содержание .. 16 17 18 19 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 18

готовности заняться любым ремеслом — торговца, сапожника и другими, лишь бы выбиться из
нужды. Однако, не веря уже ни во что, он заканчивает диалог на пессимистической ноте:

Пусть будет так! Грядущий день неведом нам,
Боюсь лишь я, что будет все наоборот!

(Там же. С. 233)

Таково содержание этого небольшого, написанного ученым языком и двенадцатислож-

ными ямбическими стихами (312 строк) произведения, в котором если и есть что от античной
комедии, то, скорее всего, попытка обостренно-гротесковой трактовки общественно-
социальных явлений, их изображение в виде аллегорических фигур («Плутос», «Мир» Ари-
стофана) в общении с реалистическими, бытовыми персонажами. Проблемы взаимоотношения
литератора и общества; существования ученого-художника как человеческой личности ставят-
ся Аплухиром острее, чем кем бы то ни было в литературе XII в.

Ассоциацию с драмой, как ни странно, вызывал в Византии и такой жанр греческой ли-

тературы, как эллинистический любовно-приключенческий роман. Однако связь романа с дра-
мой была давней, восходящей еще ко времени возникновения жанра, который, формируясь на
исходе античности, вбирал в себя элементы классических форм греческой культуры, в том
числе и угасающей драмы (некоторые художественные приемы, театральные термины, напря-
женный ритм перипетий). В общем же романы Харитона, Ахилла Татия, Гелиодора, Лонга,
Ксенофонта с их своеобразной топикой и атмосферой имеют, конечно, мало общего с трагеди-
ей или комедией.

Византийский роман XII в. возникает как попытка возрождения этого жанра, однако

вопреки тому, как было принято считать до недавнего времени, он не представляет собой лишь
бледную имитацию античных прототипов. Возрождение и дальнейшая судьба романа в Визан-
тии — явление живое, естественно связанное с внутренними тенденциями развития византий-
ской литературы и мирового литературного процесса

Отклонение от античного прототипа очевидно уже в первом из византийских романов

— в прозаическом сочинении Евматия Макремволита {204} «Исминий и Исмина». Представ-
ляя собой как бы контаминацию мотивов и образов Ахилла Татия и Гелиодора, роман отмечен
при этом особым колоритом, создаваемым прежде всего лирическим характером, эмоциональ-
ной возвышенностью, ритмической, почти поэтической формой.

Юноша по имени Исминий направляется в качестве посланника, представителя своего

города на праздник Зевса в город Авликомис, где вместе с сопровождающим его другом оста-
навливается в доме Сосфена. Здесь и происходит его встреча с прекрасной Исминой, дочерью
хозяина, влюбляющейся в Исминия и всячески старающейся привлечь его внимание, пока, на-
конец,  под  влиянием  Эрота  юноша  не  начинает  пылать  неведомым  ему  доселе  чувством.  В
том,  что  в  отличие  от  античных  романов  любовь  долго  остается  односторонней,  неразделен-
ной,  выражается  основная  концепция  романиста,  которого  увлекает  не  столько  авантюрный
элемент,  похождения  и  скитания  героев,  сколько  динамика  страстей,  любовных  пережива-
ний

Автор углубляет лирическую, романтическую линию эллинистического романа, значи-

тельно упрощая сюжет в части приключений. Из одиннадцати глав романа I—VII посвящены
описанию любовных взаимоотношений героев до побега, начала скитаний, что в эллинистиче-

Алексидзе А. Д. Византийский роман XII века; Он же. Византийский роман XII в. и любовная повесть Никиты

Евгениана//Ник. Евг. С. 121—145; Полякова С. В. Из истории византийской любовной прозы//Виз. люб. проза; Она
же. Из истории византийского романа. М., 1979. В последнее время вопросов византийского романа касаются такие
византинисты, как Г. Хунгер (Hunger H. Antiker und byzantinischer Foman. Heidelberg, 1980), Г. Бек (Beck Н. G.
Marginalia on the Byzantine Novel; Idem. Byzantinisches Erotikon. München, 1984). Отдельные аспекты рассмотрены в
серии интересных работ К. Купанэ (см., например: Cupane C. Un caso di giudizio Die nel romanzo di Teodore Prodromo
// RSBN. 1973— 1974. Vol. 11—12).

Источником глубоких переживаний для главного героя становится не только любовь, но и совершенная из-за

вспыхнувшей вдруг любви измена священным обязанностям посланника. В аналогичной ситуации античный прото-
тип Исминия Феаген в «Эфиопике» Гелиодора не испытывает ни малейших угрызений совести (см.: Алексидзе А. А.
Византийский роман XII в. С. 11). В этом акцентировании конфликта «долг — любовь» Е. М. Мелетинский усмат-
ривает новый момент, принципиально важный для формирования средневекового романа как жанра (Мелетин-
ский Е. М. Средневековый роман. С. 27; Он же. Введение в историческую поэтику эпоса и романа. М., 1986.
С. 152—153).

ских романах представляло лишь небольшую экспозиционную часть. Описание же скитаний и
похождений героев, являющееся основным содержанием старого романа, у Евматия сведено к
минимуму — здесь  разлука  героев  длится  лишь  на  протяжении  одной — VIII — главы.  По
времени эта глава охватывает целый год, в то время как в предыдущих семи главах  описаны
события  всего  нескольких  дней.  Причиной  побега  героев,  начала  скитаний  у  Евматия  стано-
вится объявленное отцом Исмины решение о помолвке дочери с другим человеком. Влюблен-
ные оказываются на корабле, направляющемся в Сирию и попадающем в бурю. Желая умило-
стивить Посейдона, моряки бросают Исмину в море, а обезумевшего от горя Исминия высажи-
вают  на  пустынный  берег.  Попав  сначала  в  плен  к  пиратам,  затем  к  дафнипольским  воинам,
юноша оказывается рабом в доме богатой дафнипольской четы, где хозяйка тщетно домогается
его любви. Однажды, сопровождая хозяина, который в качестве посланника своего города на-
правляется на празднество в город Артикомис (контрастная параллель эпизоду счастливой по-
ры  в  жизни  героя),  Исминий  вдруг  встречается  с  Исминой,  которая,  как  выясняется,  чудом
спаслась  в  бушующем  море.  Последние  сцены  романа — встреча  героев  с  их  родителями  в
храме Аполлона, куда те пришли вопросить оракула о судьбе их детей, и, наконец, свадьба по
возвращении героев на родину.

Созданию своеобразной, поэтической тональности романа, помимо возвышенной рит-

мизированной речи, способствуют и ясность композиции, {205} совпадающей здесь с сюжетом
(полная противоположность сложной, многоплановой композиции романа Гелиодора); склон-
ность к деконкретизации — игнорированию конкретных деталей в описании действий и ситуа-
ций; ирреальность эпохи и географии — некоей абстрактной античности в условном географи-
ческом пространстве, что усугубляется сходным звучанием названий городов и имен героев
(Еврикомис, Авликомис, Исминий, Исмина и др.)

; аллегорические фигуры, изображенные на

стенах сада, которые являются героям во сне, давая импульс их чувствам и размышлениям или
становясь персонификацией их душевных состояний, внутренних конфликтов (средневековые
психомахии).

Эти элементы средневекового «аллегоризма» и некоторые сюжетные детали в романе

Евматия дали основание для его сближения с французским аллегорическим романом XIII в.
«Roman de la Rose»

, что заставляет задуматься о существовании далеко еще не ясных путей

взаимоотношения и взаимодействия западной и византийской литератур данной эпохи. С дру-
гой стороны, аллегорические описания в «Исмине и Исминий» вряд ли можно считать ключом
к пониманию всего романа как символическо-аллегорического, подобного «Роману о Розе»
Гийома де Лорриса

. Любовные взаимоотношения героев, отмеченные повышенной чувст-

венностью, здесь вполне реальны, вполне созвучны духу времени, размаху светских настрое-
ний  византийского  общества XII в.,  особенно  усилившихся  в  период  царствования  Мануила
Комнина. Одним  из  свидетельств ощутимого воздействия  романов на  современников  именно
их  реальным,  светским  содержанием  являются  предпринимаемые  несколько  позже  попытки
ортодоксальной реакции (так же, как и на Западе) ослабить влияние этих любовных историй на
умы и души читателей посредством их искусственных, аллегорических толкований.

Дальнейшую, закономерную ступень в лирической ориентации романа XII в. являет

собой сочинение Феодора Продрома «Роданфа и Досикл», написанное уже не в прозаической
(подобно античным романам), а в поэтической форме (ямбическим триметром).

Основным образцом для Продрома служит «Эфиопика» Гелиодора, в случаях же от-

ступления от Гелиодора он обращается за ситуациями и мотивами к Ахиллу Татию и Евматию.
Помимо сюжетных заимствований из романов, произведение Продрома чрезвычайно перегру-
жено реминисценциями из многих памятников античной и византийской литературы. В том,
насколько их здесь больше, чем в романе Евматия, можно убедиться, сравнив, в какой мере
представлены у обоих романистов такие популярные в Византии писатели, как Еврипид и Лу-
киан: если у Евматия встречаются реминисценции из четырех трагедий Лукиана, то у Продро-

Полякова С. В. Из истории византийского романа. С. 93 и след.

Warren F. N. А Byzantine Source for Guillaume de Lorris Roman de la Rose // Publications of the Modern Language

Association of America. 1916. N 31; Полякова С. В. Из истории византийского романа. С. 127.

Полякова С. В. Из истории византийского романа. С. 89.

ма привлечен материал из одиннадцати трагедий Еврипида и двадцати пяти сочинений Лукиа-
на (что превращает некоторые продромовские пассажи в подобие центонов).

Ориентация писателя на столь разнообразные в стилистическом, жанровом отношении

произведения  (трагедия,  комедия,  эпистолография, {206} лексикография,  Библия,  византий-
ская  поэзия)  не  может  не  отразиться  на  художественных  достоинствах  романа,  не  породить
пестроты и эклектизма в стиле произведения. И все-таки главное противоречие в романе Про-
дрома — это  противоречие  между  новой  поэтической  формой  и  прозаической,  риторической
традицией. Продрому не удается отказаться от специфических для прозаического жанра худо-
жественных приемов, не соответствующих новой поэтической форме романа.

Противоречие преодолевается в романе «Дросилла и Харикл» Никиты Евгениана, в ко-

тором происходит гармонизация лирического пафоса романа с поэтической формой. Основ-
ным образцом для Евгениана служит роман Феодора Продрома (в одной из рукописей роман
даже озаглавлен как «Подражание покойному философу Продрому»). Эту зависимость от «Ро-
данфы и Досикла» не следует, однако, преувеличивать, как это делали многие критики Евге-
ниана, называвшие его подражателем Продрома. Оригинальность Евгениана очевидна даже в
тех эпизодах, которые заимствованы, но что еще более знаменательно — так это отдаление от
античных и византийских прототипов в самом ходе повествования, по мере развития событий,
настолько, что последние, лучшие главы романа не имеют уже, по сути дела, ничего общего не
только с Продромом, но и с топикой, сюжетно-тематической традицией греческого романа.

После побега влюбленных, вызванного помолвкой девушки с другим человеком, после

многочисленных  скитаний,  пленений  героев  и  посягательств  на  их  красоту,  Дросилла,  разлу-
ченная с Хариклом, попадает в деревню. Здесь на ее пути встречаются непривычные для грече-
ского  романа  реалистические,  бытовые  персонажи:  добрая  старушка  Мариллида,  которая  по-
матерински  обласкивает  ее  и  дает  приют  в  своем  скромном жилище;  сын  сельского  трактир-
щика, грубый и туповатый Каллидем, объясняющийся Дросилле в любви. Здесь же завершает-
ся история злоключений героев — счастливо для Дросиллы и Харикла и неожиданно, трагиче-
ски для другой пары влюбленных — Клеандра и Каллигоны (Ник. Евг. С. 110—118).

Примечательно, что в отличие от своих античных и византийских предшественников

Клеандр не просто вспомогательный персонаж, спутник и помощник героев. В романе много
места  отведено  и  его  судьбе,  его  собственной  трагедии.  Клеандр — носитель  традиционной
для  греческого  романа  идеи  образцовой  дружеской  преданности,  однако  смерть  Клеандра —
это  кульминация  темы  идеальной,  беззаветной  любви.  В  романе  Продрома  друг  героев  Кра-
тандр со временем забывает свою погибшую возлюбленную, и уже ничего не омрачает его сча-
стья. Клеандр не только не способен забыть, но не способен жить без Каллигоны.

Не забывают и самого Клеандра. В романе Евматия друг героев Кратисфен, исчерпав

свои функции, бесследно исчезает, и никто из героев и не вспоминает о нем. У Евгениана по-
следняя, девятая глава начинается всеобщим плачем по Клеандру. Плач продолжает Дросилла
— в городе Барзе на могиле Каллигоны:

Тебя увидеть, говорить с тобой, обнять
И полюбить мне не пришлось в дни радости.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Прими, однако, песнь мою унылую
И слезы вместо возлиянья скорбного.

(Там же. С. 117)

{207}

Таким образом, последние сцены романа построены на смене горя и радости, беды и

счастья со своеобразной философской окраской, которая содержится в словах купца Гнафона:

Но если с мукой и удача смешана,
То надо бодрость предпочесть унынию.

(Там же. С. 113)

Реминисценций у Евгениана меньше, чем у Продрома, но главное — у него иной прин-

цип их использования. Если Продром обращался к произведениям самых различных авторов,
заимствуя у них определенные сентенции, выражения, а то и просто сочетания слов, Никита
выбирает авторов, соответствующих характеру, стилю, лирическому пафосу его романа, ис-
пользуя при этом сравнительно большие отрывки, порой же и целые лирические произведения.

Значительное число реминисценций приходится на Феокрита, Анакреонта, из византийцев —
на эпиграмматистов, в основном Павла Силенциария.

Используя большой отрывок или целое произведение другого автора, Евгениан подчас

полностью сохраняет его содержание, композицию, меняя лишь окраску с помощью нового
ритма и рефрена. Так, 22-я ода Анакреонта превращается во вдохновенную серенаду Клеандра
(«Луны сиянье, озари дорогу мне...» (Там же. С. 27—28)), рассказы о Родопе и Сиринге — в
прекрасные песни Барбитиона («Дева Мирто, полюби ты, красавица, Барбитиона», «Кто видел
ту, что люблю я? Скажи ты мне, друг мой любезный» (Там же. С. 37—39)).

Простая фраза из Феокрита в устах Дросиллы рисует живой образ красавицы, с над-

менностью отстраняющей надоедливого поклонника:

Но у меня сегодня голова болит,
И я не в силах, Каллидем, болтать с тобой.

(Там же. С. 78)

Когда же после долгих и высокопарных объяснений в любви Каллидем вдруг предлага-

ет Дросилле обнажиться и разделить с ним ложе, реминисценция из Павла Силенциария ока-
зывается соответствующей образу деревенщины, самонадеянного сына трактирщика.

Традиционного, стандартного больше в образах главных героев. Однако нередко боже-

ственный лик героев озаряется простой человеческой улыбкой, в речах же их звучит страсть и
искреннее душевное волнение. Так, Дросилла, убитая горем, отчаявшаяся в надежде увидеть
возлюбленного, вдруг, слушая хвастливую речь Каллидема, не может сдержать усмешки и воз-
ражает ему с улыбкой сквозь слезы:

Как можешь, Каллидем, ты, Ксенократа сын,
Подумать, что в деревне вашей юноши
Красивее рожденных в нашем городе?

(Там же)

Более колоритны, более индивидуализированы образы, не связанные с традицией. При

этом если в образах главных персонажей значителен элемент внешней характеристики, то в
обрисовке нетрадиционных героев она совершенно отсутствует — дается лишь внутренняя
характеристика посредством их речей и поступков. {208}

Особый интерес представляет образ доброй старушки Мариллиды. Искренне желая

Дросилле добра и в то же время не зная никого, краше Каллидема, она уговаривает ее оценить
его достоинства и глубоко сожалеет, что бездомная чужеземка отказывает видному и богатому
юноше, первому парню на селе. Однако, ближе познакомившись с героями, их чувствами, ей
удается понять и оценить эту большую любовь, какой она, старуха, «и радостью и горем умуд-
ренная», и знать не знала.

Такая оценка идеальной любви героев греческого романа, оценка не риторическим вос-

клицанием или возгласом толпы, наблюдающей за испытанием девственности в источнике Ар-
темиды, а простым словом, искренним восторгом реалистического, бытового персонажа при-
дает этой любви большее правдоподобие, реальную, земную привлекательность.

Роман Никиты Евгениана утверждает лирический характер греческого романа, обога-

щая его при этом реалистическими, демократическими элементами, народным колоритом.

Действенность этой тенденции — уклонение от архаической формы, сближение с на-

родной поэзией подтверждают фрагменты и четвертого романа XII в.— «Аристандра и Калли-
теи» Константина Манасси

, использующего уже не ямбический триметр, а характерный для

народной поэзии пятнадцатисложный стих. Всем этим процессом подготовлен переход к но-
вому типу греческого романа — народноязычному рыцарскому поэтическому роману XIII—
XV вв.

Процесс развития византийского романа представляет интерес не только в истории ви-

зантийской литературы, но и для типологического сопоставления его с развитием средневеко-
вого эпоса и романа как двух фаз эволюции: первой, включающей произведения такого типа,
как «Дигенис Акрит», французская «chanson de geste» XI в. («Песнь о Роланде»), грузинский

Mazal O. Der Roman des Konstantinos Manasses. Wien, 1967.

Во всех случаях, даже независимо от хронологии, четыре романа XII в. можно рассматривать и как синхрон-

ный ряд, выражающий все вышеуказанные тенденции.

«Амиран  Дареджаниани» (культ  силы  и  мужества,  преимущественно  общественный,  военно-
феодальный характер функций героя, роль женщины подчиненная, второстепенная), и второй
— византийский роман XII в., французский куртуазный роман — Кретьен де Труа (XII—XIII
вв.), «Вепхисткаосани»  Шота  Руставели  и др. (XII— XIII вв.) (женщина  становится центром,
любовь — главной  темой  произведения  и  основной  функцией  героя)

. Новые исследования

выявляют не замечаемые ранее связи и аспекты

, расширяется круг типологических сопос-

тавлений

. {209}

Усиление в XII в. связей с античностью ни в чем не проявлялось, пожалуй, в большей

степени, как в широком развитии филологии — области исследований и знаний, главным на-
значением которой в Византии стала забота о сохранении и изучении языкового и культурного
наследия древности

. Если половину того, что написано византийцами, составляют филоло-

гические тексты, то значительнейшая их часть относится именно к XII в. Расширение филоло-
гических занятий не всегда, однако, означает более глубокое проникновение в идейно-
художественное содержание античного литературного наследия. Часто, напротив, объем фило-
логической продукции растет за счет отдаления от античных текстов, самоцельного комменти-
рования, превращающего древние тексты лишь в своеобразный повод, импульс для ученого
сочинительства, в котором подчас стирается грань между литературой и филологией.

Наиболее типичным образом подобного «филологизирования» представляется творче-

ство «полиистора» Иоанна Цеца.

Родившийся около 1110 г.

в Константинополе, в семье, в которой, как видно, почита-

лись книги и знания, Цец был с детства приобщен к эллинской словесности, ставшей главным
делом его жизни. Служа канцелярским секретарем или учительствуя в школе и в монастыре,
Цец не прекращал в течение всей своей жизни литературно-филологической деятельности, вы-
полняя заказы богатых и знатных покровителей. Среди них были и Исаак Комнин (брат Иоан-
на II), и сам император Мануил, и обе Ирины — императрица, жена Мануила, и севастократо-
рисса, супруга Андроника, брата императора Иоанна, представители знатных семейств Кама-
тиров и Котердзисов. Не получив как-то раз от императрицы Ирины гонорара, причитающего-
ся ему за комментарий к «Илиаде», Цец прекращает работу на XV песне поэмы, возобновив ее
лишь после того, как комментарий вызвался оплатить другой меценат — Константин Котерд-
зис.

Подобные перебои в вознаграждении ученых занятий возникали, по-видимому, неред-

ко, посему жалобы на недостаток средств для нормальной жизни, столь обычные для визан-
тийских литераторов, звучат у Цеца с неменьшей силой. Однажды, рассказывает Цец, положе-
ние оказалось столь безвыходным, что он был вынужден продать всю свою библиотеку, сохра-
нив лишь одного Плутарха. Из-за нехватки книг библиотекой поэту нередко должна служить
собственная голова (Комментарий к «Илиаде». 15. 87). Однако чрезмерное доверие к своей па-
мяти (подобной которой бог, по словам Цеца, не сотворял ничего) не раз становится источни-
ком курьезных неточностей.

Образцом многоэтажного, прямо-таки безудержного комментирования представляется

комплекс текстов Цеца, в основе которого лежат его {210} 107 писем, адресованных подлин-
ным и вымышленным лицам. Хотя сами письма вдоволь начинены историко-мифологическим
материалом, Цец сочиняет в качестве приложения к данному собранию специальный стихо-
творный историко-филологический комментарий, вырастающий в поэму в 12 674 строки

Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа.

Jeffreys E. M. The Comnenian Background to the Romans ďantiquité // Byz. 1980. T. 50. Fasc. 2. P. 455.

Особенно благодаря работе Е. М. Мелетинского «Средневековый роман», раскрывшей горизонт связей и ти-

пологических соответствий средневековой западновосточной романтической литературы вплоть до Японии. Ср.:
Алексидзе А. Д. Литературные параллели и взаимосвязи Восток—Запад (на материале романтической литературы) //
The 17th International Byzantine Congress. Major papers. N. Y., 1986. P. 723.

Изучение классического языка и созданной на нем литературы, как отмечает Г. Хунгер, поднимает значимость

филологии в многоязычном и многоплеменном византийском мире на уровень национально-политических задач.
Традиция чрезмерного культивирования древнего языка в тяжелые годы турецкого владычества становится одним
из элементов национального самосохранения (Нипger H. Die hochsprachliche profane Literatur... Bd. 2. S. 3).

В одном из пассажей обширной книги истории он с гордостью пишет о своем знатном происхождении по ма-

теринской линии, восходящей к знатной грузинке из свиты Марии Аланской (Gautier Р. La curieuse ascendance de
Jean Tzetzès// REB. 1970. Т. 28. Р. 207).

(«Книгу историй» — согласно авторскому заглавию, «Хилиады» — по издательской тради-
ции). Этого, однако, оказывается недостаточно, так как и сами «Хилиады» обрастают обиль-
ными комментариями, облекаемыми зачастую в стихотворную форму.

Автор, с которым связано наибольшее число литературно-филологических сочинений

Цеца,— Гомер. Прежде всего это «Аллегории к „Илиаде“ и „Одиссее“ Гомера» и «Экзегеса к
„Илиаде“ Гомера», свидетельствующие о хорошей осведомленности Цеца относительно суще-
ствовавшей  до  него  аллегорической  литературы,  а  также  о  знании  различных  направлений  и
методов  иносказательного  толкования  мифов.  Все  эти  методы  используются  им  подряд  в  со-
вмещении и смешении: прагматическо-исторический метод, ориентирующийся для объяснения
мифологии на реальную действительность (боги — бывшие цари, Эол — астрономия, сирены
—  блудницы);  психологический  метод,  представляющий  богов  персонификациями  духовно-
психических сил (Зевс — разум, Арес — гнев, Гермес — речение); физический метод, усмат-
ривающий в богах персонификации природных и космических явлений (Зевс — воздух и эфир,
Афродита — хорошая погода, свадьба Пелея и Фетиды — космогония)

Подобную направленность мысли, тенденцию к аллегорическому осмыслению мифо-

логических явлений Цец в определенной мере привносит и в собственное литературное твор-
чество, в частности в выполненную дактилическим гексаметром поэму «События догомеров-
ского, гомеровского и послегомеровского времени». Аллегоризм, однако, не довлеет над пафо-
сом поэмы, увлеченностью автора непосредственным содержанием событий, их драматизмом,
остротой человеческих страстей, для описания которых он старается использовать весь арсенал
эпических художественных средств.

Основным материалом Цецу служат поэмы Квинта Смирнского и Трифиодора в соче-

тании с рассказами Иоанна Малалы, главным же авторитетом остается, конечно, Гомер. С ним
тем не менее Цец иногда осмеливается соперничать, давая параллельные редакции известных
гомеровских пассажей, в том числе, например, и таких гениальных сцен, как встреча Приама с
Ахиллесом. Впрочем, для Цеца это тоже прежде всего еще одна возможность показать свою
осведомленность, в данном случае — знание различных мифологических вариаций. В резуль-
тате среди строк, описывающих страсти и страдания героев, могут возникнуть вдруг и такие
«филологические» гексаметры:

Есть и другие рассказы, аргивянам труп не давали
Жители Трои, пока не вернули, за Гектора выкуп.

(Памятники. С. 259)

{211}

Подобные сведения, почерпнутые им в ряде случаев из утерянных, не существующих

ныне источников, имеют большое историко-филологическое значение. В этом смысле немало
ценного содержится и в схолиях к Гесиоду, Аристофану, Ликофрону, а также в таких, не со-
всем обычных, сочинениях, как изложенные в поэтической форме трактаты Цеца «О различиях
между поэтами», «О комедии», «О трагической поэзии», «О стихотворных размерах».

Иные измерения византийской филологии открываются в творчестве Евстафия Солун-

ского, писателя и ученого комментатора древних авторов, воспринимающего в основном не
букву, а дух античного литературного наследия, в сложной и противоречивой обстановке XII в.
оказывающегося на магистральной линии развития греческой культуры.

Общественный и гражданский пафос, ощущаемый уже в ранних произведениях Евста-

фия, усиливается с момента назначения его архиепископом Солуни. С расширением тем самым
поприща для политической и гражданской активности литературное и общественное в жизни
Евстафия сближаются, как бы устремляясь в единое русло. На смену комментированию антич-
ных авторов приходит создание произведений социально-нравственной направленности, обли-
чающих общественные пороки, морально переродившееся духовенство, преступное небреже-
ние власть имущих по отношению к судьбам народа и государства («Об исправлении монаше-
ской жизни», «Взятие Солуни» и др.).

В риторических сочинениях Евстафия много характерного для жанра многословия и

высокопарности. Но вот Евстафий произносит речь, адресованную императору Мануилу, и по-

Hunger H. Allegorisch-Mythendeutung in der Antike und bei Johannes Tzetzes// JÖBG. 1954. Bd. 3. S. 35—54.

степенно, сквозь толщу панегирической лексики, проступает жизненная тема: жители Кон-
стантинополя испытывают острую нехватку воды, и положение можно изменить лишь соору-
жением нового акведука («Город кричит моими устами...»)

Религиозные чувства и концепции во многом обусловливают образ мышления и дея-

тельность солунского митрополита, но вот Евстафий пытается осмыслить историю человече-
ского рода, строя логическую модель постепенного, поэтапного развития общества, в котором
участие бога по существу элиминируется.

В соответствии с византийской литературной традицией свои сочинения Евстафий пи-

шет искусственным, архаическим языком, но слух его, в отличие от большинства современни-
ков, чувствителен к народной языковой стихии, находящей отзвук в его литературных, исто-
риографических сочинениях и в переписке (говоря, например, о том, что письмо друга в сере-
дине зимы, подобно ласточке, открыло его душу радостям весны, он предполагает эффект,
производимый игрой слов «открывать» — υ;‛πανοίγω и новогреческого α;’; ´νοιξη «весна»).

Обращаясь к традиционным, классическим жанрам с установившимся кругом тем и ху-

дожественных приемов, Евстафий часто оживляет их неожиданным выбором и трактовкой те-
мы. Так, героем одной его этопойи становится митрополит Неофит, который на следующий
день после смерти своего благодетеля патриарха Михаила III позволил себе долго нежиться в
бане, за что был наказан великим экономом Пантехной: по его повелению у митрополита были
украдены роскошные предметы туалета. Изображение нагого митрополита, оплакивающего
под смех городских зевак потерянное добро, с подлинной сатирической силой об-{212}нажает
сущность византийского священнослужителя, не имеющего ничего общего с истинной духов-
ностью.

Способность живого восприятия явлений, характерная для Евстафия-писателя, остается

его главным качеством и как филолога-комментатора и исследователя древней литературы.

В обширном комментарии к «Илиаде» и «Одиссее» (превышающем по объему даже

«Хилиады» Цеца), при составлении которого Евстафием привлечен огромный филологический
материал античной и позднеантичной эпох, ему удается четко выразить личное отношение к
Гомеру, свежесть его поэтического мира. Он старается вникнуть в его глубины, в секреты го-
меровского искусства.

«Следует заметить,— пишет он в комментарии к „Одиссее“,— что содержание в этой

книге очень скудно, незатейливо и построено на небольшом материале. И если бы поэт не ввел
— что он и сделал — в разные места поэмы замысловатые эпизоды, растягивающие действие,
как, например, плавание Телемаха, долгую беседу у феакийцев, блестящую маскировку у Эв-
мея и другое, казалось бы, что у него события поэмы словно вытянулись вдоль узкого ущелья»
(Памятники. С. 237).

В комментарии, написанном не по заказу, а по личной инициативе автора для круга

друзей и учеников, подобные образные, наглядные сравнения преследуют дидактические цели.
Евстафий, конечно, остро ощущает необходимость повышения литературной культуры, вкуса
читающего общества, которому не всегда доступны понимание элементарных законов поэзии,
литературная специфика поэтической интерпретации мифологического материала. Евстафий
вспоминает некоего Тимолая, поэта эллинистической эпохи, который изъял из гомеровских
поэм все поэтические строки, казавшиеся ему ненужными.

Подобная критика могла быть адресована и современным Евстафию редакторам гоме-

ровских текстов, таким, как Исаак Комнин, автор сочинения «О пропущенном у Гомера»

. «А

что касается Гомера,— пишет Евстафий,— он — поэт. И поэт, изобилующий словами. Лучше
него сказать никто не может... Словно из некоего океана, вытекают из него источники разно-
образных способов сочетания слов, хотя и сам он не избежал черновой работы при сочинении
поэм» (Там же. С. 238). Последнее замечание примечательно, ибо свидетельствует о глубоком
понимании Евстафием художественного процесса как сочетания поэтического вдохновения и
напряженного, кропотливого труда. В полемике по вопросу возникновения гомеровских поэм
Евстафий вряд ли разделил бы точку зрения их устного формирования.

Этим «порфирородным Исааком Комнином», по убедительному соображению Г. Хунгера, должен быть

младший сын императора Алексея I (Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur... Bd. 2. S. 58).

Чутко улавливая разницу в характере и атмосфере двух гомеровских поэм, Евстафий

пишет: «Одиссея», как гласит древняя истина, в большей степени поэма нравов, чем «Илиада»,
т. е. она приятнее и проще. В то же время она и остроумнее из-за глубины мыслей, содержа-
щихся в незатейливой выдумке, как полагают исследователи. Именно в этой бесхитростной
простоте и кроется отточенное остроумие и глубина мысли. {213}

Подчеркивая достоинства «Одиссеи», Евстафий хочет доказать неправомерность пре-

имущественного внимания филологов к «Илиаде» и небрежения по отношению к «Одиссее»,
вызванного, по его мнению, обилием в поэме сказочной стихии (Там же. С. 235—238). Евста-
фий размышляет о соотношении в поэзии сказки и правды, которая, впрочем понимается им не
в  смысле  жизненной  правды  или  художественного  правдоподобия,  а  в  ограниченном  смысле
правды исторической. Аргументом в пользу правдивости лежащих в основе «Одиссеи» собы-
тий  становятся  некоторые  географические  названия  в  ареале  Средиземноморья,  сохранившие
якобы след гомеровских событий и героев. «И к рассказам, соответствующим истине, он при-
бавляет  какие-то  небылицы,  сам  для  себя  устанавливая  пределы  невероятного» (Там  же.
С. 236).

В комментариях Евстафия гомеровские тексты толкуются в самых различных аспектах:

историческом,  аллегорическом,  лексическом,  литературно-стилистическом  и  др.  Для  этого
привлечен обширный историко-филологический материал, преимущественно позднеантичный:
эксцерпты из гомеровских схолий, из сборника грамматиков Апиона и Геродора, из Страбона и
Стефана Византийского, из Афинея и Элия Дионисия. Из древних историков на первом месте
— Геродот, из византийцев учитывается «Суда» и аллегорический комментарий писательницы
VI в. Димо. Это обилие авторов, читавших и комментировавших Гомера на протяжении веков,
придают  большую  убедительность  оценке  Евстафием  культурно-исторической  роли  Гомера:
«Все  нашли  у  него  убежище,  одни,  чтобы  провести  с  ним  жизнь  до  конца  и  питаться  от  его
трапез,  другие — чтобы  набраться  от  него  некоторой  пользы  и  привнести  нечто  полезное  в
[свои] слова».

Талант Евстафия как писателя и публициста с наибольшей яркостью раскрывается в

сочинениях, посвященных современной, актуальной, глубоко волнующей его тематике. Одной
из таких тем становится для Евстафия деградация византийского монашества (в специальном
трактате «Об исправлении монашеской жизни» и в ряде риторических сочинений).

Евстафий — человек, далекий от аскетического идеала. Благочестивую, но проводи-

мую вдали от людей, не приносящую им пользы жизнь он сравнивает с драгоценным, скрытым
под землей металлом, не реализовавшимся в золотой монете. Не возражая в принципе против
монашества как общественной группы, претендующей на посредничество между землей и не-
бесами, Евстафий, однако, сокрушается о том, во что превратились эти земные ангелы в дейст-
вительности. Нарисованные с натуры картинки быта и нравов византийских монахов продол-
жают галерею образов, запечатленных Пселлом, Христофором Митиленским, Продромом. Это
монахи, проводящие на улице больше времени, чем в монастыре, толкающиеся в уличной тол-
пе, толкующие с мирянами и распивающие в кабаках вино, вступающие в связь с женщинами,
седлающие коней и увлекающиеся охотой, держащие «вместо псалтыри и всякого Священного
писания в руках весы, чтобы обвешивать, и счеты, чтобы обсчитывать» (Евстаф. С. 408—412,
438). Стоит монаху заметить что-либо непристойное, как черная повязка, скрывающая обычно
его лицо в знак скромности и благочестия, вмиг взлетает вверх. Невежество их вопиюще. Ев-
стафий рассказывает, как в одном из монастырей продали со спо-{214}койным сердцем авто-
граф Григория Назианзина, говоря о совершившемся как о факте незначительном. Если в мо-
настырь пожелает поступить сколько-нибудь образованный человек, его немедленно выгоняют
с бранью, невежд же принимают с распростертыми объятиями. Кто же более всего им по душе
— так это люди богатые, которых они стараются завлечь в свою обитель самыми разными спо-
собами.  Евстафий  описывает  эти  способы,  которыми  монахам  удается  завлекать  простаков  в
свои сети: начиная с угощений, они переходят на духовную приманку, описывая богоявления и
чудотворения,  к  которым  человек  будет  приобщен,  приняв  постриг.  Если  же  новобранец  ко-
леблется  в  страхе  перед  суровостью  монашеской  жизни,  они  начинают  петь  другую  песню,
обещая легкодоступную святость, спасение души без труда и пота. Подобным образом завле-
кают  они  не  только  богатых,  но  и  бедных,  прибирая  к  рукам  их  жалкое  достояние  (Там  же.
С. 434—438).

содержание .. 16 17 18 19 ..