Пурпурный цвет — важнейший в византийской культуре: цвет божественного и импе-
раторского достоинства. Только василевс подписывался пурпурными чернилами, восседал на
пурпурном троне, носил пурпурные сапоги; только алтарное евангелие было пурпурного цвета;
только богоматерь в знак особого почтения изображали в пурпурных одеждах.
Красный — цвет пламенности, огня, как карающего, так и очищающего, это цвет «жи-
вотворного тепла», а следовательно, символ жизни. Но он же — и цвет крови, прежде всего
крови Христа, а значит, по богословской аргументации, знак истинности его воплощения и
грядущего спасения рода человеческого.
Белый часто противостоит красному, как символ божественного света. Одежды Христа
в эпизоде «Преображения» «сделались белыми, как свет» {449} (Мф. 17.2) — такими они и
изображались иконописцами. Со времен античности белый цвет имел значение чистоты и свя-
тости, отрешенности от мирского (цветного), устремленности к духовной простоте и возвы-
шенности. Эту символику он сохранил и в византийском эстетическом сознании. На иконах и
росписях многие святые и праведники изображены в белом; как правило, белыми пеленами
овито тело новорожденного Христа в композиции «Рождества Христова», души праведников
— «Лоне Авраамовом», душа Марии — в «Успении». Как символ чистоты и отрешенности от
всего земного воспринимался белый цвет льняных тканей, овивающих тело Христа в «Поло-
жении во гроб», и как знак божественного родства — белый цвет коня (осла) у яслей с младен-
цем в «Рождестве Христовом».
Черный цвет в противоположность белому воспринимался как знак конца, смерти. В
иконописи только глубины пещеры — символа могилы, ада — закрашивались черной краской.
Оппозиция «белое — черное» с достаточно устойчивым для многих культур значением «жизнь
— смерть» вошла в иконопись в виде четкой иконографической формулы: белая спеленатая
фигура на фоне черной пещеры (младенец Христос в «Рождестве», воскрешенный Лазарь).
Зеленый цвет символизировал юность, цветение. Это — типично земной цвет; он про-
тивостоит в изображениях небесным и «царственным» цветам — пурпурному, золотому, голу-
бому.
Синий и голубой воспринимались в византийском мире как символы трансцендентного
мира.
Эстетическое сознание византийцев Х—XII вв. развивалось по самым разным, часто
противоположным, направлениям. При этом эстетическая теория и художественная практика
нередко, как мы видим, занимали полярные места в его многообразной картине. Особо нагляд-
но противостояние оппозиционных тенденций в эстетике проявилось именно в рассматривае-
мый период, о чем хорошо свидетельствует и активное развитие в эти века таких противопо-
ложных направлений, как эстетика аскетизма и антикизирующая эстетика.
Духовно-ригористические традиции в эстетике Х—XII вв. продолжают развивать в
своих сочинениях авторы агиографий и византийские подвижники, среди которых особый ин-
терес для эстетики представляет фигура Симеона Нового Богослова.
Авторы агиографий этого времени продолжают традицию утверждения идеала духов-
ной красоты и грядущего вечного блаженства и, соответственно, проповедуют в качестве норм
земной жизни нестяжательность, бесстрастие, отказ от земных благ, аскезу и, как высший под-
виг (если представится случай),— мученичество за духовные идеалы. Вознаграждение же, ду-
ховное по своей сущности, описывается агиографами часто в эстетической терминологии и в
образах, доступных пониманию самых широких, необразованных народных масс.
Подвижник, ведущий праведную жизнь, т. е. устремленный к духовной красоте, по
свидетельству агиографов, часто до глубокой старости сохраняет красоту внешнего облика:
«...хотя Филарет был уже глубоким старцем — он дожил до девяноста лет — ни зубов его, ни
лица, ни десен не тронуло время: он был свеж, цветущ и светел ликом, как яблоко или роза»
(Виз. лег. С. 111). Более того, лица таких выдающихся подвижни-{450}ков, как Николай или
Алексей, излучали, согласно агиографам, «пресветлое сияние» (Там же. С. 154, 160). Многие
из них, особенно после смерти, источали благоухание, а их мощи — благовонное миро (Там
же. С. 111, 154, 161).
Место вечного блаженства, или рай, изображается в житийной литературе, как идеаль-
ный прекрасный сад, благоухающий ароматами бесчисленных цветов и услаждающий глаз
обилием зрелых плодов, т. е. как некий идеал природной красоты, который на земле никто «не