ислама, которое вели арабы, вдохновляясь 
«священной войной» и борьбой с язычниками — славянами и протоболгарами. Еще более воз-
росла  роль  церкви.  Нестабильность  жизненных  устоев,  хозяйственная  и  бытовая  неустроен-
ность масс населения, нищета и постоянная опасность со стороны внешнего врага обострили 
религиозное чувство подданных империи: утверждались дух смирения перед превратностями 
«мира  сего»,  безропотного  подчинения  «духовным  пастырям»,  безграничная  вера  в  чудеса  и 
знамения,  в  спасение через самоотречение  и  молитву. Стремительно  увеличивалось сословие 
монахов, множилось число монастырей. Как никогда ранее, расцвел культ святых, в особенно-
сти поклонение известным лишь в данной местности, округе, городе; на них как на «собствен-
ных» небесных заступников возлагались все надежды. 

Широкое  распространение  суеверий  помогало  церкви  властвовать  над  умами  прихо-

жан, умножать свои богатства и упрочивать свое положение. Этому способствовало и сниже-
ние уровня грамотности населения, крайнее сужение светского знания. 

Однако  торжество  теологии,  утверждение  ее  господства  с  помощью  насилия  таили 

серьезную опасность — богословие могло оказаться бессильным перед критикой иноверцев и 
еретиков. Монофиситство  и монофелитство  не  сошли с  арены. Подвластная императору хри-
стианская ойкумена сокращалась на юге и на востоке: Антиохийское, Иерусалимское и Алек-
сандрийское патриаршества оказались в плену у иноверцев. Влияние ислама все глубже про-
никало в провинции империи на востоке. Учения отцов церкви IV—VI вв. уже было недоста-
точно в новых условиях. Как всякая идеологическая система, христианство нуждалось в разви-
тии. Необходимость  этого осознавалась  в  узком кругу  церковной элиты, сохранившей тради-
ции высокой религиозной и светской образованности. Систематизация богословия становилась 
первейшей задачей, а для этого предстояло снова прибегнуть к духовным сокровищам антич-
ности — без ее идеалистических теорий и формальной логики новые цели теологов были не-
выполнимы. 

Поиски оригинальных философских и богословских решений предпринимались уже во 

второй половине VII в., хотя наиболее выдающиеся труды в этой сфере были созданы только в 
следующем столетии. {617} 

Характерен  в данной связи тот факт, что на общем фоне упадка культуры в середине 

VII в., в сущности, лишь теология испытывала определенный подъем: этого требовали насущ-
ные интересы правящей элиты, выдаваемые за острую потребность самых широких слоев об-
щества. Независимо от того, что Максима Исповедника подверг гонениям сам император Кон-
стант II, теоретические искания этого теолога отвечали потребностям господствующего класса; 
без них, кстати говоря, было бы невозможно появление и «Источника знания» Дамаскина. 

Основу богословских построений Максима составляет идея воссоединения человека  с 

богом  (через  преодоление  пропасти  между  духовным  и  плотским)  как  воссоединение  перво-
причины всего сущего, целого с его частью. В восхождении к духовному активную роль Мак-
сим отводил самому человеку, его свободной воле. 

Иоанн  Дамаскин  поставил  перед  собой  и  выполнил  две  основные  задачи:  он  подверг 

острой  критике  врагов  правоверия  (несториан,  манихеев,  иконоборцев)  и  систематизировал 

богословие как миросозерцание, как особую систему идей о боге, сотворении мира и человеке, 
определив его место в посюстороннем и потустороннем мире. Компиляция (в соответствии с 
девизом  Дамаскина «Не люблю ничего  своего») на  основе  аристотелевской  логики  представ-
ляла  основной  метод  его  работы.  Теолог  использовал  и  естественнонаучные  представления 
древних, но тщательно отобрал из них, как и из догматов своих предшественников-богословов, 
лишь то, что ни в коей мере не противоречило канонам вселенских соборов. 

В сущности, творчество Дамаскина было даже по средневековым меркам лишено ори-

гинальности.  Его  труды  сыграли  крупную  роль  в  идейной  борьбе  с  иконоборчеством,  но  не 
потому,  что  содержали  новые  доводы  в  защиту  традиционных  представлений  и  религиозных 
обрядов,  а  благодаря  устранению  из  церковных  догматов  противоречий,  приведению  их  в 
стройную систему. 

Значительный шаг вперед в развитии богословской науки, в разработке новых идей, ка-

сающихся проблем соотношения духа и материи, выражения мысли и ее восприятия, отноше-
ния бога и человека, был сделан во время ожесточенных споров между иконоборцами и иконо-
почитателями. Но в целом вплоть до середины IX в. философы и богословы оставались в кругу 
традиционных идей позднеантичного христианства. 

Идейная борьба  эпохи иконоборчества, принявшая  острую  политическую форму, рас-

пространение павликианской ереси сделали совершенно очевидной необходимость дальнейше-
го повышения уровня образованности духовенства и представителей высших слоев общества. 
В  обстановке  общего  подъема  духовной  культуры  новое  направление  в  научной  и  философ-
ской  мысли  Византии  обозначилось  в  творчестве  патриарха  Фотия,  сделавшего  больше,  чем 
кто-либо  иной  до  него,  для  возрождения  и  развития  наук  в  империи.  Фотий  произвел  новую 
оценку и отбор научных и литературных трудов предшествующей эпохи и современности, ос-
новываясь при этом не только на церковном вероучении, но и на соображениях рационализма 
и практической пользы и стараясь посредством естественнонаучных знаний объяснить причи-
ны природных явлений. Известный подъем рационалистической мысли в эпоху Фотия, {618} 
сопровождавшийся  новым  нарастанием  интереса  к  античности,  стал  еще  более  ощутимым  в 
XI—XII вв. Примечательно, однако, что одновременно с этой тенденцией, как это весьма часто 
бывало в Византии, разрабатывались и углублялись сугубо мистические богословские теории. 
Одной из таких теорий, созданной на рубеже X—XI вв. и не получившей широкого признания 
в XI—XII вв., была определена крупная идейная и политическая роль в последующем: она лег-
ла в основу могущественого течения в православной церкви в XIV—XVI вв.— исихазма. Речь 
идет о мистике Симеона Нового Богослова, развившего тезис о возможности для человека ре-
ального единения с божеством, соединения чувственного и умственного (духовного) мира пу-
тем мистического самосозерцания, глубокого смирения и «умной молитвы». 

Еще во времена Фотия ясно обнаружились противоречия в интерпретации идеалисти-

ческих концепций античности между приверженцами Аристотеля и Платона. После эпохи дли-
тельного предпочтения, отдававшегося византийскими теологами учению Аристотеля, с XI в. в 
развитии философской мысли наметился поворот к платонизму и неоплатонизму. Ярким пред-
ставителем именно этого направления был Михаил Пселл. При всем своем преклонении перед 
античными мыслителями и при всей своей зависимости от цитируемых им положений класси-
ков  древности Пселл  оставался  тем не  менее весьма  самобытным («артистическим»)  филосо-
фом, умея, как никто другой, соединять и примирять тезисы античной философии и христиан-
ского  спиритуализма,  подчинять  ортодоксальной  догматике  даже  таинственные  прорицания 
оккультных наук. 

Однако, сколь ни осторожны и искусны были попытки интеллектуальной византийской 

элиты уберечь и культивировать рационалистические элементы античной науки, острое столк-
новение с догматическим богословием на этой почве оказалось неизбежным: пример тому — 
отлучение  от  церкви  и  осуждение  ученика  Михаила  Пселла  философа  Иоанна  Итала.  Идеи 
Платона были загнаны в жесткие рамки теологии. Рационалистические тенденции в византий-
ской философии воскреснут теперь не скоро, лишь в обстановке нарастающего кризиса XIII—
XV вв., в особенности в условиях ожесточенной борьбы с мистиками-исихастами. 

Несмотря  на  кажущуюся  застылость  политической  официальной  теории  в  империи, 

уцелевшей как государство в тяжких невзгодах VII—VIII вв. и не изменившей главному тра-
диционному  идеалу:  единый  всемогущий  бог  на  небе — единственный  полновластный  госу-

дарь на земле, развитие и борьба идей все-таки не прекращались и в этой сфере духовной жиз-
ни общества в течение всего рассматриваемого в данной книге периода. Основной путь разви-
тия политической мысли Византии в эту эпоху пролегал через контроверзы вокруг проблемы 
верховной власти, ее высшего назначения, функций, пределов ее полномочий, места в общест-
ве, соотношения с духовной властью и, наконец, путей ее преемственности. 

В  отличие  от  новых  элементов  в  философских  течениях  эпохи  перемены  в  политиче-

ской доктрине империи  в целом  легче  объясняются возникновением  и влиянием новых  явле-
ний в социальной и общественной жизни страны. Однако так же, как и в сфере философии, не 
попытавшей в то время кардинальной смены идей, трудно вскрыть глубин-{619}ные причины 
исключительной  живучести  важнейших  постулатов  византийской  политической  теории.  Ис-
подволь рвались нити, генетически связывавшие представления об императоре с позднеантич-
ным  образом  верховного  повелителя — слуги  отечества:  уполномоченного  сената,  народа, 
войска  и  церкви.  Менялись  критерии  оценок  идеального  государя,  представления  о  его  глав-
ных  добродетелях  и  основных  функциях.  Но  принцип  единовластия  в  целом  не  подвергался 
сомнению. 

Постепенно накапливавшиеся новые элементы политической доктрины трансформиро-

вали  шаг  за  шагом  статус  божественного,  ничем  не  ограниченного  в  своем  волеизъявлении 
(кроме  уз  христианской  морали)  повелителя  всех  подданных,  независимо  от  их  социального 
положения, но лишенного признанного права передавать свою власть собственным потомкам. 
Василевс обретал прерогативы феодального монарха, персонифицировавшего интересы и кол-
лективную волю своего класса, все более становившегося первым среди равных, но зато со все 
большим успехом утверждалось право наследственности его власти. Вертикальная социальная 
подвижность в верхах общества в VII — первой половине IX в. обеспечивала верховному пра-
вителю  условия  для  безграничного  деспотизма,  но  взамен  этого  предоставляла  возможности 
правящим кругам высшей бюрократии менять и самого правителя и правящую династию. Ста-
новление  классов феодального общества, оформление  сословий  (особенно  в эпоху правления 
Комнинов)  лишали  «вертикальную  подвижность»  былых  масштабов  и  былой  социально-
политической роли в жизни общества, но обеспечивали монарху и его родственной группе бо-
лее широкие связи и более прочную опору в своем социальном кругу. 

Но,  как  и  сама  государственная  система  империи,  ее  официальная  политическая  док-

трина  не  поспевала  в  целом  на  каждом  этапе  за  переменами  в  области  социально-
экономического развития — она страдала неизбывным традиционализмом, запаздывала, слабо 
отражая реалии современной ей действительности. Не случайно острой и основательной кри-
тике политические устои имперской власти были подвергнуты лишь в эпоху самого крушения 
византийской государственности на рубеже XII—XIII вв. (Никита Хониат). 

Гораздо большим динамизмом отличалось в рассматриваемую эпоху развитие истори-

ческой мысли. Ее начало было ознаменовано в этой области упрочением классически средне-
вековых принципов исторического повествования, представлявшего слабо расчлененную цепь 
крупных событий, частных казусов и стихийных природных явлений как проявлений божест-
венной воли. В отличие от бурно развивавшегося агиографического жанра, где в центре пове-
ствования часто находилась хотя и не значительная исторически, но наделяемая автором чер-
тами героя личность, персонаж как субъект истории почти исчез со страниц хроник. Исключе-
ние составляла в сущности лишь фигура императора как главного исторического героя. К се-
редине IX в. в византийской литературе сформировался образ идеального государя, воплощае-
мый в облике «равноапостольного» Константина Великого. Образы других, правивших в VII—
IX вв., государей проступали только сквозь призму их соответствия или несоответствия идеа-
лу. Облик «нечестивых» правителей-иконоборцев воссоздавался в трудах приверженцев побе-
дившего иконопочитания не в сопоставлении с идеалом, а в противопоставлении ему. {620} 

Существенный поворот в развитии исторической мысли произошел в конце Х в. В цен-

тре повествования теперь оказались исторические герои — современники автора, наделяемые 
личностными характеристиками. Историк из бесстрастного регистратора фактов превращается 
в их истолкователя, отнюдь не всегда при объяснении причинных связей ссылаясь на волю бо-
жью, но осмеливаясь на собственное, сугубо индивидуальное суждение. В ряду первых исто-
риографов такого рода оказался Лев Диакон. Сходными чертами характеризовалось творчество 
Михаила  Атталиата,  Никифора  Вриенния,  Иоанна  Киннама.  Сам  историк  становился  в  ходе 

историописания активным и заинтересованным действующим лицом. Богатством красок, ост-
ротой психологических характеристик, сложными поворотами занимательной интриги отлича-
ется историческое полотно эпохи, воссозданное в подлинном шедевре византийской хроногра-
фии — в сочинении Михаила Пселла. На каждой странице здесь неизменно отражена индиви-
дуальность автора, его личная позиция. В разной форме и в разной мере такие же особенности 
характерны  для  исторических  описаний  Анны  Комнины,  Евстафия  Солунского,  Никиты  Хо-
ниата. 

В  соответствии  с  этими  крупными  переменами  в  развитии  исторического  жанра  пре-

терпели изменения и прочие принципы изложения событий истории и самой манеры повество-
вания  о  них:  от  их  погодной  фиксации  историки  все  чаще  переходят  к  страстному,  эмоцио-
нальному рассказу, вскрывая внутренние, зачастую скрытые и тайные, пружины крупных по-
литических акций, причины взлетов и падений видных исторических деятелей. 

Создание  исторических  произведений  подобного  рода  отвечало  новым  эстетическим 

вкусам эпохи, соответствовало обретшим права гражданства новым художественным принци-
пам  литературного  творчества  в  целом.  Историческая  хроника  под  пером  таких  авторов,  как 
Михаил  Пселл,  Анна  Комнина,  Никита  Хониат,  обрела  черты  исторического  романа.  Харак-
терной чертой  византийской историографии X—XII вв. стало  распространение  стихотворных 
хроник  (Константин  Манасси),  исторических  поэм  (Феодосий  Диакон),  многочисленных  сти-
хотворений на историческую тему (Феодор Продром). 

Повысилась  роль  исторических  сочинений  в  общественной  и  политической  жизни — 

труды историков использовались в кругах знати как средство борьбы за власть. В связи с этим 
в  составе  историографов  оказываются  теперь  и  царственные  особы  и  их  родственники  (Кон-
стантин Багрянородный, Анна Комнина, Никифор Вриенний), придворные вельможи (Михаил 
Пселл, Иоанн Зонара, Михаил Глика, Никита Хониат), получившие прекрасное образование и 
вращавшиеся  в  центре  политической  жизни  империи.  К  историческому  жанру  обратились  и 
появившиеся в эпоху Комнинов профессиональные литераторы (Продром, Глика). 

На XII столетие приходится также пик интереса к античности. Широко заимствуемые 

античные  топика,  стилистика,  образность,  лексика  используются  для  повествования  об  акту-
альных событиях современности и выражения глубоко личных их оценок. 

Основные  категории византийского историзма, генетически  связанные  с  принятыми  в 

эпоху эллинизма и ранней Византии, обретали те-{621}перь новое содержание, соответствую-
щее  общественному  строю  и  идейным  критериям  новой  эпохи.  В  фокусе  внимания  историка 
этого  времени  находится  не  идеализированный  герой,  обладатель  высших  добродетелей  или 
носитель отчужденной от мира иррациональной идеи, а живая, реальная личность, борющаяся 
и  сомневающаяся,  терпящая  поражение  и  торжествующая.  Гуманизация — важнейшая  черта 
развития исторической мысли XI—XII вв. 

Общий упадок творческой активности в «темные века» с особой силой отразился на со-

стоянии византийской литературы. Вульгаризация, отсутствие литературного вкуса, «темный» 
стиль,  шаблонные  характеристики  и  ситуации — все  это  утвердилось  надолго  как  господ-
ствующие черты произведений литературы, созданных во второй половине VII — первой по-
ловине IX столетия.  Подражание  античным  образцам  уже  не  находило  отзвука  в  обществе. 
Главным заказчиком и ценителем литературного труда стало черное духовенство. Монахи бы-
ли сплошь и рядом и авторами житий. Агиография и литургическая поэзия вышли на передний 
план. Проповедь аскетизма, смирения, надежд на чудо и потустороннее воздаяние, воспевание 
религиозного подвига — главное идейное содержание литературы этого рода. 

Особых высот византийская агиография достигла в IX столетии. В середине Х в. около 

полутора сот наиболее популярных житий были обработаны и переписаны видным хронистом 
Симеоном Метафрастом (Логофетом). Упадок жанра обозначился в следующем, XI в.: вместо 
наивных, но живых описаний стали господствовать сухая схема, шаблонные образы, трафарет-
ные сцены жизни святых. 

Вместе с тем житийный жанр, неизменно пользовавшийся широчайшей популярностью 

среди народных масс, оказывал заметное влияние на развитие византийской литературы и в Х 
и  в XI вв.  Вульгаризация  нередко  сочеталась  здесь  с  яркой  образностью,  реалистичностью 
описаний, жизненностью деталей, динамизмом сюжета. Среди героев житий нередко оказыва-
лись  неимущие  и  обиженные,  которые,  совершая  мученический  подвиг  во  славу  бога,  смело 

вступали в борьбу с сильными и богатыми, с несправедливостью, неправдой и злом. Нота гу-
манизма и милосердия — неотъемлемый элемент множества византийских житий. 

Религиозная тематика доминировала в эту эпоху и в поэтических произведениях. Часть 

их непосредственно относилась к литургической поэзии (церковные песнопения, гимны), часть 
посвящалась,  как  и  агиография,  прославлению  религиозного  подвига.  Так,  Феодор  Студит 
стремился опоэтизировать монашеские идеалы и самый распорядок монастырской жизни. 

Подобные мотивы не были чужды и творчеству известной византийской поэтессы пер-

вой  половины IX в.,  принявшей  монашескую  схиму,—  Касии.  Однако  нередко  в  ее  стихах 
сквозит  отнюдь  не  смирение,  а  гордое  сознание  своей  образованности  и  одаренности,  столь 
контрастирующих с окружающим ее невежеством и бездарностью. В своих эпиграммах, пол-
ных острого сарказма, она бичевала глупость, спесь, скупость, не щадя при этом самых высо-
копоставленных особ. 

Возобновление интереса к античности и рационалистические тенденции в философии и 

естественнонаучных изысканиях, проявившиеся в середине IX в., сказались и на развитии ли-
тературы.  Даже  в  области {622} литургической  поэзии  появились  новые  тона,  новые  краски, 
тонкое  понимание  природы,  глубокое  проникновение  в  сложный  мир  человеческих  чувств 
(гимнография Симеона Нового Богослова). 

Возрождение  литературной  традиции,  заключавшейся  в  ориентации  на  шедевры  ан-

тичности и в их переосмыслении, особенно заметным стало в XI—XII вв., что сказалось в вы-
боре и сюжетов, и жанров, и художественных форм. Как во времена античности, эпистологра-
фия, изобиловавшая реминисценциями из древней греко-римской мифологии, стала средством 
ярко эмоционального  повествования, самовыражения автора, поднимаясь до уровня  изыскан-
ной художественной прозы. Смело заимствуются в этот период сюжеты и формы и восточной 
и западной литературы. Осуществляются переводы и переработки с арабского и латыни. Появ-
ляются опыты поэтических сочинений на народном, разговорном языке. Впервые за всю исто-
рию Византии начиная с IV в. оформился и стал постепенно расширяться с XII в. цикл народ-
ноязычной  литературы.  Обогащение  идейного  и  художественного  содержания  литературы  за 
счет усиления народной фольклорной традиции, героического эпоса наиболее наглядно пред-
стает в эпической поэме о Дигенисе Акрите, созданной на основе цикла народных песен в X—
XI вв. Фольклорные мотивы проникают и в возродившийся в ту пору эллинистический любов-
но-приключенческий роман. 

Жизнь  вторгалась  на  страницы  художественных  произведений.  Бытовые  детали,  се-

мейные будни и свары, уличные сценки — все это теперь отнюдь не запретные сюжеты даже 
для поэзии, в которой повседневность изображается то в мрачных красках, то с юмором, то в 
сатирическом  тоне  (Иоанн  Кириот,  Христофор  Митиленский,  Иоанн  Цец,  Феодор  Продром). 
Характерно, что объектом сатиры в то время — и в поэзии и в прозе — все чаще выступают 
представители духовенства, в особенности монашества. 

Различные литературные жанры обнаруживают в тот период тенденцию к взаимопро-

никновению.  Историческое  повествование  обретает,  как  упоминалось,  черты  увлекательного 
романа (у Михаила Пселла), жития — черты хроники (жития патриарха Евфимия), панегирик 
— форму памфлета, мемуары — вид сочинения по современной автору истории. 

Древний  жанр дидактических сочинений — зерцал, наставлений  для  близких  или  для 

правящих особ — обогатился новыми чертами и по содержанию и по форме. В исполненном 
сурового, приземленного реализма поучении Кекавмена жанры зерцала и мемуаров слились в 
нерасторжимое  целое.  Историческую  эпопею,  мемуары,  автобиографию,  политический  пам-
флет, собрание художественных новелл одновременно представляет собой и «История» Ники-
ты Хониата, проникнутая мотивами гуманизма. Видимо, тяготение к свободному от трафарета 
творческому поиску было общим у наиболее одаренных представителей литературных кругов 
той эпохи. Недаром идея самостоятельности и самобытности творчества столь ярко проявилась 
у Пселла как писателя, к какому бы жанру он ни обращался. 

Есть, однако, основания для разграничения византийской литературы рассматриваемой 

эпохи  на  два  периода:  докомниновский  и  комниновский.  В  первый  период  мистические  на-
строения, обобщенно-спиритуали-{623}стический метод их выражения соседствовали в лите-
ратуре  с  произведениями,  отражавшими  прогрессивные  рационалистические  тенденции,  и  не 
мешали распространению этих тенденций во всем многообразии их жанровых воплощений. С 

конца же XI в. развитие  упомянутых течений в византийской литературе стало подвергаться, 
хотя и существенно слабее, чем в философии, все более заметному стеснению, обусловленно-
му попытками правящего клана Комнинов утвердить в общественной атмосфере нетерпимость 
ко  всяким  отклонениям  от  официальной  имперской  идеологии  (при  Алексее  Комнине  был 
осужден  Иоанн  Итал,  при  Мануиле  Комнине  брошен  в  темницу  Михаил  Глика).  Реакция  не 
успела, однако, восторжествовать до начала XIII в., а после падения империи под ударами кре-
стоносцев в развитии византийской литературы наступил принципиально новый этап: до этой 
поры культурные центры империи (Константинополь, Фессалоника, Афины), при всех их от-
личиях, находились все-таки в относительно едином русле; после же 1204 г. литературное те-
чение распавшейся на части империи разделилось на несколько изолированных потоков. 

Общественный переворот VII—IX вв. вызвал особую активность в той области культу-

ры  Византии,  которая  стояла  ближе  всего  к  фундаментальным  устоям  жизни  империи,  к  ее 
экономике, формам социальных связей, административной структуре и была призвана — в си-
лу настоятельной жизненной необходимости — наиболее быстро и точно отражать происшед-
шие изменения в общественном строе государства. Речь идет о византийском праве и законо-
дательстве.  Впрочем,  в  этой  сфере,  имевшей  особенно  глубокие  позднеантичные  традиции, 
соответствие юридических норм жизненным реалиям всегда оставалось весьма приблизитель-
ным. Дело не только в том, что юридическое оформление новых форм имущественных и соци-
альных  отношений  крайне  запаздывало  и  не  было  адекватным,  но  эти  отношения  к  тому  же 
сплошь и рядом подгонялись под классические привычные нормы, требовали особых поясне-
ний, причем трактовались порой как частные случаи давно отживших форм социальной жизни. 
Так,  даже  статус  столь  широко  распространенной  фигуры  в  византийской  феодально-
зависимой деревне X— XII вв., как парик, не нашел четкого определения в официальном пра-
ве:  на  этот  счет  существовали  лишь  частные  объяснения  юристов  Косьмы (X в.)  и  Евстафия 
Ромея (XI в.). В целом же отношения хозяина земли и париков регулировались старыми нор-
мами, трактующими вопросы об арендных договорах. 

Обработка  и  приспособление  к  повседневным  нуждам  законодательства  эпохи  Юсти-

ниана начались в конце VII в. Было сведено в единый корпус церковное каноническое право, а 
затем  создано  несколько  сборников — кратких  выборок  из  существующих  законов  (Эклога, 
Эклогадий, Частная распространенная Эклога и др.). В качестве дополнений к Эклоге действо-
вали составленные также в VIII в. такие законодательные своды, как Земледельческий закон и 
Морской закон. 

Эклога  способствовала  упрочению  принципа  частной  собственности,  укреплению  се-

мьи  и  усилению  центральной  государственной  власти,  а  Земледельческий  закон  был  призван 
регулировать отношения в свободной деревне-общине, ставшей в ту эпоху основной социаль-
ной формой организации сельского населения. {624} 

Время наиболее существенных законодательных реформ приходится на правление им-

ператоров  Македонской  династии (867—1056). Византийское  право  стало  окончательно  гре-
коязычным.  Появились  такие  кодификации, как  Василики  (последний крупный  официальный 
свод), Прохирон, Исагога, многочисленные новеллы, наиболее быстро отражавшие  новые яв-
ления в жизни деревни и направленные на сохранение старых устоев деревни-общины свобод-
ных  налогоплательщиков  и  ополченцев  государства.  В  дальнейшем  упомянутые  своды  лишь 
подвергались обработке, использовались юристами-практиками в качестве справочников; пра-
вовая  наука  пошла  по  пути  систематизации,  глоссирования,  эпитомации  уже  существующих 
сборников законов. 

Подобно тому как юридическая наука служила насущным нуждам государства внутри 

его  границ,  тем  же  его  нуждам  вне  границ  удовлетворяло  дипломатические  искусство.  Оно 
оформлялось в Византии как особая наука, опиравшаяся на многовековой опыт, длительное и 
внимательное изучение этнических особенностей, хозяйства, языка, нравов тех народов, с ко-
торыми  империя  вступала  в  дипломатический  контакт.  Византийские  дипломаты,  сфера  дея-
тельности  которых  в  рассматриваемую  эпоху  распространялась  буквально  на  весь  известный 
тогда  мир,  выработали  множество  изощренных  приемов  с  неизменной  целью  извлечь  макси-
мальные выгоды для империи из общения с иноземцами. Византийский двор руководствовался 
при  этом  политической  доктриной  исключительности  прав  империи  на  неоспоримое  превос-