Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 20

легкое, как может показаться на первый взгляд, к тому же совсем еще не изученное и не оце-
ненное в должной мере.

Что же касается тематического распределения материала в этом обширном «платосе»,

то вначале (после первой книги, посвященной св. Троице и православию) идут общие теорети-
ческие принципы права; затем — каноническое право, касающееся организации церкви и уст-
ройства  церковных  дел;  право,  регулирующее  функционирование  государственных  институ-
тов, организацию и деятельность судов, право процессуальное и исковое. Далее  следует наи-
более крупный раздел — частное право, трактуемое в духе Эклоги и удаления от юридическо-
го  формализма  (обручение,  браки  и  т.  д.);  военное  право,  после  которого  составители  снова
возвращаются к праву гражданскому, уделив внимание правовому регулированию сервитутов,
смерти и захоронений. Завершается свод разделом уголовного права, аналогичным соответст-
вующему разделу Эклоги.

Старый и явно затянувшийся спор ученых о том, для каких целей предназначен свод

Василик  (для  школьного  образования  и  научной  интерпретации  законов  или  для  использова-
ния  в  текущей  юридической  практике),  представляется  нам  не  лишенным  известной  схола-
стичности.  Как  универсальный  свод  действующего  права,  как  энциклопедия  права  Василики
могли и должны были отвечать и той и другой цели. Конечно, «платос» давал прекрасные воз-
можности для юридической экзегезы, {228} предоставляя в распоряжение юристов всю сово-
купность унифицированного права. Как и всякая кодификация такого масштаба, Василики, не-
смотря  на  произведенный  отбор  материала,  имели  свою  «историческую»  часть,  содержащую
древние законы, аналогичную Дигестам. Разобраться в том, какие аспекты того или иного за-
кона  выходят  из  употребления  и  какие  остаются  в  силе,  по  возможности  снять  те  мнимые  и
реальные противоречия, которые все же в достаточном количестве имелись в Василиках,— все
это  входило  в  компетенцию  юриспруденции.  Доказывается  эта  функция  Василик  еще  и  тем
фактом, что уже вскоре после своего обнародования они обросли катенами — старыми и но-
выми схолиями. И если старые, представляя собой извлечения из творений юристов эпохи Юс-
тиниана, вообще, пожалуй, не могут считаться схолиями в собственном смысле слова, ибо бы-
ли  составлены  совсем  не  к  тому  тексту,  при  котором  находятся  и  к  которому  присоединены
(возможно, по указанию Константина VII Порфирородного или по крайней мере во время его
правления)  спустя  почти 300 лет  после  их  возникновения  в VI в.

, то новые действительно

являются продуктом осмысления текста Василик юристами XI—XII вв. Среди составителей
новых схолий встречаются имена таких известных юристов, как Иоанн Номофилак-Ксифилин,
Константин Никейский, Гарида, Евстафий, Калокир Секст, Патцис, Григорий Доксопатр,
Агиофеодорит.

Но в то же время Василики содержали позитивное право, включающее в себя законы,

бесспорно, действующие и имеющие императивный характер. Анализ данных, содержащихся в
описании судебной практики члена Высшего суда Константинополя магистра Евстафия Ромея,
убеждает в том, что Василики наряду с Прохироном и новеллами IX— XI вв. были основным
авторитетным законодательным источником

. Впрочем, в сборнике описаний его судебных

процессов и постановлений, известном под названием Пира (Опыт), этот юрист прямо и недву-
смысленно утверждает, что все законы, содержащиеся в Василиках, действительны и приме-
нимы на практике, даже те, которые кажутся противоречащими друг другу, и «ничто из того,
что содержится в текстах Василик, не было отменено» (Peira. Р. 244 (51, 16)).

Конечно, необъятность «платоса» была серьезным препятствием на пути использова-

ния этих норм в широкой юридической практике, поиска в них нужного материала. Именно с
целью преодолеть эту трудность и облегчить практическое применение кодекса стали созда-
ваться справочные пособия типа синопсисов, т. е. обзоры его содержания, построенные в ал-
фавитном порядке по предметному принципу (известны два таких синопсиса — Большой Х в.
и Малый XIII в.), а также указатели к Василикам, в частности составленный в конце XI в. судь-
ей Патцисом указатель под заглавием «Типукейтос» («Типукит»), т. е. «что где находится».

И все же более радикально и более естественно эта проблема решалась в ходе осущест-

вления программы-минимум, а именно создания (параллельно с реализацией растянувшейся на

Pieler Р. Е. Byzantinische Rechtsliteratur, S. 463, Anm. 186.

Липшиц Е. Э. Законодательство... С. 121—171, 193.

десятилетия программы-максимум) в срочном порядке компактного и общедоступного {229}
законодательного сборника, в котором было бы сосредоточено все самое необходимое для от-
правления правосудия.

В результате предпринятого в последнее время пересмотра ранее господствовавших в

историографии весьма противоречивых и ошибочных представлений о проведении в жизнь
этого плана

картина рисуется следующей. В 885 или даже, скорее всего, в 886 г. комиссией,

возглавляемой  патриархом  Фотием,  был  разработан  сборник,  названный  Исагогой  (Ει;’
σαγωγή), т. е., собственно говоря, Введением (в историю науки он, впрочем, вошел по недора-
зумению  под  названием  Эпанагоги),  и  опубликованный  от  лица  царствовавших  «всеблагих  и
миротворящих василевсов» Василия, Льва и Александра (Eis.). Материал в сборнике подразде-
ляется  на 40 титулов  (в  соответствии  с  числом  книг  «платоса»,  как  подчеркнуто  в предисло-
вии) и имеет следующий порядок расположения: сначала речь идет об основных правах и пра-
восудии; затем излагается учение  об  императоре, патриархе  и  высших чинах  административ-
ной иерархии (эпархе города, квесторе и др.); о назначении и рукоположении епископов и дру-
гих чинов церковной иерархии; о судах, свидетелях и документах; о помолвке и браке; о при-
даном и дарениях между мужем и женой; о типах юридических сделок; о завещаниях; о строи-
тельстве и соседском праве; о преступлениях и наказаниях.

Таким образом, содержание сборника в общем и целом традиционно, включая процес-

суальное, частное (имущественное, брачно-семейное, наследственное) и уголовное право, но за
одним  фундаментальным  исключением:  сборник  содержит  единственный  в  своем  роде  и  не
находящий соответствия ни в древних источниках, ни в византийской правовой традиции пуб-
личноправовой раздел, касающийся власти светской и духовной и ее представителей — импе-
ратора и патриарха. Так, титул II «О василевсе» открывается определением василевса как «за-
конной  власти»,  общего  для  всех  подданных  блага,  власти,  которая  не  наказывает  из  личной
антипатии и не благодетельствует из чувства симпатии, но, подобно какому-нибудь агонотету
(судье на состязаниях), распределяет заслуженные награды. Назначением императорской вла-
сти  провозглашаются  обеспечение  защиты  и  безопасности  существующих  (у  государства?)
сил, неусыпное бдение по восстановлению уже утраченных, мудрость и справедливость в при-
обретении  тех,  которых  еще  нет;  целью — творить  добро,  ибо  с  ослаблением  стремления  к
благодеянию  печать  царственности  кажется,  согласно  древним,  фальшивой.  Василевс  обязан
защищать  и  охранять прежде всего все  записанное в  Священном  писании, затем — все уста-
новленное  в  качестве  догматов  на  семи  святых  соборах,  наконец,—  установленные  римские
законы; он должен отличаться православием, набожностью, другими христианскими доброде-
телями.

Далее следует раздел с перечислением полномочий василевса в области законодатель-

ства, целиком заимствованный из Дигест, а именно: его долг толковать узаконения древних и
исключать из них то, что вышло из употребления; при толковании законов принимать во вни-
мание обычай города и не допускать введения того, что противоречит ка-{230}нонам; василевс
обязан разъяснять законы благожелательно, а в сомнительных случаях предпочитать толкова-
ние, отличающееся тонкостью вкуса; в делах, в отношении которых нет писаного закона, сле-
дует руководствоваться привычкой и обычаем, а если нет и этого,— следовать нормам, регу-
лирующим  сходные  казусы;  в  зависимости  от  того,  установлен  ли  закон  письменно  или  без
письменного оформления, и отмена его также осуществляется письменно или без, т. е. путем
неупотребления;  обычаем  какого-либо  города  или  провинции  можно  воспользоваться  тогда,
когда  он,  будучи  подвергнут  сомнению,  может  быть  подтвержден  в  суде,  причем  установле-
ния, проверенные долгим обычаем и сохраняющиеся на протяжении многих лет, действуют не
хуже писаных законов.

Аналогичным образом титул II Исагоги «О патриархе» открывается определением пат-

риарха как живой и одушевленной иконы Христа, своими делами и словами возвещающей ис-
тину; характеризуются его назначение и цель, его полномочия в области церковного законода-
тельства («только патриарх имеет право интерпретировать установленные древними каноны,
определения отцов церкви и постановления св. соборов»), другие прономии патриаршей вла-
сти; подчеркивается, что более древние каноны, как, впрочем, и другие акты и распоряжения,

Schminck А. Studien zu mittelbyzantinischen Rechtsbuchern. Frankfurt a. Main, 1986.

растворяются в последующих и таким образом сохраняют силу, что государство, подобно че-
ловеку, состоит из частей и членов, величайшими и необходимейшими из которых являются
василевс и патриарх, и если миром и благополучием в их душе и теле подданные обязаны цар-
ской власти, то единомыслием и согласием во всем — власти первосвященника.

Уже давно было замечено, что все эти представления о строгом разграничении полно-

мочий императорской власти и власти патриарха отдают нонконформизмом. Особенно это от-
носится к ясно выраженному стремлению Фотия ограничить власть императора рамками
βασιλεία с ее задачей способствовать миру и счастью подданных, оградить от ее посягательств
церковную сферу, находящуюся в компетенции патриарха, возвысить и эмансипировать власть
последнего, придать ему своего рода папский статус. Здесь нет и следа доктрины об уподобле-
нии императора богу, о божественном происхождении императорской власти, или, вернее, она
переносится на более высокий уровень — на уровень закона

. Уже в предисловии к Исагоге,

которое воспринимается как своеобразный гимн закону, провозглашается, что закон — от бога,
это  истинный  василевс,  он  выше  самих  василевсов,  причем  василевсов  не  каких-нибудь,  но
весьма почитаемых и воспеваемых из-за их православия и справедливости. Но в то же время в
первом титуле (Eis. I, 1) дается следующее определение закона: «Закон — это общезначимое
распоряжение,  плод  размышления  мудрых  мужей,  общее  соглашение  граждан  государства».
«Демократический»  характер  этого  определения,  в  котором  нельзя  не  услышать  отголосков
идеи общественного договора, еще больше подчеркивается тем, что оно целиком заимствовано
(по-видимому, через Дигесты, ср.: D. 1, 3, 2) из высказывания Демосфена (из его речи «Против
Аристогитона»), т. е. идеолога радикальной демок-{231}ратии

. И здесь, в сущности, нет про-

тиворечия: да, закон имеет в одно и то же время и божественное, и народное происхождение,
ибо народ — это инструмент бога (vox populi — vox dei); политическая власть опосредованно
исходит от бога, но непосредственно от общины — таков топос политического мышления
средневекового человека, именно в этом смысл идеи переноса суверенитета — translatio
imperii. Самым интересным в вышеприведенном определении закона является то, что состави-
тель Исагоги умышленно изъял другие содержащиеся в Дигестах определения закона, и преж-
де всего, казалось бы, обязательный тезис Ульпиана Quod principi placuit, legis habet vigorem,
т. е. «То, что угодно государю, имеет силу закона». Император, таким образом, не рассматри-
вается здесь в качестве источника права, в качестве «живого закона».

Ясно теперь, что у Исагоги с самого начала не было шансов получить прочный статус

официального  законодательного  сборника,  пользующегося  поддержкой  государственной  вла-
сти, а в лице императора Льва VI Исагога вообще обрела своего безжалостного ревизора и цен-
зора. Последней каплей, переполнившей чашу терпения императора, оказалась оппозиция цер-
ковников  его  намерению  вступить  в  четвертый  брак,  причем  они  не  только  воспротивились
этому, но и вынудили императора издать закон, запрещающий четвертый брак и как бы осуж-
дающий его собственное поведение. Решив использовать случай, Лев VI, однако, не стал изда-
вать  отдельной  новеллы,  которая  неизбежно  заострила  бы  внимание  общественности  на  про-
блеме и воочию показала бы всем, что своим вступлением в четвертый брак император проде-
монстрировал  свое  пренебрежение  как  церковными  канонами,  так  и  им  самим  введенными
светскими  законами.  Он  поручил  (вероятнее  всего,  в  феврале 907 г.)  какому-то  своему  спод-
вижнику-юристу  (возможно,  будущему  компилятору  «Эпитомы»)  подготовить  проект  нового
законодательного сборника, в котором можно было бы «утопить» новый закон с запретом чет-
вертого  брака,  удовлетворив  тем  самым  церковников,  в  то  же  время  путем  коренной  перера-
ботки Исагоги (а именно элиминации всех принадлежащих Фотию и ущемляющих права им-
ператора предписаний) ограничить влияние церкви на светское право. У опытного юриста та-
кого  рода  работа  не  потребовала  много времени  и могла быть легко выполнена  за несколько
месяцев в течение 907 г. А вскоре после составления 40 титулов нового сборника (самое позд-
нее в начале 908 г.) самим Львом VI было написано (несомненно, под влиянием преамбулы к

Pertusi А. Il pensiero politico е sociale bizantino dalla fine del secolo VI al secolo XIII//Storia delle idee politiche,

economiche e sociali/Diretta da L. Firpo. Torino, 1983. Р. 695—697.

Beck H. G. Res Publica Romana: Vom Staatsdenken der Byzantiner // Das byzantinische Herrscherbild. Darmstadt,

1975. S. 401. Интересные соображения о путях проникновения домосфеновского высказывания в Исагогу см.:
Simon D. Princeps legibus solitus: Die Stellung des byzantinischen Kaisers zur Gesetz // Gedachtnisschrift für Wolfgang
Kunkel. Frankfurt a. Main, 1984. S. 467—469.

Эклоге) предисловие к нему, причем в интитуляцию ее с упоминанием имен императоров, от
лица которых сборник был опубликован, наряду с царствовавшими тогда Константином и са-
мим Львом был для придания большего авторитета включен и уже покойный император Васи-
лий I.

Так, согласно новейшей интерпретации

, появился знаменитый в истории всей визан-

тийской правовой литературы Прохирон — фактически творение Льва VI, в котором церков-
ное влияние сведено до миниму-{232}ма,— компиляция, свободная от всех тех недостатков (с
точки зрения императорского суверенитета), которыми изобиловала Исагога.

В своем предисловии Лев VI, воздав должное законности («великой для людей пользе

от  законов»)  и  отметив  накопленное  к  его  времени  бесконечное  множество  писаных  законов
(«а отсюда и труд по их изучению внушает многим страх») и необходимость всеобщего право-
вого  образования,  так  формулирует  свою  задачу:  искоренить  из  сознания  людей  страх  перед
законами, сделать усвоение законов более доступным, для чего рассмотреть всю совокупность
писаных законов и «из каждой книги выбрать самое необходимое, наиболее полезное и чаще
отыскиваемое и все это по главам письменно изложить в данной ручной книге законов, почти
ничего не опустив из того, что должно быть закреплено в знании многих». Следует краткое, но
точное изложение объема  и характера проделанной  с этой  целью  работы: «Мы  привели  свод
законов к соразмерности, переложили сочетания латинских терминов на язык Эллады, учинили
восстановление нарушенных законов, а некоторые из нуждающихся в исправлении с пользой
исправили, а также позаботились сделать новые узаконения о том, о чем не было издано зако-
на,  чтобы,  кроме  ясного,  краткого  и  правильного  плана  (в  расположении  материала),  не  ус-
кользнуло от нас и пропущенное в законах. Собравши этот материал в целом в 40 титулах, мы
осуществили санкцию этого законодательства. Если же написанное нами все же содержит ка-
кой-либо  пропуск  (ибо  невозможно  в  таком  сокращенном  издании  охватить  все  содержание
множества книг), то лицам особенно прилежным следует черпать знание искомого в своде за-
конов, только что подвергнутом нами очищению»

Интересны те строки предисловия, в которых затронут вопрос об отношении к Исагоге,

разумеется, в духе ее резкого осуждения. «Так как нечто подобное было уже предпринято не-
ким (т. е. Фотием? — И. М) и для наших предшественников,— говорится в предисловии,— мо-
гут, пожалуй, сказать, зачем, мол, мы, не довольствуясь тем сокращенным изданием (т. е. Иса-
гогой.— И. М.), приступаем к данной второй выборке. Должно, однако, знать, что этот так на-
зываемый энхиридий (т. е. учебник) по воле его составителя оказался скорее не выборкой, а
извращением прекрасно установленных законов, каковой для государства бесполезно и нера-
зумно сохранять... Поэтому прежний энхиридий был отменен уже нашими предшественника-
ми, хотя и не весь целиком, но насколько то было нужно». Налицо принципиальный отказ от
Исагоги, означавший и ее официальную отмену. Парадокс, однако, в том, что как сама Исагога
(правда, обросшая схолиями, содержащими ее резкую критику и добавленными позднее, с уче-
том нововведений Прохирона, которые рассматривались схолиастом как предписания «нашего
императора», т. е. Льва VI), так и ее многочисленные частные переработки получили широкое
распространение и послужили правовым источником для позднейших юридических компиля-
ций.

Что касается Прохирона, то его составителю при пересмотре Исагоги пришлось посто-

янно соотноситься с текстом всех 60 книг Василик, а также с текстом Эклоги. В сборник во-
шли новые законоположения Василия I, некоторые другие материалы. Общее же содержание,
заклю-{233}чавшее в себе не только светское право (законы гражданские, уголовные, отчасти
процессуальные), но и церковное, распределялось по 40 титулам в следующем порядке: о браке
и приданом, об обязательствах, о наследственном праве по преимуществу, о частных и пуб-
личных постройках, о преступлениях и наказаниях, о военной добыче. По полноте и всесто-
ронности юридического материала Прохирон, таким образом, явно превосходит Эклогу, хотя в
трактовке некоторых вопросов брачного имущественного права (отмечается, например, вновь
введенное Прохироном различие между опекой и попечительством, бывшее уже анахронизмом

Schminck A. Op. cit. S. 100—103.

См. критическое издание предисл. к Прохирону: Ibid. S. 56—60.

в VI в., а также другие изменения, связанные с отменой более прогрессивных норм, установ-
ленных Эклогой) он сделал «большой шаг назад» по сравнению с ней.

Сборник из 113 новелл Льва VI, представляя собой своего рода дополнение к Васили-

кам, охватывает широкий круг вопросов, касающихся церковного и брачного права, семейно-
имущественных отношений, наследственного, обязательственного, процессуального и уголов-
ного права, регламентации городского строительства. Широкую известность снискали новел-
лы, содержащие «рабское законодательство», с их общей тенденцией уменьшения замкнутости
рабского состояния, расширения путей выхода из рабства, смягчения различий в статусе между
рабами и близкими к ним по своему положению угнетенными, но юридически свободными
людьми, хотя рабство как институт оставалось для Льва VI нерушимым

Характерной чертой сборника новелл Льва VI является господство в них критического

отношения к старому и вообще писаному официальному праву, мысль о постоянно меняющих-
ся условиях жизни и необходимости приближения старого законодательства к новым услови-
ям, акцентирование внимания законодателя на расхождении официального императорского
законодательства с обычным правом и столь необычное для консервативной Византии (осо-
бенно в устах императора) признание за обычаем его преобладающей в сравнении с писаным
законодательством роли в общественной и частной сферах жизни византийского гражданина,
признание, особенно отчетливо сформулированное Львом VI в предисловии к сборнику, в но-
велле 18, и подкрепленное в ходе рассмотрения конкретных правовых вопросов (из 21 случая
расхождения писаного закона с обычаем в 16 отдано предпочтение обычаю и только в 5 или 6
— закону)

,— словом, все то, что делало законодателя «не консерватором, а новатором»

Законодательство императоров Македонской династии означало последнюю широко-

масштабную правительственную инициативу в области права, а Василики — последнюю офи-
циально обнародованную кодификацию византийцев. В дальнейшем правовая мысль развива-
лась главным образом в русле частной инициативы, систематизации материала и его эпитоми-
рования,  схолирования  и  глоссирования.  Именно  так  в  изучае-{234}мый  период  возникло
большинство  частных  правовых  сборников  типа Epitome legum (выборки  из  более  древней
эпитомы, которую автор скомбинировал с Прохироном), Leges fiscales (компиляции норм фис-
кального  и  соседского  права,  заимствованных  из  сочинений  антецессоров),  старых  и  новых
схолий к Василикам, выборок из Василик и синопсисов к ним, бесчисленных переработок Эк-
логи, Прохирона и Исагоги, анонимных трактатов («о голых договорах», «о пекулиях», «о кре-
дитах»), «Синопсиса законов» и других юридических сочинений Михаила Пселла, основатель-
ного  юридического  труда  Михаила  Атталиата,  составленного  по  поручению  Михаила VII  и
обнаруживающего солидные познания автора о праве «Василик» и «Новелл», а также об исто-
рическом развитии права и государства со времен римской республики и вплоть до Василик.
Это были плоды расцветшей пышным цветом юриспруденции, но все это создавалось хотя и на
уровне  более  или  менее  широкой  эрудиции,  но  все  же  без  достаточно  глубокой  и  самостоя-
тельной научной обработки правового материала.

Таким образом, византийское право VII—XII вв. не стояло на месте, оно развивалось,

но тенденции этого развития были крайне противоречивыми. Дальнейшая вульгаризация права
и приспособление его к практическим повседневным нуждам, криминализация частноправо-
вых отношений и дальнейшая христианизация права — вот те наиболее типичные черты, кото-
рые отличают первый этап изучаемого периода в истории византийского права (конец VII —
первая половина IX в.), за которым последовал второй (вторая половина IX—XII в.), отмечен-
ный усилением внимания к пересмотру и классификации правового материала, к отбору того,
что могло быть наиболее естественным образом адаптировано и включено в общую правовую
систему Византии.

Липшиц Е. Э. Законодательство... С. 104.

Michaelidès-Nouaros G. Les idées philosophiques de Léon le Sage et son attitude envers les coutumes//Mnemosynon

P. Bizoukides. Athènes, 1960. Р. 33, 43, 45 et suiv.: Idem. Quelques remarques sur le pluralisme juridique en
Byzance//BYZANTINA. 1977. Т. 9. Р. 427, 429.

Сюзюмов М. Я. Экономические воззрения Льва VI//ВВ. 1958. Т. 14. С. 67—75.

Зададимся напоследок вопросом о том, откуда брались кадры юристов, какой была сис-

тема их образования в изучаемый период и существовала ли она вообще?

Наиболее спорным

при этом является вопрос о преподавании права в государственных высших школах этого вре-
мени. Ранее было высказано предположение о том, что программу анакафарсиса, т. е. «очище-
ния», осуществили юристы из окружения Фотия в стенах основанного кесарем Вардой «уни-
верситета». О последнем, правда, известно только то, что в нем преподавались философия,
геометрия, астрономия и грамматика, но ничего не говорится о преподавании права

. Может

быть, как и в открытой (или восстановленной) в Х в. императором Константином VII Багряно-
родным высшей школе

, и здесь отделение риторики выпускало юристов, тем более что тес-

ная связь правового образования с риторическим засвидетельствована и другими
источниками

. И все-таки предположение остается предположением. Если даже {235} какая-

то часть государственных служащих получала правовое образование в государственном учеб-
ном заведении, то основная масса подвизавшихся на юридическом поприще или просто инте-
ресовавшихся правом приобретала знания иными путями — в частных школах или, того проще
в форме «автодидаскалии», т. е. самостоятельного освоения юридического материала и его
практического применения и материальной передачи путем переписывания юридических тек-
стов.

Это подтверждается данными источников, хотя и не столь богатыми, но красноречи-

выми

. У Михаила Атталиата вызывает гнев тот факт, что широкие слои населения занима-

ются  тонкостями  юридической  экзегезы;  в  небольшом  сатирическом  памфлете  Пселл  также
высмеивает одного трактирщика за то, что тот имеет дерзость заниматься законами, причем с
целью предоставлять свои скудные познания в праве за определенное вознаграждение другим
людям; сам Пселл в молодые годы приобщился к праву весьма случайно, находясь на службе в
канцелярии одного судьи фемы Месопотамия, причем это обучение носило далеко не идилли-
ческий характер: «...многие вводили меня в италийскую премудрость не только словами, но и
кулаками»,— говорит он; автодидактом был, по-видимому, Константин Лихуд, о котором Псел
говорит,  что  «он  не  обрушился  на  законы  аки  лев,  не  обхватил  их  алчно  и  не  терзал  их,  не
кромсал  зубами,  не  рвал  ногтями,  но  к  теории  присоединил  практику,  ибо  чем  для  риторики
являются  жанры  речи  и  заданные  темы,  тем  для  парадигм  являются  процессы,  и  как  всякую
риторическую тему можно возвести к одному из жанров публичной речи, так и любой из за-
данных правовых случаев можно возвести к одному из процессов» (МВ. IV. Р. 395, 11—19).

О «демократизации» правовых знаний говорит и состояние адвокатуры, которая пере-

стает быть делом юристов-профессионалов. В этом отношении ценные сведения дает документ
о конфликте патриарха Луки Хрисоверга (1157—1169/70) с одним диаконом, которому запре-
тили защищать дело в императорском суде, очевидно, со ссылкой на каноны (такой запрет дей-
ствительно существовал со времени патриаршества Ксифилина). Диакон стал оправдываться,
утверждая, что теперь каноны уже не запрещают представителям клира выступать в суде, по-
скольку адвокаты исполняют свое дело как некую свободную профессию и не подлежат пра-
вилам того времени, когда адвокатура была государственной должностью, получавшей содер-
жание, и когда адвокаты подчинялись примикирию. При этом диакон ссылался на последние
главы титула I восьмой книги Василик, а также на распоряжения Книги Эпарха касательно ад-
вокатов, в которых якобы объясняется, что адвокаты образуют корпорацию и утверждаются
эпархом в своей должности

Действительно, весь первый титул — «Об адвокатах» — восьмой книги в Василиках и

их схолиях, воспроизводящих, правда, древние римские законы, посвящен тому, что в принци-
пе любой свободный и совершеннолетний гражданин (в том числе и должностное лицо), не

Медведев И. П. Правовое образование в Византии как компонент городской культуры // Городская культура:

Средневековье и начало нового времени. Л., 1986. С. 8—26.

Speck Р. Die Kaiserliche Universität von Konstantinopel. München, 1974. S. 24, Anm. 9.

Wolska-Conus W. Ľécole de droit et ľenseignement du droit à Byzance au XI

siècle: Xiphilin et Psellos//TM. 1979.

Т. 7. Р. 9.

Wolska-Conus W. Les termes nomè et paidodiscalos nomikos du «Livre de ľEparque»//TM. 1981. Т. 8. Р. 540.

Weiss G. Öströmische Beamte im Spiegel der Schriften des Michael Psellos. München. 1973. S. 22, 25—26.

Wolska-Conus W. Ľécole de droit... P. 7, N 28.

имеющий каких-либо телесных недостатков, может выступать перед судом в качестве {236}
присяжного поверенного (Bas. Ser. А. I. Р. 403—413; Ser. В. I. N 7. Р. 54).

О том, что частное преподавание права и мелкие частные школы права, организован-

ные по принципу «одна школа — один учитель», существовали в Византии и в постюстиниа-
новский период, свидетельствуют упоминаемые у Христофора Митиленского процессии уче-
ников-нотариев, проходившие 25 октября, в день праздника святых нотариев Маркиана и Мар-
тирия, а также постоянные запреты церковными властями всевозможных игр, сценических
представлений и демонстраций, устраиваемых студентами-юристами

. Об этом же свидетель-

ствует  и  упоминание  в  Книге  Эпарха  специальных  учителей  по  праву,  занимавшихся  подго-
товкой будущих табуляриев (нотариев) и входивших в корпорацию этих последних: согласно
§ 13 Книги Эпарха учитель права (очевидно, желавший открыть свою школу) должен был быть
сначала принят в корпорацию голосованием на общем собрании членов корпорации (табуляри-
ев,  примикирия,  учителей  права  и  учителей  по  общеобразовательным  дисциплинам),  сделать
соответствующий  взнос,  и  только  тогда  он  приказом  эпарха  назначался  на  вакантную  долж-
ность; § 15 угрожает педодискалуномику битьем и лишением должности за намерение без раз-
решения  эпарха  и  соответствующих  испытаний  нотариев  писать  документы;  наконец, § 16
также стремится предупредить конкуренцию среди учителей права и учителей вообще, запре-
щая им принимать детей, приходящих из «другой школы», т. е., очевидно, из школ друг друга
(Кн. Эп. С. 72).

Конечно, объединение в одной корпорации учителей права и учителей общеобразова-

тельных предметов с нотариями выглядит несколько странным, но, может быть, это станет бо-
лее понятным, если принять во внимание требования, предъявлявшиеся к табуляриям, к этим
представителям самого массового отряда юристов-практиков, из которого черпались кадры и в
другие звенья административно-государственного аппарата: они должны были обладать необ-
ходимыми познаниями в законах, в частности знать досконально 40 титулов Прохирона и 60
книг «Василик», а также «пройти курс энциклопедического образования», т. е. собственно по-
лучить общее начальное образование, чтобы не делать ошибок при составлении документов и
не допускать при произнесении речей не принятых выражений (Кн. Эп. С. 73 (§ 2)). Не следует
ли предположить, что в корпорацию табуляриев входили не все учителя права и общеобразо-
вательных предметов, но только те, которые обслуживали цех нотариев?

Ценные сведения в этом отношении содержатся в некоторых сочинениях Пселла, от

которого мы узнаем о положении с преподаванием права накануне главного события в право-
вой жизни Византии в XI в.— основания Константином IX Мономахом в 1043 г. юридического
училища, а также об обстоятельствах, которые этому предшествовали. Правда, из некоторых
его слов можно сделать вывод о полном упадке школьного образования в первой половине XI
в. Так, в панегирике Иоанну Ксифилину он говорит: «Некогда в нашем городе (т. е. Констан-
тинополе) были училища и школы наук и искусств, существовали почтенные кафедры не толь-
ко пиитики, но и риторики, и философии; что же касается юриспруденции, то о ней толпа забо-
тилась мало. Но времена и обстоятель-{237}ства изменились к худшему и светочи наук почти
погасли. Общественные зрелища, правда, еще процветают, судья игр председательствует на
них, искусные существуют борцы, а арены наук не оправдывают своего названия и лишь тай-
ком некоторые нашептывают свои речи; танцоров много, но нет корифея» (МВ. IV. Р. 433, 2—
10). Не исключено, однако, что тут Пселл сгустил краски, допустил риторическое преувеличе-
ние, желая возвеличить затем свои собственные заслуги и заслуги своего друга как подвижни-
ков науки.

Но другие его сведения представляют интерес. Из них явствует, что был период, когда

Михаил Пселл и Иоанн Ксифилин определяли интеллектуальный климат в столице, причем
если первый считался главным авторитетом в области риторики и философии, то второй — в
области юридических штудий. Весь цвет столичной молодежи («фаланги интеллектуалов», по
терминологии Пселла) разделился надвое: «...те, которые избрали своим поприщем общест-
венную службу, желая слиться с толпой, выдвинули в качестве своего стратига Иоанна, тогда
как любители более благородных наук, образуя раскол, повернулись ко мне» (Ibid. IV. Р. 433,
11—24). Обращающее на себя внимание принижение юриспруденции по отношению к другим

Ibid. Р. 6—7.

наукам проявляется у Пселла и в других местах. Например, он пишет, что вопреки Ксифилину,
начавшему свое обучение с изучения права и прибавившему затем к нему риторику и филосо-
фию, он (Пселл) начал с риторики и философии, а уж затем погрузился в юридическую науку,
«идя, таким образом, от лучшего к худшему» (Ibid. Р. 427, 26). Ему, видимо, важно было отме-
тить демократический и «прикладной» характер этой науки, благодаря которой выходцы из
городского сословия устраивали себе карьеру на поприще государственных служащих, судей,
нотариев и т. д. Тем не менее среди учеников Ксифилина фигурирует и сам император, которо-
го тот «посвящал в юридические науки, как в тайны Элевсина» (Ibid. Р. 434, 24).

Действительно, Константин IX Мономах обратил внимание на двух молодых людей и,

желая использовать их для осуществления своей программы «демократизации» государствен-
ного аппарата, для начала привлек одного из них (Пселла) к работе в императорской канцеля-
рии, а другого (Ксифилина) — к работе в суде, а позднее создал для них специальные учебные
заведения по праву и по философии, поставив во главе первого Ксифилина с титулом номофи-
лака (хранителя законов) и во главе второго — Пселла с титулом ипата философов. Мыслились
ли эти отдельные учебные заведения, расположенные в разных местах, в качестве подразделе-
ний-кафедр некоего единого организма университетского типа, остается спорным. Нас в дан-
ном случае больше всего интересует основанное Константином IX Мономахом юридическое
училище, которое в источниках называлось также и школой, а у Михаила Атталиата риториче-
ски «музеем законоведения».

Назначение новой юридической высшей школы и ее характер достаточно четко про-

слеживаются  благодаря  тому,  что,  к  счастью,  до  нас  дошел  текст  специальной  новеллы  Кон-
стантина IX Мономаха  (составил  ее,  однако,  Иоанн  Мавропод)  об  учреждении  училища  и
должности  номофилака (Nov. Const.). В  ней  подводится  итог  работе,  проделанной  в  области
законодательства предшественниками, причем современного исследователя не может не пора-
зить степень осознанности объема и характера этой {238} работы, заключавшейся, по мнению
автора новеллы, в сокращении и прояснении огромной массы древнего законодательства, в пе-
реводе его с латинского языка на греческий, наконец, в «очищении» его. В то же время отмеча-
ется,  что  предшествующие  императоры,  которые  «заботились  о  законах  не  меньше,  чем  об
оружии», необъяснимым образом пренебрегали их преподаванием, не занимались вопросом о
назначении лица, в ведении которого находилось бы преподавание и передача знания законов,
не  выделяли  для  этого  помещения  и  соответствующих выплат, словом, не  делали  всего  того,
что  обычно  является  необходимым  для  нормального  функционирования  школы (Ibid. § 4). В
результате  молодежь,  желавшая  изучить  юридическую  науку,  за  неимением  компетентного
учителя, назначаемого по указу императора, обращается к первому встречному дидаскалу, да-
же  если  тот  и  обладает  лишь  весьма  несовершенной  практикой  преподавания,  доверчиво  ус-
ваивает то, что он сказал, а затем вносит в судебные дела и решения путаницу и замешательст-
во (Ibid. § 5). Для устранения этого недостатка открывается в красивом здании Георгиевского
монастыря  кафедра,  которая  будет  именоваться  юридическим  училищем,  а  учитель  на  этой
кафедре — номофилаком, который будет также хранителем библиотеки, и библиотекарь бес-
препятственно должен выдавать ему книги по праву с тем, чтобы ему не приходилось раздо-
бывать их в других местах (Ibid. § 10). По своему статусу номофилак причислялся к сановным
сенаторам,  на  торжественных  царских  выходах  ему  предписывалось  занимать  место  вслед  за
«министром» юстиции, иметь доступ к императору, как и «министр» юстиции, и в те же самые
дни; ежегодно он имеет право получать жалованье (ругу) в четыре литры, шелковую одежду,
пасхальный подарок и «хлебные» (Ibid. § 11). Номофилак должен посвятить свою жизнь обна-
ружению смысла законов, проводя ночи в поисках его, а дни — в преподнесении его молодежи
(Ibid. § 13), от него требуется знание двух языков — латинского и греческого, основательные
теоретические  и  практические  познания  в  праве (Ibid. § 16). Он  будет  занимать  должность
свою пожизненно, преподавать законы безвозмездно (Ibid. § 14), читать лекции ежедневно, за
исключением  воскресных  и  праздничных  дней.  Все  желающие  заниматься  практической
юриспруденцией, быть адвокатами и ходатаями по делам, должны, прежде чем вписаться в со-
ответствующую  корпорацию  (синигоров,  табуляриев),  изучить  у  номофилака  законы,  выдер-

содержание .. 18 19 20 21 ..