Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 14

Далеко не все в акритских песнях было сказкой и вымыслом. В них звучали и отголо-

ски исторических событий и имена реальных героев, которые ученые стараются выявить в тек-
сте поэмы и идентифицировать с измененными, порой до неузнаваемости, именами ее персо-
нажей. Так, имена отца и дяди эмира, Хрисоверга и Кароеса, воюющих с византийцами, иден-
тифицируют с именами известных вождей павликианского движения Хрисохира и Карвеаса

Походы эмира против Романии напоминают о походах арабов в VIII—IX вв., а приня-

тие им христианства находит параллель с событиями 20—30-х годов Х в., когда эмир Мелити-
ны Абу Хафс перешел к византийцам, приняв христианство. Рассказанное в поэме об Андро-
нике и Константине Дуках (деде и дяде Дигениса по материнской линии) вызывает ассоциации
с перипетиями судеб исторических Дук, отца и сына, носивших те же имена. Именно благода-
ря историческим моментам удается датировать поэму временем между 70-ми годами Х в. и 20-
ми годами XI в.

Исследователи пытались найти исторический прообраз и главного героя поэмы

(А. Грегуар видел прототип Дигениса в турмархе Анатолика Диогене, погибшем в битве с ара-
бами в 788 г.

, и др.), однако народная поэтическая фантазия столь щедро наделила любимого

героя сказочными чертами, что все попытки рассмотреть за ними реальную историческую фи-
гуру оказывались безуспешными

Образ героя, кажущийся порой лишенным внутренней художественной органичности и

убедительности  (в  силу  сочетания  в  нем  разных  и  разнородных  культурно-исторических  на-
слоений),  благодаря  главным  чертам  характера  предстает  как  яркое  олицетворение  народно-
эпических {158} идеалов: необоримой силы и мужества, мудрости, благородства и патриотиз-
ма, верности законам добра и справедливости. Очень важно отметить веротерпимость героя (и
произведения в целом), чуждого религиозного фанатизма. Эмоционально описываются возвы-
шенная  любовь  араба  и  гречанки  и  сама  личность  «двоерожденного»  витязя  как  выражение
гармонии и любви между людьми различного вероисповедания и народности.

В разработке темы любви в поэме совмещены, по-видимому, два типологически раз-

личных концептуальных уровня: героический эпос (с культом силы, военно-феодальным ха-
рактером функций героя и второстепенной, подчиненной ролью любви и женщины) и роман-
тический (с любовью как центральной идеей, равноправием в любви мужчины и женщины,
невозможностью измены)

Любовью озарены лучшие картины поэмы: описание пути эмира, устремившегося по

зову матери в Сирию, но думающего лишь о возвращении и мечтающего о крыльях, которые
бы вмиг перенесли его к любимой; Дигенис с кифарой в руках, поющий серенаду под окнами
любимой, или похищающий девушку и мужественно отражающий погоню; Евдокия, умираю-
щая на груди угасающего Дигениса

Сыркин А. Я. Поэма о Дигенисе Акрите. М., 1964. С. 102—108.

Подробнее о датировке и исторических реалиях поэмы см.: Там же. С. 67—130.

Grégoire П. Le tombeau et la date de Digenis Akritas (Samosate. vers 940 après J. C.) //Byz. 1931. Т. 6. Р. 483.

Другой вопрос: кем представляли себе Дигениса византийцы — личностью исторической или легендарной.

Поэт Феодор Продром сравнивал императора Мануила Комнина с Акритом. Малоубедительна мысль о том, что он
не посмел бы сделать это, если бы для него Дигенис был не легендарным героем, а историческим лицом, подданным
императора (см.: Дестунис Г. Разыскания о греческих богатырских былинах средневекового периода. СПб. 1883.
С. 62—63). Напротив, византийцы вряд ли могли представить героя, изображаемого участником исторических со-
бытий и связанного с историческими личностями, в том числе с императором (кстати говоря, поклонником героя),
сплошной литературной фикцией.

Этому противоречит и торжественно-декларативный пассаж IV песни, в котором отец героя подчеркнуто при-

числяется к категории исторических лиц (в одном ряду с Александром Македонским), противопоставленных ска-
зочным героям Гомера: «Пора Гомера позабыть и басни об Ахилле, сказания о Гекторе — пустые измышленья».

Неромантическими элементами представляются случаи супружеской измены, совершенно несвойственной

концепции эллинистическо-византийского романа, где верность мыслится как органическая невозможность измены.
В отличие от данной концепции в раскаяниях героя, неизменно наступающих после грехопадения, звучит христиан-
ский мотив страха перед божественным возмездием.

Данная сцена является, по-видимому, трансформацией зафиксированного в одной из песен раннего варианта

смерти Евдокии — ее удушения умирающим Дигенисом (см.: Πολίτης Ν. ’Ακριτικα;` α;’; ´σματα. ‛Ο θάνατος τοΰ
Διγενη;˜//Λαογραφία. 1909. Τ. 1. Σ. 169—275; Beck Η. G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur. S. 90). Очевидно
различие двух концепций: ранней — эпической, с подчиненной ролью женщины, следующей за супругом даже в

В «Дигенисе Акрите» нет известного в средневековой литературе конфликта между

любовью и общественно-патриотическим долгом — народный дух поэмы, рожденной в атмо-
сфере ожесточенных сражений против врагов Романии, исключал возможность возникновения
подобной дилеммы. Напротив, любовь становится источником новых побед героя.

Что касается религиозного, христианского мотива, очевидного в тексте поэмы, то, как и

в других средневековых памятниках, родственных «Дигенису Акриту» по духу и жанру, он
представляется не исконным, а привнесенным в текст в основном рукой монастырских редак-
торов и переписчиков.

Из шести списков поэмы лишь один (XVI в.) написан народным языком, в силу чего

К. Крумбахер считал его первичным текстом поэмы

. Дальнейший анализ показал, однако,

зависимость  этого  текста  от  других  рукописей,  написанных  книжным  языком,  который,  по-
видимому,  и  был  первоначальным  языком  поэмы.  Следует  отметить  тем {159} не  менее,  что
автор этой литературной поэмы вряд ли стремился приглушить дух народных сказаний, навсе-
гда  предопределивший  стилистику,  поэтику,  атмосферу  акритского  эпоса:  причудливое  соче-
тание реального и сверхъестественного, напряженный ритм сменяющих друг друга поединков,
чистоту и благородство чувств героев, многокрасочность описаний и ту степень музыкально-
сти, когда пение становится естественной формой самовыражения героев.

Иные краски в литературе рубежа X—XI вв. открываются на другом поэтическом по-

люсе — в  мистическом  потоке,  представленном  в  основном  творчеством  Симеона  Богослова
(949—1022 гг.). Это прежде всего «Божественные гимны» Симеона, отражающие его сложный
духовный  и  поэтический  мир  в  своеобразной,  лишь  условно  называемой  гимнами,  жанровой
форме. Впрочем, у Симеона как автора мистических поэм-откровений, претендующего на то,
что  его  строки  складываются  при  непосредственном  участии  святого  духа,  нет  предшествен-
ников и в самой византийской литературе. Творчество Симеона, отмеченное обостренным чув-
ством прямой причастности к божественному, представляется вполне созвучным образу этого
поэта и богослова, нарисованного в  «Житии Симеона» его ближайшим учеником и сподвиж-
ником Никитой Стифатом.

Вопрос об источниках, генетических началах поэзии Симеона требует более глубокого

изучения, тем не менее и на данном этапе очевидно: она не имеет прямой связи с античными
поэтическими традициями, что позднее станет одной из наиболее характерных особенностей
византийской поэзии того же XI столетия.

В отличие от «классической» линии византийской поэзии творчество Симеона возни-

кает из медиевально-византийской, христианской и народной поэтической стихии.

Наиболее интересной поэзия Симеона оказывается в тех случаях, когда поэт решитель-

но  преобладает  над  теологом,  а  человеческое  чувство — над  аскетическими  и  мистическими
порывами. В таких случаях поэзия Симеона уже не имеет ничего общего с основным пафосом
божественных гимнов, а созвучна скорее всего той гуманистической струе ранневизантийской
поэзии, в  частности поэзии Григория  Назианзина, которая выражала мир  не  «отца церкви»  и
проповедника  христианских  догматов,  а  человека  с  зародившимися  в  душе  сомнениями,  не-
уверенностью и страхом перед будущим. Эти ноты звучат и в XLII гимне («Откуда я пришел,
куда я уйду») (Sym. Hymnes. XLII), прямо перекликающемся с одной из эпиграмм Григория, и
в гимне LIII («Похвала смерти») (Ibid. LIII), не излагающем христианскую концепцию жизни и
смерти, а выражающем чувства уставшего от жизни старого человека, и в маленьком лириче-
ском шедевре, написанном в связи с кончиной духовного брата (Ibid. X):

Горе тому, кто взирает на преходящие

вещи нашей жизни

В надежде, что их можно удержать и найти.

в них усладу,

Он испытает то же горе, что и я, несчастный.
Ночь отделила меня от сладчайшего брата,
Разрубив надвое неделимый свет любви.

{160}

могилу (подобно варварскому обычаю захоронения жен с усопшими мужьями), и высокой, романической (если не
романтической), с невозможностью жизни после смерти одного из супругов.

Krumbacher К. Eine neue Handschrift des Digenis Akritas // Sitzungsberichte der philos.-philolog. und der hist.

Klasse der Bayer. Akademie der Wissenschaften. 1904. Ht 2. S. 340.

Жизнь, от которой бежит Симеон, но воздействие которой постоянно ощущает, нахо-

дит отклик в музыке, ритмике его поэзии. Стремясь выразить свои искренние и бурные духов-
ные порывы в наиболее ясной и естественной форме, Симеон обращается к пятнадцатислож-
ному «политическому» размеру, впервые вводя его в духовную поэзию. Стихи Симеона осно-
ваны на тоническом ударении с тенденцией совпадения метрического и естественного ударе-
ний слова

. Помимо пятнадцатисложного размера, Симеон обращается и к более четкому

восьмисложному стиху, и к варьированию в рамках одного гимна разных размеров. Интерес к
чисто стихотворным, формально-техническим задачам проявляется и в различных сочетаниях
ассонансов, анафор, рифмоидов, в обращении к восходящему к библейской поэтической тра-
диции алфавитному принципу построения строк и т. д.

В лирических строках Симеона иногда появляются философские оттенки, возникает

чувство причастности к величию и красоте космоса, удивление перед тайной мироздания,
ощущение скоротечности человеческой жизни перед лицом беспредельной Вселенной, сопос-
тавление ее величия с низменностью мелких человеческих страстей в водовороте повседнев-
ной жизни.

Безнравственности, жестокости современной ему действительности, обесцениванию

жизни и личности Симеон противопоставляет идею божественности человеческой природы,
души и тела, их гармонии с величием и красотой мироздания. Эта линия в сложном, неодно-
значном, противоречивом творчестве поэта-мистика неожиданно оказывается созвучной созре-
вающим в духовной культуре XI в. гуманистическим тенденциям.

Если «Божественные гимны» Симеона являлись в основном поэтическим самовыраже-

нием, не имеющим определенного адресата — конкретно предполагаемого читателя, то «Стра-
тегикон»  Кекавмена,  при  не  менее  субъективном  характере  этого  сочинения,  создавался  с
единственной  целью — быть  прочитанным,  понятым,  воспринятым.  Являясь  византийским
образцом распространенного в средневековой литературе жанра «зерцал», «Стратегикон» в то
же время относится к традиционному морально-дидактическому потоку греческой литературы,
начинающемуся с одного из первых памятников — «Трудов и дней» Гесиода (VIII в. до н. э.).
С Гесиодом, которого Кекавмен, очевидно, не читал, он оказывается удивительно схож во мно-
гом:  в  предельном  практицизме  по  отношению  к  людям  и  окружающему  миру,  строгости  и
приземленности взглядов и чувств, недобром, предубежденном отношении к женщине и недо-
верии к друзьям...

Несмотря на то что в последнее время много сделано для исследования историко-

филологической проблематики данного памятника

, остается немало вопросов, требующих

большей ясности: и в отношении происхождения единственной дошедшей до нас рукописи
памятника {161} XIII—XIV вв., хранившейся некогда в Иверском монастыре на Афоне, куда
она попала, предположительно, из Трапезунда

, и в отношении автора, которым должен быть

не известный полководец Катакалон Кекавмен, как считалось ранее, а другой человек, лич-
ность которого пока не установлена. Перу этого автора, безусловно знатного византийца, при-
надлежат, по-видимому, все части данного произведения (и собственно «Стратегикон», и «До-
мострой», и «Советы василевсу»), сочиненного им около 70-х годов XI в. Тем не менее требует
уяснения вопрос происхождения и соотношения других элементов рукописи: пролога, общего
заглавия и подзаголовков, которые, по мнению Г. Г. а. принадлежат другому лицу,
неизвестному редактору (Кекавм. С. 18).

Нет сомнения в том, что адресатом этого дидактического сочинения являлись дети Ке-

кавмена; нет, однако, согласия относительно того, кому адресованы «Советы императору», по-
мещенные в конце сочинения,— Михаилу VII Дуке, считающемуся наиболее вероятным адре-
сатом, или кому-то другому. Вопрос о предназначении «Советов императору» должен, по-
видимому, решаться в другом ключе. Во-первых, «Советы», скорее всего, не являлись обраще-

В этом отношении в гимнах Симеона можно, по-видимому, проследить определенную эволюцию (от сосуще-

ствования силлабической и тонической систем до их слияния), естественно, при условии восстановления более или
менее достоверной хронологической последовательности гимнов.

В изучении данного памятника значительна роль представителей русской византинистики: В. Г. Васильевско-

го, обнаружившего памятник и издавшего его совместно с В. К. Ернштедтом в 1896 г., Г. Г. а, подгото-
вившего новое издание текста с обстоятельным исследованием, переводом и комментариями (см.: Кекавм.).

Фонкич В. Л. О рукописи «Стратегикона» Кекавмена//ВВ. 1971. Т. 31. С. 118.

нием  к  кому-то  из  конкретных,  живых  императоров  (вряд  ли,  предполагая,  что  текст  будет
прочитан,  автор  осмелился  бы  на  советы  типа: «Не  вздумай  наживаться  за  счет  своей  столи-
цы...»,  или  на  довольно  резкую  критику  современного  состояния  дел  в  государстве).  Во-
вторых, «Советы» вряд ли можно считать гетерогенными всему остальному тексту, с которым
их объединяет общий характер и структура. Не имея под собой четкого плана, сочинение Ке-
кавмена  имеет, однако, общую  внутреннюю  структуру, естественное членение, определяемое
будущими, возможными сферами деятельности тех, кому адресованы те или иные увещевания,
выделяемые формулами типа: «если ты служишь василевсу...», «если ты служишь архонту...»,
«если ты фемный судья...», «если ты грамматик или философ...», «если ты стратиг...», «если ты
ведешь частную жизнь...», «если ты топарх...», «если ты нотарий...», «если тебе придется нести
службу в качестве стратига или частную, или исполнять должности писца...» и т. д. Следую-
щие за данными формулами советы не выходят в основном за сферу данного рода деятельно-
сти, хотя иногда перемежаются элементами из других областей жизнедеятельности или общи-
ми рассуждениями

Так или иначе, совокупность советов, даваемых детям заботливым отцом, отражает

всю гамму возможностей, с которыми они могут столкнуться в бурном водовороте жизни, то
возвышающей людей, то неумолимо их низвергающей. Это различие ступеней и степеней, ие-
рархия социальной, государственной жизни — от самых низких («если ты — из самых низких,
чего я тебе не желаю...» (Там же. С. 121)) до самых высоких, на которых Кекавмен вполне ре-
ально представляет {162} своих детей митрополитами, епископами, патриархами, архонтами,
вершителями судеб империи («если же ты — первый человек василевса...» (Там же. С. 123)),
чего, кстати, Кекавмен тоже не желает своим детям: «...если ты... окажешься на большой высо-
те, чего я страшусь» (Там же. С. 125). В сочинении Кекавмена нет фразы: «если ты василевс»,
которую он вряд ли осмелился бы вписать в текст, предназначенный в основном для собствен-
ных отпрысков, тем не менее он, будучи отлично знаком с византийским механизмом воцаре-
ний и низложений, перевидавший за пятьдесят лет своей жизни одиннадцать василевсов, впол-
не мог представить себе и такую возможность. Это тоже одна из вероятных сфер будущей дея-
тельности вступающего в жизнь византийца, относительно которой предусмотрительный отец
считает нужным дать соответствующие предписания. Это не исключает, однако, и того, что
«Советы» адресованы и всем другим будущим императорам, о чем автор говорит определенно:
«Итак, именно потому мы составляем это сочинение для будущих благочестивых и христолю-
бивых василевсов». Весь текст Кекавмена в таком случае оказывается обращенным к одному, а
не к разным адресатам, и литературным приемом в нем оказывается не часто встречающееся во
всех других частях текста обращение «дети мои», а обращение к собственным детям в «Сове-
тах императору» в форме «мой государь»

Файл byz163g.jpg

Архангел Михаил.
Последняя четверть XII в.
Сант Анджела ин формис. Капуя.
Фреска атрея.

Из того, что можно обнаружить в «Стратегиконе» искреннего и светлого, в первую

очередь следует отметить настоящую любовь к детям, ради которых и берет Кекавмен на себя
труд составления «Советов и рассказов». В словах, прямо обращенных к детям, ощущается не-
посредственность и неподдельность родительского чувства: «Ведь я хотел бы, чтобы ты был
таким, чтобы все удивлялись». Откровенность и непосред-{163}ственность Кекавмена, пишу-
щего не по законам риторики и не ради славы, не приукрашивающего свой нравственный ав-
торитет, делают «Стратегикон» чрезвычайно интересным и важным документом эпохи.

Отклонения в основном возникают под влиянием ассоциаций, а повторы нередко определяются желанием еще

раз вернуться к мыслям, особо ценным для Кекавмена. Частично эта особенность текста объясняется средневековой
практикой составления рукописи — без черновиков, без сносок и комментариев, вносимых, как правило, в основной
текст.

В этой связи нам представляется, что место «Советов императору» следует предполагать не в лакуне между

параграфами 192—218, содержащей такое же число параграфов, что и «Советы императору» (как предполагает
П. Лемерль), а там, где «Советы» помещены в единственной сохранившейся рукописи и где им в общем и полагает-
ся быть — в заключительной части сочинения.

Кекавмен, для которого, так же как и для любого византийца, мир существует в двух

измерениях — божественном и земном, безоговорочно признает первенство мира божествен-
ного, глубоко веруя во всесилие и всеведение бога. «...Один господь всеведущ,— говорит он,—
человек же, кем бы он ни был, имеет недостатки» (Там же. С. 223). Если все земное зависит от
бога, то естествен призыв Кекавмена к сыновьям «уповать на бога».

Однако для нашего автора, человека многоопытного и практичного, «упование на бога»

не имеет прямого и однозначного смысла, ибо призывать сыновей к инертности значило бы
обречь их на гибель в лабиринтах сложной и суровой византийской действительности. Напро-
тив, вера в бога всегда сочетается у Кекавмена с активным началом, с самостоятельными дей-
ствиями человека, как бы обеспечивающими, гарантирующими помощь свыше, предполагаю-
щими своеобразную диалектику взаимосвязи, сотрудничества божественного и человеческого.
«Думай о спасении войска — а господь поможет»; «Нет блага без труда, без шипов розы, а без
пота успеха»; «Не покидай бога, и бог не покинет тебя»; «Пусть думы твои будут обращены к
добру, и бог будет творить его вместе с тобой» и др. Бог Кекавмена как бы подключается к бо-
гоугодным мыслям и деяниям человека, активизируя их, поддерживая, интегрируясь в реаль-
ные, жизненные процессы

Если Симеон Богослов ощущает близость к богу как духовное возвышение, как приоб-

щение к  всевышнему, у Кекавмена  бог как бы смешивается,  сливается  с  земной  жизнью, по-
стоянно  присутствуя  в  ней  в  качестве  высшей  инстанции  и  ступени  единой  божественно-
земной иерархии. «И если ты изготовишь его (незаконный документ.— А. А.), будешь осужден
и богом, и василевсом, и столичными судьями»; «...если ты накажешь его (ближайшего родст-
венника.— А. А.), все будут осуждать тебя, даже сам Господь». Бог не только выступает в еди-
ном ряду — в качестве направляющей и карающей силы — с архонтами и василевсами, но и
становится  активным  соучастником  всех  бытовых,  материально-хозяйственных  процессов  и
явлений. «Деньги ведь возведут дом, да кроме них — Господь».

Действуя в единой иерархии и согласии с земными властителями, бог Кекавмена в то

же время берет на вооружение их формы и методы управления, воздействия на людей, возна-
граждения за добрые и кары за их злые деяния. Советуя земным властителям не замечать {164}
иногда мелких прегрешений, Кекавмен поучает: «На сотню поступков наказывай один; чтобы
прегрешающие пред тобою испытали страх. А в отношении других разыгрывай неведение. Ес-
ли же ты захочешь воздавать всем в соответствии с их поступками, то не сможешь этого сде-
лать ни ты, ни другой кто-либо, ни сам василевс. Да что я говорю: „василевс“ — и сам Господь
не станет этого делать» (Там же. С. 235). Таким образом, и бог, по Кекавмену, своеобразно
толкующему в этой связи пассажи из «Псалмов» и Ветхого завета (Псал. 129. 3—4; 102. 10; 3
Цар. 18. 40 и след.; 4 Цар. 1. 9 и след.), будет воздавать каждому не соразмерно его поступкам,
а выборочно!

Необходимость получения при принятии духовного сана божьего знамения, которое и

Симеон считал обязательным условием вступления в духовное сословие, у Кекавмена превра-
щается  в  элемент  процедуры,  рутины  и  достигается  упорством — постом  и  бдениями («если
медлит божье знамение, мужайся, жди и уничижай себя перед лицом Господа и узришь»). Да-
же молитва у него как бы приравнивается к каждодневным, текущим делам и обязанностям и
требует  при  выполнении  такой  же  регулярности  и  аккуратности,  как  и  предписания  по  веде-
нию  хозяйства. «Точно  так, как я  призываю тебя быть решительным  во  всем, относящемся  к
бренной жизни, так я желаю, чтобы ты был заботлив и в отношении духовного, дабы благодаря
тому и другому ты исполнился надежд». Молиться надо в определенные, отведенные для мо-
литвы часы и не обязательно в церкви; очень желательно творить и полуночную молитву, так
как в этот час можно, оказывается, беседовать с богом «без помех».

Кекавменовскую концепцию соотношения небесного и земного интересно сопоставить с идеями, изложенны-

ми в средневековых западных памятниках данного жанра, в частности в «Поучениях сыну Вильгельму» Дуоды
(IX в.): «...сын мой... чтобы ты оказался в обоих случаях — насколько ты сможешь — полезным и в миру, и для бо-
га, которому всегда и во всем имей способность нравиться». «Уже здесь,—пишет исследователь данного памятника
Ю. Л. Бессмертный,— бог и божье выступают не как единственный нравственный императив, определяющий весь
смысл и стиль жизни, но как один из двух не столь уж несоизмеримых между собой этических ориентиров» (Бес-
смертный Ю. Л. Мир глазами знатной женщины IX века//Художественный язык средневековья. М., 1982, С. 89).

Мораль, которую внушает сыновьям Кекавмен,— это в общем традиционная христиан-

ская  мораль,  призывающая  к  добру  и  справедливости,  состраданию  к  бедным,  запрещающая
воровать, лгать, убивать («не слушайся совета убить хотя бы и того, кто замышлял убить те-
бя») (Там же. С. 219). В основных советах и предписаниях Кекавмена выдержана позитивная
нравственная  линия,  в  них  нет  ничего  такого,  что  само  по  себе  могло  бы  вызвать  принципи-
альное  возражение.  Если  Кекавмен  допускает  обман  и  коварство,  то  только  по  отношению  к
врагам, т. е. как элемент военного искусства. Однако эта высокая христианская мораль Кекав-
мена  при  более  близком  рассмотрении  часто  оказывается  не  столько  внутренним  нравствен-
ным убеждением, сколько продуманной системой правил поведения, регулируемых предпола-
гаемыми, ожидаемыми последствиями — возмездием или вознаграждением, как в земном ми-
ре, так и от бога; причем  бог действует  в  едином  механизме  с обществом  как высшая  возна-
граждающая или карающая инстанция. Стратегу надо быть справедливым к воинам в основном
для того, чтобы не вызвать у них возмущения; надо сохранять, как зеницу ока, честь дочерей, в
основном чтобы не опозориться перед обществом; обманывать не следует в основном потому,
что, «если это обнаружится, будешь, у всех в полном пренебрежении»; заметив ошибку хозяи-
на, следует умолчать о ней, иначе «все убегут от тебя, как от змеи»; высокомерие имеет врагом
самого бога, в то время как скромность, угодная богу, становится гарантией возвышения. При-
нимать дары и получать взятки плохо не по существу. Плохо — принимать их сверх меры, это
может стать причиной гибели: «Ведь достаточно тебе и того, что дают добро-{165}вольно». «Я
ничуть не хулю богатство, но предпочитаю благоразумие». Более того: «Если брать не все, что
дают, а лишь половину,— от бога получишь во сто крат» (Там же. С. 147). Если кто-то попро-
сит  в  долг,  надо  дать,  но  только  не  ради  процентов,  советует  Кекавмен,  ибо  господь  вернет
этот долг вдвойне (Там же. С. 213). Таким образом, «проценты», к которым Кекавмен, как ис-
тинный византиец, проявляет неприязнь, он все-таки рассчитывает получить, но в иной форме
— от бога, отказываясь тем самым от малой прибыли ради более высокой!

В образе мыслей автора «Стратегикона», как ни в одном другом произведении визан-

тийской литературы, как бы изнутри раскрывается подлинная суть христианской нравственно-
сти, обнажается истинное лицо общества, гордящегося своим православием и благочестием и в
то  же  время  глубоко  погрязшего  во  лжи  и  лицемерии,  общества,  в  котором  дети  Кекавмена
должны жить по законам христианской морали, приспособленным к законам этого общества. В
отдельных советах и иллюстрирующих их своеобразных коротеньких рассказах перед читате-
лем  проходят  характерные  картины  и  образы  из  управляемой  этими  законами  византийской
действительности:  архонтов  и  судей,  посылающих  на  смерть  ни  в  чем  не  повинных  людей
(«многих я видел осужденных подкупом даже на смертную казнь»), и «виновных — оправдан-
ных благодаря денежной взятке»; священнослужителей, «помышляющих лишь о золоте и се-
ребре  и  роскошных  трапезах»  и  обманывающих  паству  «притворным  благочестием»;  хозяек,
заигрывающих с рабами, и «верных рабов», которым, не дай бог, доверить собственную дочь;
лекарей, намеренно ухудшающих состояние больных, дабы продлить срок лечения и получить
большую плату; прихожан, не устремляющих взора на алтарь, а пялящихся на женщин; друзей,
не только не помогающих в беде, но и способных без колебаний погубить честь твоей семьи,
твою жизнь; общество, в котором даже приглашение в гости воспринимается как повинность,
так как оброненное случайно слово или даже присутствие при неосторожном разговоре может
в результате доноса стоить жизни.

В недрах этого общества как его естественный продукт формируется жизненная фило-

софия  Кекавмена,  впечатляющая  своей  суровой  откровенностью,  объективной  обусловленно-
стью и неизбежностью, обрекающая человека, живущего под постоянным страхом наказаний и
смерти, на подавление в себе лучших человеческих чувств и порывов. Полное недоверие ока-
зывает  Кекавмен  женщине,  с  которой  опасно  «и  ссориться  и  миловаться»,  с  которой  опасно
даже беседовать, ибо  «можно  незаметно  попасть  в ее  сети».  Это  недоверие  распространяется
даже на самых близких женщин — на жену, за которой надо постоянно следить и которой не
следует доверять (Там же. С. 243), на дочерей, к которым надо относиться как к осужденным,
способным на все (Там же. С. 221). Кекавмен придает большое значение наличию положитель-
ных качеств у супруги, считая, что «хорошая жена — половина жизни» (Там же. С. 202), одна-
ко любовь как высокое чувство, как великая облагораживающая сила в мире Кекавмена отсут-
ствует. Любви Кекавмен попросту не знает и поэтому не учитывает.

В мире, где человека подстерегает столько опасностей, самое разумное — сохранять

умеренность, во всем придерживаться середины, избе-{166}гать крайностей. Кекавмен, конеч-
но,  не  первый  проповедник  этой  идеи,  имеющей  далекие  истоки  в  греческой  философской  и
народной традиции, однако в «Стратегиконе» и она обретает характер универсальной концеп-
ции. Умеренность, по Кекавмену, следует соблюдать в выражении и горя и радости (ибо чело-
век «уже постоянно должен быть в состоянии худшего, как будто оно уже свершилось» (Там
же. С. 219)); умеренность следует соблюдать в чувствах по отношению к женщине (ибо «люди,
обуреваемые  сильными  чувствами,  заслуживают  серьезного  порицания» (Там  же.  С. 229));
чувство умеренности необходимо и в политической карьере, где не следует забираться слиш-
ком высоко (страх «тягчайшего падения» (Там же. С. 125)); не следует быть ни чересчур сме-
лым,  ни  чересчур  робким,  ни  чрезмерно  скупым,  ни  чрезмерно  расточительным,  не  следует
строить слишком смелые планы. Философия ограничения, подавления человеческих способно-
стей,  духовных  сил  и  порывов,  конечно,  никак  не  могла  быть  созвучной  созревающим  в  то
время в духовной жизни предгуманистическим тенденциям.

В то же время в ходе мыслей Кекавмена улавливается и нечто совершенно иное, как бы

идущее в русле положительных тенденций, могущее способствовать интеллектуальному про-
грессу грядущих поколений. Это прежде всего уважение к книге, призыв к чтению, к проявле-
нию и удовлетворению любознательности. «Читай много — и узнаешь много» (Там же. С.
213).

Своеобразным призывом к творчеству и инновации, ограниченным, правда, лишь сфе-

рой стратегического искусства, звучит призыв Кекавмена: «Изобретай и ты, что нужно, причем
не только то, что ты узнал от древних и слышал, но придумывай и другое, новое, что способна
изобрести человеческая природа» (Там же. С. 143).

Очень важным моментом в мировоззрении Кекавмена следует считать наличие в нем

определенного демократизма, оценку людей не по происхождению и социальному статусу, а
по человеческим достоинствам. Нет у него также пренебрежительного отношения к инопле-
менникам, «ибо они разумны, как и ты» (Там же. С. 141). «Все люди происходят от великого
корня» (Там же. С. 287). Все зависит от самого человека, ибо он как существо разумное, «если
хочет, милостью божией сам становится богом» (Там же. С. 287).

Рационализм Кекавмена интересно проявляется в резко отрицательном отношении к

снам (Там же. С. 218), к гадателям (Там же. С. 233) и юродивым, т. е. ко всему тому, что явля-
лось неотъемлемой частью веры и суеверия, предметом пиетета византийцев.

Несмотря на признание полной зависимости земного от божественного, в жизни, соз-

нании и содержании сочинения Кекавмена земное, мирское, светское значительно преобладает
над божественным. Симптоматично, что в книге нет упоминания Христа, Богородицы, святых,
христианских догматов, церковных обрядов и реалий. Упоминается монашество с требованием
уважительного отношения к нему, но с оговоркой относительно его невежества.

Важно отметить, что светская струя в сочинении Кекавмена не зависит от античной

традиции, а идет из недр византийской жизни. Античные реалии в «Стратегиконе» носят слу-
чайный характер и не создают в нем сколько-либо значительного компонента. {167}

Сочинение Кекавмена, содержащее уникальные сведения по истории Византии X—

XI вв., считается важным историческим памятником. Говоря же о нем как о памятнике литера-
турном, прежде всего следует поставить вопрос, насколько правомерно относить к литературе
то, что создавалось не как литература, а прежде всего как частное завещание. При этом следует
вспомнить,  что  Кекавмен  не  предполагал  возможности  выхода  своего  сочинения  за  круг  се-
мейного чтения, сам факт его дальнейшего распространения, переписывания, широкого чтения
свидетельствует о его реальном превращении  в явление  византийской литературы (в отличие
от других случаев, когда произведения, создаваемые как литературные, реально таковыми не
становились).  Из  собственно  литературных  элементов  можно  отметить  некоторые  сравнения:
например, плывущих медленно из-за недостатка весел военных кораблей со спуском орла, по-
терявшего  крыло  (Там  же,  С. 293); людей,  ведущих  неосторожные  разговоры,  с  человеком,
«который путешествует по незнакомому месту зимой, блуждает по оврагам и внезапно, не ус-
пев моргнуть глазом, срывается в пустоту» (Там же. С. 241); метафорические характеристики
(например, воинов как «продающих кровь» (Там же. С. 141)).

Обращают на себя внимание такие живые, колоритные картины византийской жизни,

иллюстрирующие отдельные увещевания, с бытовыми штрихами, интонациями живой речи,
например, в сцене, где требуют возвращение долга (Там же. С. 193), в описании атмосферы,
возникшей в доме после второго брака (Там же. С. 233), и др.

Проповедник воздержанности и умеренности, Кекавмен, однако, сам не всегда умеет

сдерживать свои чувства, бурно выражает свое эмоциональное отношение к тем или иным со-
бытиям: «И сокрушалось сердце мое, не вынося несправедливости» (Там же. С. 277).

И как бы страстно ни призывал и ни желал Кекавмен, чтобы дети его не проявляли ду-

шевной слабости и противостояли любым искушениям, сам он, знающий жизнь и предусмат-
ривающий, теоретически и практически, все возможные ситуации, вынужден допустить в жиз-
ни сыновей и такое: «Молись, дабы не впасть в искушение, а впав в него, держись без дрожи.
Мужайся: никто не избегает испытаний, ибо как человек ты и подвергаешься человеческим
бедам. Но всякая буря кончается тишиной» (Там же. С. 237).

Если высшие идеалы и устремления Симеона Богослова концентрируются в боге, а Ке-

кавмена — в интересах семьи и потомства, то для Михаила Пселла высшей сферой самовыра-
жения является мышление в сочетании с активной многосторонней деятельностью. Сравнивать
Пселла с кем-либо из современников вряд ли возможно, ибо по многогранности Пселл — лич-
ность исключительная не только для XI в., но и для всей истории византийской культуры. В то
же время в этой истории трудно найти личность более противоречивую, более загадочную по
несовместимости  своих  интеллектуальных,  духовных,  нравственных  качеств,  чем  Михаил
Пселл:  яркий,  незаурядный  писатель  и  льстивый  царедворец,  мудрый  наставник  молодежи  и
подобострастный панегирист, автор патетических надгробных стихов в честь людей, в смерти
которых был повинен, и циничный утешитель свергнутых василевсов, к гибели которых был
причастен. Задача науки, естественно, состоит не  в том, {168} чтобы  обвинять  или  оправды-
вать Пселла, а в том, чтобы понять его, насколько это позволяет современное, далеко еще не
удовлетворительное, знание его жизни и творчества.

Самым обширным в творчестве Пселла является его риторическое наследие, вклю-

чающее почти все жанры и виды греческой риторики. Наиболее обильно представлено красно-
речие эпидектическое. Это речи и энкомии (многочисленные обращения к императорам или
речи от имени императоров, энкомии к материи, к Иоанну Мавроподу и др.), эпитафии, моно-
дии.

Во многих речах Пселла отражены его связи с обществом, контакты и конфликты, сим-

патии и антипатии, характер которых выражен в заглавиях: «В защиту низложенного миропо-
лита  Филиппополя  Лазаря», «Речь  в  защиту  номофилака  от  Офриды», «К  полагающим,  что
философ  стремится  к  занятиям  государственными  делами,  и  по  этой  причине  завидующим
ему», «Слово  против  исподтишка  его  оклеветавшего», «Завистникам», «Речь  против  Кирула-
рия» и т. д. Некоторые речи представляют своеобразные риторические упражнения — экфра-
сисы («О медной статуе коня на ипподроме», «Описание статуи спящего Эрота»), иные — па-
родии на энкомии («Энкомий блохе», «Энкомий вину», «О клопе») и др.

В научных оценках риторического наследия Пселла до последнего времени проявлялся

типичный для отношения к византийской литературе антиисторический подход, когда оценка
достоинств  и  недостатков  происходит  в  основном  при  соотношении  с  античными  нормами  и
критериями:  в  одних  случаях  Пселл  критикуется  за  свою  «античность» — беспрекословную
приверженность  классическим  образцам  и  нормам,  в  других,  напротив,  порицается  за  само-
стоятельность, за отдаление от античных норм и идеалов. Так же, как и в отношении философ-
ского наследия Пселла, объективная оценка его риторики возможна лишь с учетом особенно-
стей исторического развития и общего процесса развития культуры в соответствии не с прин-
ципом расчленения  на  «античные» и «неантичные» компоненты, а  с  принципом  выявления  в
их соотношении и взаимосвязи новых, своеобразных «византийских» тенденций — как в рито-
рических произведениях Пселла, так и в его теоретических сочинениях по вопросам риторики.

Теоретические воззрения Пселла по данным вопросам излагаются в целом ряде тракта-

тов, таких, как «Обзор риторических идей», «О сочетании частей речи», «Стиль Григория Бо-
гослова, Василия Великого, Златоуста и Григория Нисского», «Ипертима Пселла слово, со-
ставленное для вестарха Пофоса, попросившего написать о богословском стиле». От этих со-
чинений невозможно отделить литературные трактаты Пселла «Об Ахилле Татии и Гелиодо-

содержание .. 12 13 14 15 ..