содержание .. 48 49 50 51 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 50

вить себе, что вторая половина XI в.— труднейшее для Византийской империи время, время
печенежских набегов, восстаний сербов и болгар, разгрома Византии в Малой Азии турками-
сельджуками.

Напротив, совершенно иную жизнь вели магнаты-акриты, охраняющие границы и ве-

дущие вечную борьбу с мусульманами и апелатами-разбойниками в обстановке всяческих
трудностей и неожиданностей, военных подвигов и приключений. Их жизнь деятельная, энер-
гичная, грубая, непохожая на жизнь изнеженного придворного мира Константинополя. Их быт
и нравы представляют собой смешение варварства и утонченности, а характеры исполнены
диких страстей и нежной чуткости (Диг. Акр. С. 7—126).

В среде провинциальных магнатов, особенно с середины XI—XII в., прежде всего це-

нилась  физическая  сила,  выносливость,  отличное  владение  мечом,  копьем,  луком,  палицей,
искусство  верховой  езды.  Наиболее  распространенным  развлечением  знати  была  охота.  Ее
страстными любителями были Роман II, Константин IX Мономах, Алексей I Комнин, Андро-
ник I и др. Роман II, например, начинал свой день с верховой езды, затем после завтрака играл
с придворными в конную игру в мяч, после чего отправлялся допоздна охотиться в окрестно-
сти Константинополя (Theoph. Cont. P. 472). Рассказывая о правлении Исаака II Ангела, Никита
Хониат пишет, что очарование Мраморного моря, прелесть дворцов и удовольствия от охоты и
верховой езды являлись теми сладостными цепями, которые удерживали императоров от даль-
них походов (Nic. Chon. P. 399). Охота, воинские упражнения, а также конная игра в мяч (Анна
Комн. С. 383) считались наиболее достойными аристократа занятиями, необходимыми, в част-
ности,  для  воспитания  императора,  который  сам  в  ту  пору  нередко  являлся  полководцем.
Именно охотой, воинскими упражнениями и игрой в мяч советует заняться Алексею Комнину
(правнуку Алексея I) Феодор Продром (Там же. С. 478. Примеч. 305). Обучались военные ари-
стократы  и  основам  стратегии  и  тактики,  умению  ладить  с  подчиненными  и  поддерживать
дисциплину в войске

Постоянные войны, внутренняя нестабильность приводили к тому, что никто в импе-

рии не чувствовал себя уверенно: ни василевс, нередко незаконно пришедший к власти, ни
представители знати, которые тоже {590} могли в один прекрасный день лишиться и положе-

Файл byz591g.jpg

Чаша, найденная вблизи Березова в Зауралье.
Серебро, чеканка, позолота, гравировка. XII в.
Ленинград, Гос. Эрмитаж.

ния, и богатства, ни все остальные слои населения. В постоянном ожидании беды живет автор
«Стратегикона» Кекавмен. По его словам, нельзя забывать, что радость не бывает постоянной;
грядущий день, может принести негаданное несчастье: сегодня ты доволен и надменно трети-
руешь подчиненного, а завтра судьба заставит тебя просить, чтобы он протянул тебе руку; ут-
ром ты тиран, а вечером сирый слепец. Поэтому, заключает Кекавмен, нужно быть постоянно
настороже, так как неостерегающийся как раз и попадает в беду, и лучше, живя в благополу-
чии, хмурить брови, чтобы не познать истинной печали (Кекавм. С. 103).

Вторжения врагов, произвол, мятежи и репрессии делали иллюзорным благополучие и

простых смертных, и видных магнатов. Всеобщая подозрительность и недоверие стали при-
вычной атмосферой и во дворце императора, и в провинциальном претории, и на улице, и в
кругу друзей, порой даже в лоне семьи (Там же. С. 11). Тайный сыск процветал. Если верить
Михаилу Пселлу, императоры и их временщики имели «многоглазую силу», от которой невоз-
можно было укрыться. Сохранилась любопытная книжная миниатюра, на которой изображены
служители сыска в тот момент, когда они, спрятавшись за занавесями в частном доме, записы-
вают происходивший рядом разговор. {591}

Видимо, именно поэтому Кекавмен советовал своему сыну вести себя с большой осто-

рожностью. «Не поминай вообще имени василевса и царицы, не ходи на пирушку, где можешь
попасть в дурную компанию и быть обвиненным в заговоре, не рассуждай в присутствии важ-
ного лица, молчи, пока не спрашивают, не порицай поступков начальников, не то тотчас ска-
жут, что ты „возмутитель народа“» (Кекавм. С. 123—125).

Г. Г. Указ. соч. С. 141—142.

Доносы и клевета стали обычными явлениями в обществе (Там же. С. 69). В этой атмо-

сфере  эгоизм  как  прямое  выражение  чувства  самосохранения  стал  нормой,  крайняя  осторож-
ность — естественной  формой  самозащиты,  порождая  неискренность,  лживость,  сервилизм,
готовность  к  компромиссу.  Наиболее  ярким  примером  этого  являлся  талантливый  и  образо-
ванный  Михаил  Пселл,  так  презиравший  монархов,  которым  служил,  и  так  пресмыкавшийся
перед ними.

Извращенный характер приобрело и отношение к дружбе. «В малом горе еще отыщется

друг, а если угрожает большое несчастье, да не введет тебя никто в заблуждение — не окажет-
ся друга»,— так утверждает Кекавмен (Там же. С. 243). В другом месте он пишет еще более
откровенно: «Если у тебя есть друг, живущий в другом месте, и если он проезжает через город,
в котором ты живешь, не помещай его в своем доме. Пусть он разместится в другом месте, а ты
пошли ему все необходимое, и он будет относится к тебе лучше». В противном случае «он
опорочит твою прислугу, стол, порядки, будет расспрашивать о твоем имуществе, имеешь ли
ты то или это. Да что много говорить? Если найдет возможность, то будет подавать любовные
знаки твоей жене, посмотрит на нее распутными глазами, а если сможет, то и соблазнит ее. А
если и нет, то, удалясь, будет хвастать, чем не должно» (Там же. С. 203).

Крайне настороженное отношение к дружбе и у Симеона Богослова. По его мнению, ее

не существует, есть только тяга к болтовне и совместной жратве

. Более того, само слово

φιλία приобрело в Византии этого времени совершенно иной смысл, нежели в давно ушедшие
времена. Теперь дружба для византийцев — это, в первую очередь, система личных связей,
которые играли немалую роль в общественной и даже государственной жизни Византии (Там
же. С. 101)

. «Дружба» объединяла людей в своего рода кланы, принадлежность к которым

облегчала им продвижение по службе и помогала в достижении различных целей. Вполне по-
нятно, что подобная «дружба» не была бескорыстна и нуждалась в постоянном поддержании и
стимулировании, лучшим средством для чего служил обмен письмами и дарами. Но прежде
всего она предполагала взаимное исполнение услуг разного рода. Такого рода дружба всемо-
гуща — так определил ее Михаил Пселл, добавив при этом: «...если она связывает людей ра-
зумных и деятельных» (Mic. Ps. Ep. 75).

Ходатайство за друга, исполнение его просьб — основное кредо «дружбы». Друг лю-

бит друзей своего друга: другу достаточно сказать о третьем лице «это мой друг», чтобы он
сделал для того все возможное

. {592} «Дружба» и справедливость рассматривались визан-

тийцами как равноценные мотивы для поведения в том или ином случае. «Велика и могущест-
венна  сила  дружбы,  она  придает  большой  вес  чаше  правосудия.  Сама  по  себе  она  не  может
склонить весы в свою сторону, но в соединении со справедливостью сразу же перетянет и во
сто крат больший вес»,— так писал Михаил Пселл (Ibid. 166). На практике же он вообще был
склонен  решать  все  в  пользу  «дружбы»: «Ты  не  допускай  злоупотреблений,  глядя  на  них,  а
просто не замечай их, ты должен смотреть, но не видеть, слушать, но не слышать» (Ibid. 252).
Личные  связи и обусловленные ими услуги значили для  византийцев, чьи воззрения так пре-
красно выразил Михаил Пселл, больше, нежели строгое исполнение долга

Существовала и иного рода дружба, но и ее нельзя определить понятием «друзья по-

знаются в несчастье». Это утонченная интеллектуальная дружба, которая связывала людей с
общими литературными и научными интересами. Именно такая дружба связывала Михаила
Пселла с Иоанном Мавроподом, Иоанном Ксифилиным, Константином Лихудом.

Правда, нельзя сказать, что в Византии вообще не существовало искренней дружбы. Ее

существования не отрицает тот же Кекавмен (Кекавм. С. 101). Но, по всей видимости, она была
распространена в большей степени у людей более скромного достатка и положения. В житии
Филарета Милостивого один бедняк говорит другому: «Ведь так уж заведено — людям в не-
счастье плакаться своим друзьям и от этого получать некоторое утешение, а в счастье радо-
ваться с ними, ликовать и от всего сердца выказывать свою любовь...» (Виз. лег. С. 101).

Каждан А. П. Византийская культура. С. 141.

Любарский Я. Н. Указ. соч. С. 119—121. Как подобие феодальной верности, вассалитета понимается «дружба»

в «Истории» Никиты Хониата (Каждан А. П. Книга... С. 106).

Любарский Я. Н. Указ. соч. С. 120.

Там же. С. 121.

Неустойчивость сословных связей и отношений «дружбы» обусловили весьма значи-

тельную роль родственных отношений, в первую очередь семейных. Нередко семья для визан-
тийца оказывалась единственной опорой в жизни. Семейные связи крепли. Со страниц «Сове-
тов и рассказов» Кекавмена семья предстает как подлинная крепость, замкнутый мир сугубо
интимных и частных отношений; семья здесь — отгороженный от посторонних мирок, в недо-
верии и подозрительности ощетинившийся перед всем светом (Кекавм. С. 99—100).

И в высшей, и в низшей социальной среде семья представляла собой в большинстве

случаев не индивидуальную малую, а большую семью, включавшую в себя несколько индиви-
дуальных семей. Поскольку браки заключались рано, случалось так, что в одном доме вместе с
родителями и дедами жили женатые внуки

Семья направлялась твердой рукой ее главы. Послушание отцу, по Кекавмену, первая

заповедь, почтение к матери — первейший долг (Там же. С. 99—100). И это были не просто
слова. Известно, с каким почтением и любовью относились к своим матерям Феодор Студит и
Михаил Пселл. Герой поэмы «Дигенис Акрит» никогда не садился за стол прежде своей мате-
ри. Взаимно теплое отношение было и к детям. Они малы и глупы, пишет Кекавмен, но их
нельзя оскорблять, а нужно уважать их, чтобы и они научились чтить отца (Там же. С. 99, 213).
«Своих сыновей и дочерей бей не палкой, а словом и добрым советом»,— продолжает он (Там
же. С. 99, 247). {593}

Не всегда, однако, семейные отношения были столь идиллически прекрасны. В семье

василевса родственные отношения нередко приобретали уродливый облик. Императрица Ири-
на в борьбе за престол в 797 г. ослепила родного сына (Константина VI). Вдова Константина Х
Дуки Евдокия втайне от своих детей обвенчалась с Романом Диогеном, который в конце кон-
цов стал обращаться с ней как с пленницей, и, по словам Михаила Пселла, «его хватило бы да-
же на то, чтобы выгнать ее из дворца» (Мих. Пс. С. 181). Роман II по настоянию своей жены
Феофано отправил в монастырь пятерых сестер, несмотря на их слезы и мольбы матери Елены,
которая через несколько месяцев в тоске умерла. Та же самая Феофано оказалась в центре за-
говора против второго ее мужа — императора-полководца Никифора II Фоки, зверски убитого
людьми своего родного племянника Иоанна Цимисхия, являвшегося ее любовником. Судьба
отплатила Феофано: взойдя на престол, Цимисхий тут же отправил свою бывшую возлюблен-
ную в отдаленный монастырь (Leon. Diac. VI. 4).

Всю жизнь не доверял своей жене Ирине Алексей I Комнин. Боязнь заговоров с ее сто-

роны побуждала его брать ее с собой в военные походы. И даже в предсмертный час Алексея
супруги не могли прийти к соглашению; Ирина вместо того, чтобы облегчить мужу страдания,
осыпает его резкими упреками. «О муж,— говорила она с глубоким вздохом,— и живой ты
отличался коварством, речь твоя была двусмысленной и исполненной хитрости, и вот теперь,
прощаясь с жизнью, ты держишься своих старых привычек» (Nic. Chon. Р. 8).

Разлады, конечно же, случались и в семьях других слоев населения. Колоритную сцену

супружеской ссоры нарисовал подражатель Феодора Продрома. Жена поэта упрекает его за то,
что он за двенадцать лет супружеской жизни не подарил ей ни кольца, ни браслета, ни какого-
либо другого украшения, что вынуждена она ходить в обносках, даже хитон ей приходиться
шить самой, не в чем выйти на улицу, стыдно сходить в бани — столь бедны ее одежды... и у
мужа она, как прислуга на побегушках, а он — нищий побродяжка, одетый в старье; спал он
некогда на соломе, а она — на перине; он и ныне живет на ее подачки, кормит его она — благо
есть приданое, а он сидит, как курица, и ждет обеда. Не можешь содержать семью, заключает
потерявшая терпение женщина, не надо было жениться, а женился, так помалкивай и слушайся
(Памятники. С. 217—219).

При всей банальности этой ссоры, она интересна тем, что тяготы семейной жизни (в

той, по крайней мере, семье) лежали исключительно на женщине. Она является материальной
опорой семьи. Именно на ее приданое живут и муж, и четверо родившихся у них детей. Жена и
обслуживает семью: она и сукновальщица, и портниха, и пряха, и ткачиха, кроит и шьет плащи
и штаны и никогда не ест досыта.

По свидетельству источников, и во многих других семьях (особенно низших слоев на-

селения) прядение, ткачество и изготовление одежд являлось обычным занятием женщин. За-

Г. Г. Указ. соч. С. 122.

частую они не только обслуживали нужды своей семьи, но и шили одежду на продажу. Неред-
ко женщины торговали в лавках, в первую очередь тех, которые получали в качестве придано-
го. В других случаях они вкладывали деньги, полученные в приданое, в мастерские и лавки,
обычно пекарни или лавки по продаже ово-{594}щей, фруктов, напитков и других продуктов
питания. Большую часть мелких рыночных торговцев также составляли женщины

В богатых семьях женщины занимались управлением хозяйством. Велика была роль

жены-хозяйки в поместьях знатных вельмож, особенно полководцев и сановников, служивших
в отдаленных провинциях

. Об умении женщин управлять имением красноречиво свидетель-

ствует типик монастыря Кехаритомене, основанного женой Алексея I Комнина Ириной Дуки-
ней.  В  типике  Ирина  подробно  остановилась  на  всех  деталях  управления  монастырем,  тща-
тельно вникая  во все имущественные и финансовые  дела (PG. Т. 127. Cap. 4. 79). В ее мона-
стыре,  как  и  во  всех  других  женских  монастырях,  типики  которых  сохранились,  управление
находилось  в руках  женщин, эконом  же,  который  в  большинстве  случаев  был  мужчиной, яв-
лялся лишь исполнителем. Обычно игуменья монастыря сама занималась его имущественными
и хозяйственными делами, принимая решения и следя за их выполнением

В византийском обществе, отмеченном в том, что касается женщины, столькими вос-

точными чертами (она всегда получала домашнее воспитание, на нее смотрели, прежде всего
как на продолжательницу рода человеческого

, в высших и средних слоях населения женщи-

ны обыкновенно бывали затворницами в гинекеях, а в редких случаях, когда они выходили на
улицу, надевали на голову покрывало), во многих семьях женщины фактически являлись гла-
вой семьи, ядром, вокруг которого сплачивались остальные ее члены. Таковой была мать Фео-
дора Студита Феоктиста. При всей своей набожности она была прекрасной хозяйкой дома, на-
ходила время заниматься всеми хозяйственными делами, обо всем заботилась, за всем наблю-
дала, ко всему прикладывала руку и, несомненно, играла в доме гораздо большую роль, чем ее
муж (Ibid. Т. 99. Col. 884—891). Такой была и мать Михаила Пселла Феодота, и мать Алексея I
Комнина  Анна  Далассина,  имевшая  огромное  влияние  на  своих  детей,  которые,  в  свою  оче-
редь, испытывали к ней глубокую благодарность и уважение. Когда в августе 1081 г. Алексею I
пришлось покинуть Константинополь, чтобы отправиться в Иллирию сражаться с норманнами
Роберта Гвискара, он  торжественным хрисовулом предоставил  матери  абсолютную власть на
время  своего  отсутствия,  полагаясь  на  ее  природный  ум,  преданность  сыну-импературу  и
«многоопытность в  житейских делах» (Анна Комн. С. 127). И надо отдать должное Анне Да-
лассине:  правила  она  умело,  вникая  во  все  и  вся  и  следя  за  подробностями  мельчайших  дел.
Анна Комнина оставила подробное описание того, как проходил день ее бабушки. Утро было
посвящено  приему  государственных  чиновников  и  разбору  всякого  рода  просьб,  далее  она
присутствовала на богослужении, а затем до вечера вновь занималась государственными дела-
ми.  Ею  руководила  лишь  одна  забота — как  бы  упрочить  славу  правления  своего  сына  (Там
же. С. 128—129). {595}

По воле Алексея Анна Далассина двадцать лет была его соправительницей. Когда же

она поняла, что ее чрезмерная опека раздражает сына, она ушла в монастырь, где тихо сконча-
лась, оставшись в памяти людей женщиной выдающейся, а в памяти сыновей — прекрасной
матерью. Именно в семье, упрочении ее положения видела свою цель эта незаурядная, сильная
и умная женщина.

И именно эти качества — преданность семье, заботливость, всепоглощающая любовь к

детям ценились в женщине больше всего. «Никто не может сравниться с добросердечной и ча-
долюбивой матерью, и нет защиты надежней ее, когда предвидится опасность или грозят ка-
кие-либо иные бедствия. Если она советует, совет ее надежен, если она молится, ее молитвы
становятся для детей опорой и необоримыми стражами» — так писал в упомянутом хрисовуле
Алексей I Комнин (Анна Комн. С. 127).

Laiou A. E. The Role of Women in Byzantine Society//JÖB. 1981. Bd. 31. Р. 243—246.

Г. Г. Указ. соч. С. 127.

Laiou А. Е. Ор. cit. Р. 242.

Применительно к женщинам законодательство рассматривало в первую очередь вопросы семейного права:

женитьбы (как средства продолжения рода), развода и имущественных прав супругов (Ibid. Р. 234).

Но при выборе невесты заботились не только о том, чтобы она была благонравна и бо-

гата, но и о том, чтобы была она красива. Женскую красоту ставили очень высоко, о ней нико-
гда не забывали упомянуть, более того, в этом уже глубоко христианизированном обществе ее
воспевали. Описывая свою мать в то время, когда она была еще совсем юной, Михаил Пселл
подчеркивает, что она являлась прелестной девушкой и, хотя средства не позволяли ей носить
великолепные туалеты, грацией своей фигуры, красотой волос, прекрасным цветом лица, яс-
ным взором прелестных глаз она восхищала всех, видевших ее. Она, заключает Пселл, была
подобна розе, не нуждающейся ни в каких прикрасах (MB. V. Р. 6).

О внешности византийские женщины много заботились, о чем свидетельствуют до-

шедшие до нас разнообразные косметические рецепты по уходу за кожей лица, волосами и т. д.
(Трактат.  С. 260—261, 264). Некрасивость  воспринималась  византийцами  как  трагедия.  Пле-
мянница  Василия II Болгаробойцы  Евдокия,  переболев  оспой,  еще  подростком  ушла  в  мона-
стырь. Полумонашескую жизнь вела и ее некрасивая сестра  Феодора, так и не вышедшая за-
муж. Зато красавица Зоя, средняя из сестер, сделала из своей внешности подобие культа и до
глубокой старости заботилась о ней.

Красота играла решающую роль при выборе невесты василевса. В VIII—IX вв. устраи-

вали  специальные  смотрины,  на  которые  отбирали  самых  красивых  девушек  империи.  Этот
обычай  весьма  подробно  описан  в  житии  Филарета  Милостивого.  Когда  императрица  Ирина
захотела  женить  своего  сына  Константина VI, она  разослала  по  всей  империи  гонцов  с  тем,
чтобы они разыскали и привезли в Константинополь самых красивых девушек в государстве.
Ирина определила возраст и рост будущей снохи, а также размер ее головы и длину стопы. По-
сланцы отправились в путь, и через некоторое время в столицу были доставлены первые краса-
вицы Византии. Затем состоялись смотрины, на которых была названа будущая жена Констан-
тина.  Ею  оказалась  девушка  из  Пафлагонии,  дочка  обедневшего  землевладельца  Филарета
(Виз. лег. С. 105—108).

В результате смотрин была выбрана и жена для сына Василия I Льва. Житие Феофано,

оказавшейся победительницей, рисует красочную бытовую сценку: 12 девушек, участвующих
в смотринах, сидят босыми и ждут прихода жениха; та, которая обуется первой, та и будет по-
беди-{596}тельницей. Затем мать Льва уводит троих, больше всего понравившихся девушек в
свои покои, и там они принимают ванну — тогда и совершается окончательный выбор

В смотре невест для василевса принимала участие и поэтесса Касия, которую прочили

в жены императору Феофилу (см. выше). Постепенно обычай отбирать невесту для императора
с помощью смотрин ушел в прошлое, но и впоследствии василевсы нередко женились по люб-
ви к красивой женщине. Именно красота возвела на трон дочь трактирщика Феофано, в кото-
рую безумно влюбился сын Константина VII Багрянородного Роман.

С приходом к власти Комнинов к заключению брака в знатной семье начинают отно-

ситься как к важной политической акции, укреплявшей положение всего родственного клана.
Начинает утверждаться западный обычай: у василевса испрашивают разрешение на брак

100

Но о женской красоте не забывали. Сам Алексей I Комнин, женившийся на Ирине по полити-
ческому расчету, настолько увлекся Марией Аланской, что был период, когда он серьезно по-
думывал о разводе с женой, и лишь боязнь, что это повлечет за собой враждебные действия со
стороны могущественных Дук, из рода которых была Ирина, заставила его отказаться от сво-
его намерения (Анна Комн. С. 116—120; Zonar. P. 237).

Браки заключались рано. Брачный возраст для юноши был 14—15 лет, для девушки —

13—14. Браку предшествовала помолвка, которой придавали большое, почти религиозное зна-
чение. Разрыв помолвки осуждался и обществом, и церковью: виновная сторона наказывалась
штрафом. Помолвки заключались между маленькими детьми. Родители решали вопрос о браке
и заключали письменный контракт

101

. В семьях бедняков для заключения брака обычно требо-

валось лишь благословение священника либо устно высказанное в присутствии нескольких
свидетелей взаимное согласие. Но к началу Х в. подобную практику заключения брака без

Записки Императорской Академии наук. VIII сер. 1898. Т. 3, вып. 2. С. 5—6.

100

Г. Г. Указ. соч. С. 133.

101

Talbot Rice Т. Everyday life in Byzantium. N. Y., 1967. Р. 159.

формальностей стали рассматривать как юридически несостоятельную. Отныне оформление
брака через официальный публичный обряд венчания в церкви считалось обязательным.

В состоятельных семьях, после того как был назначен день свадьбы, рассылались при-

глашения родственникам и друзьям. Накануне свадьбы брачные покои украшались дорогими
тканями, ценной мебелью, а также другими предметами роскоши. Все это сопровождалось ме-
лодичным пением. В день свадьбы собирались гости, одетые в белое. В сопровождении музы-
кантов являлся жених. Невеста ждала его, тщательно одетая в платье из парчи и в расшитом
плаще. Голова и лицо были закрыты вуалью. Когда жених приближался к ней, она открывала
свое лицо. Случалось и так, что жених видел лицо невесты в первый раз, хотя нередко помолв-
ленные дети росли и воспитывались в одном доме. Затем в окружении родителей, друзей, гос-
тей, факельщиков, певцов, музыкантов жених и невеста отправлялись в церковь. Они шли по
улицам, где люди, стоя на балконах, осыпали их фиалками и розами. В церкви крестные роди-
тели стояли позади них, держа над их головами свадебные венцы. {597} Жених и невеста об-
менивались кольцами, а с XI в. договор, составлявшийся до свадьбы, подписывался здесь же в
присутствии свидетелей. После церемонии в церкви устраивали свадебное пиршество. Выстав-
лялась лучшая посуда, разнообразные кушанья. Мужчины и женщины сидели за разными сто-
лами. С наступлением ночи гости провожали новобрачных до их спальни, а утром будили их
песнями

102

С VII в. вошло в обычай, чтобы новобрачный дарил своей жене кольцо и пояс. Впро-

чем, пояс преподносили в дар лишь богатые мужчины. Что касается кольца, то это было не то
кольцо, которое жених вручал невесте во время церемонии бракосочетания, а новое — то, ко-
торое дарилось в тот момент, когда новобрачные впервые вместе входили в свои покои. Коль-
ца изготовлялись из золота, серебра и бронзы. Обычно они были плоскими или восьмигранной
формы. В последнем случае на семи лицевых частях кольца изображались библейские сцены, в
то время как центральная часть украшалась изображением сцены бракосочетания: чаще всего
это Христос, находящийся между женихом и невестой и соединяющий их руки. Распростра-
ненной была и более символическая сцена: крест, а по обе стороны молодожены. Иногда на-
верху делали надпись: ο;‛μόνοια (согласие). Исследователи предполагают, что появление этого
кольца восходит к обычаю, существовавшему в ранней Византии, когда императоры выпуска-
ли специальные монеты по случаю своего бракосочетания. Сохранилась, в частности, монета,
изображающая Феодосия II, стоящего между Евдоксией и Валентинианом III, которые сочета-
лись браком в Константинополе в 437 г., а также монеты с изображением Христа между Мар-
кианом и Пульхерией и Анастасием и Ариадной

103

Повторные браки не одобрялись, но они не были запрещены. Третий брак осуждался

церковью, а брак в четвертый раз мог повлечь за собой разлучение супругов. Известно, какой
скандал вызвал четвертый брак Льва VI Мудрого с Зоей Карвонопсиной, хотя целью василевса
было обзавестись наследником. И, видимо, не случайно то, что, хотя всякий ребенок, родив-
шийся в момент, когда его отец занимал престол, считался порфирородным (багрянородным),
только к имени Константина VII, родившегося от четвертого брака Льва VI, этот эпитет прила-
гался особенно последовательно. По всей вероятности, так лишний раз хотели подчеркнуть
легитимность и рождения ребенка, и самого брака.

Отношения стремились поддерживать и с родственниками самых разных степеней.

«Помни о родственниках,— завещает своему сыну Кекавмен,— не исключено, что именно для
этого господь даровал тебе успех» (Кекавм. С. 209, 225, 100). Поддерживали отношения с род-
ственниками и друзьями чаще всего с помощью переписки, которая начиная с Х в. становится
самым обычным, заурядным явлением. Более двух тысяч писем дошло до нас от той эпохи

104

И хотя многие из них еще посвящены абстрактным сюжетам и написаны высоким риториче-
ским стилем, напоминая собой небольшие трактаты на ту или иную тему, немало сохранилось
и вполне будничных писем, свидетельствующих о бессозна-{598}тельном стремлении порвать

102

Ibid. P. 160.

103

Ibid.

104

Karpozelos A. Op. cit. P. 20.

со сложившейся традицией

105

. Сюжеты их самые прозаические. Иоанн Цец, например, в одном

из писем просит прислать ему лошадь, поскольку ливень затопил улицы Константинополя (Ep.
29). В письмах нередко содержалась просьба прислать в лечебных целях ту или иную траву,
каперсовый куст или желуди. Последние считались хорошим средством против тошноты

106

Обычно же письма просто сопровождали подарки. Дарили самые разнообразные вещи

— благовония, предметы прикладного искусства, одежду, кухонную утварь, гребни, матрасы
из шерсти, покрывала, продукты питания, вино

107

. Такие подарки часто бывали недорогими,

что, по всей видимости, свидетельствует о весьма скромном достатке большинства византий-
цев. Книги дарились чрезвычайно редко, видимо, потому, что были дороги. Обычно их одал-
живали друг другу на время. Немало сохранилось писем, в которых автор просит адресата вер-
нуть одолженную книгу

108

Но, вне всякого сомнения, самое главное, что отличает быт и нравы византийцев той

эпохи,— это повышенная религиозность и глубокое проникновение христианства во все сферы
быта. «Поклоняться богу, любить исключительно его» считалось главной добродетелью чело-
века. «Пренебрегай оскорблениями, касающимися тебя, но не пренебрегай ими, если они каса-
ются святых икон и христианских святынь. Насмерть борись за благочестие»,— требует от сы-
на Кекавмен (Кекавм. С. 209).

Во все радостные и печальные события жизни византийцы привычно обращались к бо-

гу. В трудные для империи времена (будь то землетрясение, засуха или нападение врага) в го-
родах и селах совершались крестные ходы. В столице их возглавляли сам василевс и патриарх.
Все важные политические акты и предприятия отмечались торжественными богослужениями.
Отправлялся ли император в поход или возвращался с триумфом из похода, всякий раз совер-
шались молебствия, «Благодарственным богу молебствием» отметил император Никифор II
Фока взятие Антиохии (Leon. Diac. V. 5). Иоанн Цимисхий после завершения успешного похо-
да в Болгарию, когда ему был устроен великолепный триумф, отказался взойти на специально
приготовленную для него колесницу, пышно украшенную золотом, пурпуровыми одеждами и
коронами болгарских царей, но поставил на нее икону богоматери, а сам последовал сзади
(Leon. Diac. IX. 12), тем самым стремясь подчеркнуть, что победой византийцы обязаны не во-
енному искусству, а исключительно божьей милости.

Сама коронация василевсов, которая в ранневизантийский период имела исключитель-

но светский, военный характер, приобрела ярко выраженную религиозную окраску. Церковное
венчание на царство, первоначально служившее лишь дополнением к светской коронации, ста-
ло теперь не только важнейшим, но и единственным коронационным актом

109

. {599}

Главным символом эпохи стал крест, с которым связано представление об искупитель-

ной жертве Христа. Он входил в императорские инсигнии, его чеканили на монетах, изобража-
ли на самых различных предметах быта (блюдцах, сосудах, ларцах, дверях, украшениях и
т. д.)

110

, ставили на деловых контрактах и частных письмах. В каждом византийском доме бы-

ли иконы либо распятие. В храмах и монастырях поклонялись не только им, но и различного
рода «священным реликвиям»: мощам и предметам, якобы принадлежавшим Христу, деве Ма-
рин, апостолам и мученикам. Искренне верили, что они обладают чудодейственной силой,
способной защитить несчастного, излечить больного и даже воскресить убитого (Виз. лег. С.
204—205).

Особенно чтили богородицу, культ которой был чрезвычайно развит в Византии. Бого-

родица византийцам (в отличие от жителей Запада) представлялась более зрелой, более отме-
ченной печатью материнства и вместе с тем более человечной, более близкой простым смерт-
ным, нежели ее грозный сын — Пантократор

111

. Именно богородицу византийцы считали сво-

105

Mullet M. The Classical Tradition in Byzantine Letter // Byzantium and the Classical Tradition. Birmingham, 1981.

Р. 87; Karpozelos A. Op. cit. Р. 20.

106

Westerink L. G. Some Unpublished Letters of Blemmydes//BS. 1951. Т. 12. Р. 55.

107

Karpozelos A. Op. cit. Р. 20—37.

108

Ibid. Р. 21.

109

Острогорский Г. А. Эволюция византийского обряда коронования//Визаития. Южные славяне. Древняя Русь.

Западная Европа. Искусство в культура: Сб. ст. в честь В. Н. Лазарева. М., 1973. С. 35—36.

110

Банк А. В. Указ. соч. С. 28, 164.

111

Walter G. Op. cit. P. 210—211.

ей защитницей, призванной управлять их судьбами, и не только скромные обыватели, но и им-
ператоры относились к ней с особым почтением. К богородице взывал лишенный всякой по-
мощи Никифор II Фока, когда заговорщики со свирепой жестокостью умерщвляли его (Leon.
Diac. V. 8).

Согласно Михаилу Пселлу, ромейские цари обычно брали с собой в походы икону

божьей матери как «предводительницу и хранительницу всего войска» (Мих. Пс. С. 26). В дру-
гой раз тот же Пселл рассказывает, как Василий II устремился на мятежника Фоку, «держа в
одной руке меч, а в другой образ богоматери, в которой видел оплот против неудержимого на-
тиска врага» (Там же. С. 10). И Робер де Клари свидетельствует о том, что византийские импе-
раторы «питали такую великую веру в эту икону, что были уверены, будто ни один человек,
который берет ее с собой в бой, не может потерпеть поражение» (Робер де Клари. С. 48). Этот
обычай настолько вошел в употребление, что вместо того, чтобы сказать «икона божьей мате-
ри», говорили просто «икона», и всем было ясно, о чем идет речь (Там же).

Молитва стала постоянным спутником византийцев. Молились по нескольку раз в день

и обязательно утром и вечером. Цикл молитв был тщательно разработан для разного времени
дня и по разному поводу. По вечерам молились до поздней ночи, читали Священное писание,
пели псалмы. Человек, который, подобно Никифору Фоке, «целую смену ночной стражи вос-
сылал к богу моления и размышлял о Священном писании» (Leon. Diac. V. 6), при всех прочих
его личных качествах считался добродетельным. Характеризуя того же Никифора II Фоку, Лев
Диакон как положительное качество отмечает, что этот василевс был «неутомим в молитвах и
всенощных бдениях, сохранял твердость духа в священных песнопениях и к суетности совер-
шенно не способен» (Ibid. V. 8).

Строго соблюдались посты. В своем завещании Евстафий Воила наставляет своих до-

черей соблюдать три поста (великий, петровский и рож-{600}дественский) и, кроме того, по-
ститься по средам и пятницам

112

. Нельзя не отметить, однако, что в глазах византийцев пост

был не только проявлением благочестия, но и средством борьбы с болезнью. «Если постигнет
тебя болезнь, постись и лечись без лекаря»,— пишет Кекавмен (Кекавм. С. 225).

Брак объявлялся святыней, но все же идеалом считалось безбрачие или, во всяком слу-

чае, основанный на духовном общении союз, в котором супруги избегали физической близо-
сти. Так, Феофан Сигрианский, например, убедил невесту соблюдать целомудрие и готовиться
к вечной жизни

113

Идеал святости требовал не только безбрачия, но и разрыва с родными, и агиограф Ни-

кита Стефанит прославляет ученика Симеона Богослова Арсения, который отказывается выйти
к матери, хотя та неотступно стоит несколько дней у ворот монастыря

114

. А из жития Феодоры

Солунской мы узнаем, что ее огромная любовь к дочери считалась наущением дьявола, поэто-
му, несмотря на то, что Феодора жила вместе с дочерью в одном монастыре, игуменья запре-
тила им всякое общение, и хотя они спали в одной келье и ели за одним столом, в течение 15
лет мать и дочь не проронили друг с другом ни слова. Когда же Феодора тяжело занемогла и
игуменья сняла с них запрет, они уже утратили необходимость в общении и, к восхищению
агиографа, почувствовали себя свободными от семейных уз

115

Добродетелью считались у византийцев смирение, ощущение собственной греховно-

сти, а также милосердие, понимаемое прежде всего как готовность подать милостыню убого-
му, впавшему в несчастье, и как сострадание к увечному. «Если кто попросит тебя дать ему
милостыню, подай ее с готовностью и не медля ...если это был незнакомец, считай, что это был
Христос, и благодари»,— наставляет сына Кекавмен (Кекавм. С. 213).

Особой добродетелью считалось ухаживать за престарелыми и больными, в том числе

страдавшими проказой и эпилепсией. Лев Диакон ставит в заслугу Иоанну Цимисхию то, что
он — человек «нежный и разборчивый», не гнушался «врачевать изнуренные и покрытые яз-

112

Бенешевич В. Завещание византийского боярина XI

.//ЖМНП.

1907. Вып. 9. Май. С. 228.

113

Каждан А. П. Византийская культура. С. 141.

114

Kazhdan А. Р. Hagiographical Notes // Byz. 1984. Т. 54. Р. 188.

115

Ibid. P. 192. Вместе с тем, порой даже у монахов сохранялась тяга к семейной жизни, и они отправлялись в

монастырь либо с кем-то из родственников, либо целыми семьями (Ibid. Р. 189, 191—192). Нередко и отношения в
монастыре устанавливалась подобно семейным: место отца занимал духовный отец, который вскармливал послуш-
ника «молоком добродетели и взращивал его на животворном хлебе знания» (Ibid. Р. 191).

содержание .. 48 49 50 51 ..