Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 12

ной поэзии

, но в целом и литургическую гимнографию VIII в. не миновали утраты: кондак,

классиком которого в VI в. стал Роман Сладкопевец, исчезает на протяжении VII—VIII вв.

В литургическом стихосложении работал и Феодор Студит (759— 826) — до нас дош-

ли его идиомелоны, каноны; он возможный редактор Триоди, хотя большую известность при-
несли Феодору все же написанные ямбами эпиграммы. Им трудно отказать в жизненной на-
блюдательности:

О чадо, как не удостоить повара
Венца за прилежанье целодневное?
Смиренный труд — и слава в нем небесная,
Грязна рука у повара — душа чиста.
Огонь ли жжет — гееннский огнь не будет жечь,
Спеши на кухню, бодрый и послушливый,
Чуть свет огонь раздуешь, перемоешь все,
Накормишь братий, а послужишь господу.

(Памятники. С. 282. Пер. С. С. Аверинцева)

И тем не менее поэтическое наследие Иоанна Дамаскина, Феодора Студита (кстати ска-

зать, поэтический труд не был для них основным литературным занятием) не выдвигает их в
ряд таких поэтов по преимуществу, как Григорий Назианзин, Паллад, Нонн Панополитанский,
Роман Сладкопевец. Новый этап в истории византийской поэзии открывается, по всей вероят-
ности, деятельностью поэтессы Касии (см. о ней ниже) в середине IX в. Но и это время еще не
дает коренного перелома в отношении к поэзии. Чтобы продемонстрировать это, обратимся к
творчеству Фотия.

Известно, сам Фотий не был чужд версификаторства: ему принадлежит стихотворное

похвальное слово императору Василию I (867—886). Однако о периферийности поэзии для
византийского эрудита свидетельствует материал его «Библиотеки». Из 280 описанных в ней
книг лишь {134} 5 содержали поэтические произведения (Photii Bibl. Cod. 167, 175, 183, 184,
279)

. При этом упоминание Фотием поэзии в трех из них (Ibid. Cod. 167, 175, 279) носит

формальный характер, поскольку объясняется только содержанием рассматриваемых Фотием
антологий (по преимуществу прозаических) и не выражает его отношения к поэтическому
творчеству. По сути дела, поэтическое наследие одной лишь Евдокии, жены императора Фео-
досия II (408—450), привлекает к себе внимание Фотия: стихотворные переложения ею Октои-
ха, книг пророков Захария и Даниила, трех книг о мученике Киприане (Ibid. Cod. 183, 184) за-
служивают благосклонную оценку Фотия. Впрочем, и здесь литературная похвала следует как
бы «в обозе» за выдвинутой Фотием на первый план внелитературной характеристикой: сочи-
нения Евдокии, согласно Фотию, «достойны удивления», ибо автор — женщина и царственная
особа.

На этом фоне пренебрежительные высказывания о поэтах в анонимном диалоге «Фи-

лопатрис» (Патриот), составленном по образцу Лукиановых, вероятно, во второй половине
Х в.

, производят впечатление не столько литературного стереотипа, сколько отзвука реаль-

ных представлений того времени о роли поэзии. Действующие лица диалога (Критий и Трие-
фонт),  обмениваются  репликами,  не  оставляющими  места  для  сомнений; «...если  верить  по-
этам, в жизни на каждом шагу одни чудеса»; «...все, что рассказывают поэты,— вздор, чепуха,
сказки»; «...необдуманно,  двусмысленно  и  беспочвенно  все,  что  говорят  поэты» (Филопат.
С. 7, 11, 15). Разумеется, насмешки над поэтами не мешают неизвестному автору обильно ци-
тировать Гомера, Аристофана, Еврипида, но контекст стихотворных цитаций в «Патриоте» все
же  остается  контекстом  сатирического диалога.  Кстати сказать, позднеантичный сатирик, ко-
торому рукописная традиция приписывала авторство «Патриота», не отличался столь нетерпи-
мым отношением к поэзии: рассуждая о различиях между ораторской, исторической, философ-
ской  и  поэтической  речью,  Лукиан  возражал  против  смешения  поэтических  и  прозаических

Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. С. 103.

Аееринцев С. С. Литература. С. 319.

Распределение прочитанных Фотием рукописных книг по хронологии, жанрам, авторам, конфессиональной

принадлежности наглядно представлено в кн.: Treadgold W. Т. The Nature of the Bibliotheca of Photius. Wash., 1980.
Р. 117—184.

Hunger H. Op. cit. München, 1978. Bd. 2. S. 149—151.

способов выражения, против риторики в историческом изложении, отнюдь не отрицая общно-
сти поэтического и исторического вдохновения (Luc. Hist. Conscr. Cap. 8; 22; 7, 43; 45).

Изменение взгляда на поэзию в VIII—Х вв. еще отчетливее проявляется при сопостав-

лении  с  позицией  авторов VI—VII вв.  Лаконична,  но  лишена  предвзятости  оценка  Прокопия
Кесарийского, классифицировавшего виды литературы по их специфическим признакам: «Ри-
торике подобает красноречие, поэзии — вымысел, а историку — истина» (Procop. B. P. I. 1.4).
Младший современник Прокопия, поэт и историк Агафий, идет дальше, подчеркивая родство
поэзии  и  истории  (Agath. Praef. 6.1—3). В  начале VII в.  Феофилакт  Симокатта  помещает  на
страницах своего труда не чуждую экзальтации, лестную характеристику поэтов: историк счи-
тает их первыми, кто прославился в воспитании людей, овладевал их душами, жаждущими чу-
десных  сказаний;  в  руководст-{135}ве  душами  Симокатта,  сравнивает  поэтов  с  богословами;
согласно Феофилакту, боги нисходят к поэтам и их устами обращаются к людям (Theoph. Sim.
Hist., Praef. 11—12). То,  что  было  естественно  в VI—VII вв.,  утратило  силу  в  последующие
столетия.

Сходным образом и отношение к риторической прозе стало в VIII— IX вв., по всей ви-

димости, прохладным. Если Феофан лишь бесхитростно признавался в «затрудненности (соб-
ственной.— И. Ч.) речи» (Theoph. 4. 3), то Фотий уже строго порицал Симокатту за излишнее
украшательство  стиля: «Слог  Феофилакта  не  лишен  приятности,  хотя  чрезмерное  употребле-
ние образных выражений и иносказаний доходит у него до высокопарности и безвкусицы. Да и
неуместное  употребление  изречений  есть  признак  избыточного  и  неумеренного  честолюбия»
(Photii Bibl. cod. 65). Современник Фотия, Георгий Монах, вторит ему, решительно декларируя
в преамбуле к своей «Хронографии»: «Лучше в истине быть гугнивым, чем во лжи Платоном
красноречивым» (Georg. Mon. 2.9—10). Нельзя, однако, не отметить труднопередаваемую игру
глагольными  окончаниями  (ψελλίζειν — πλατωνίζειν),  рождающую  сомнения  в  искренности
сказанного хронистом. Между прочим, и проникновение норм разговорной речи в литератур-
ный язык приходится на средневизантийский период: например, в сочинениях Феофана и Кон-
стантина Багрянородного.

Небогата историческая литература VIII—IX вв., которая исчерпывается, если не счи-

тать «Бревиария» патриарха Никифора, хронистикой — трудами Георгия Синкелла, Феофана
Исповедника и Георгия Монаха, причем хронографии первых двух авторов, по замыслу Геор-
гия Синкелла, должны были составить одно сочинение. Лучше обстоит дело с эпистолографи-
ей, хотя и она представлена немногими именами: прежде всего Феодора Студита (более 550
писем) и патриарха Фотия. Постулировавшийся ранее расцвет агиографии в первый (730—787)
и второй (815—843) периоды иконоборчества, очевидно, приходится на более позднее время

Развитие церковно-полемической литературы (трактаты Никифора и Феодора Студита) стиму-
лировалось спорами иконоборцев и иконопочитателей, а также разногласиями между констан-
тинопольским и римским престолами. Вообще конфессиональная поляризация на протяжении
первого и второго периодов иконоборчества привнесла в литературу VIII—IX вв. черту, отли-
чающую ее от литературы ранневизантийской, для которой был характерен вероисповедально
индифферентный тип образованного человека

. Вспомним, что даже в VI в. отношение, на-

пример, Прокопия к христианству было настолько не выраженным в его сочинениях, что дава-
ло порой повод исследователю прошлого сомневаться в христианстве Прокопия, а современ-
ного византиниста заставляло обосновывать его специальными доводами

. Иначе в литерату-

ре VIII—IX вв.:  полемика  с  иконоборцами  способствовала  кристаллизации  ортодоксальной
точки  зрения  и  размежеванию  позиций  между  отдельными  группировками  в  литературе  той
эпохи. Полемичность времени обо-{136}рачивалась нетерпимостью оценок даже в кругу еди-
номышленников:  иконопочитатель  Феофан  Исповедник  мог  резко  осуждать  иконопочитателя
Феодора  Студита  (см.  об  этом  ниже),  а  последний  не  обошел  стороной  в  похвальном  слове

Ševčenko I. Hagiography of the iconoclast period//Iconoclasm/Ed. A. Bryer, J. Herrin. Birmingham, 1977. Р. 116,

119.

Аверинцев С. С. Литература. С. 273.

Veh О. Prokops Verhältnis zum Christentum //Texte und Untersuchungen zur Geschichte der altchristlichen Literatur.

В., 1981. Bd. 125. S. 579—591.

Феофану неискушенность святого «в утонченной мудрости» и ошибочность его позиции в
церковных спорах о браке императора Константина VI (780—797)

Файл byz137g.jpg

Архангел Гавриил, 867.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика на южной галерее свода вимы.

Имея в виду развитие византийской литературы в VIII— IX вв., мы говорили до сих

пор преимущественно о внешних факторах, характеризующих ее: утрате империей старых
культурных центров, изменении языковой ситуации, социального облика писателя, наконец, о
соотношении жанров. Элементы нового прослеживаются, однако, и в содержании, если кос-
нуться, к примеру, вполне академичной для литературоведения проблемы — проблемы поло-
жительного героя. В целом становлению византийской литературы присущ постепенный отказ
от изображения сложности и противоречивости природы человека в пользу парадигматическо-
го идеала, определяемого набором отвлеченных от конкретности достоинств и недостатков

Собственно эволюция литературного героя заключается при таком подходе не в создании но-
вого литературного образа неповторимой индивидуальности, но в изменяемости самого ката-
лога добродетелей и пороков, с одной стороны, и конкретных носителей этих качеств — с дру-
гой. Было бы досадным упрощением видеть, как это иногда случается в византиноведении

идеального героя Византии только в святом. Такому взгляду противоречит, по крайней мере,
официальная императорская идеология, предназначенная  во всех ее литературных и внелите-
ратурных проявлениях внедрять в сознание подданных представления об идеальном императо-
ре,  совсем  необязатель-{137}но  причисляемом  к  лику  святых.  Разумеется,  идеальность  того
или иного императора зачастую оказывалась в предании хронологически ограниченной годами
его правления. И все же византийские историки и риторы из столетия в столетие трудились над
созданием идеализированного императорского портрета в литературе. Что за беда, если лите-
ратурный  портрет  порой весьма  отдалялся  от  оригинала. Идеализация образа  императора  так
или  иначе  осознавалась  как  необходимость — и  литературная,  и  идеологическая.  Известно,
сколь  негладкими  были,  например,  отношения  между  Василием I и  Львом VI (886—912), но
это не помешало последнему создать идеальный образ своего отца в монодии на его смерть —
образ, получивший дальнейшее развитие в сторону идеализации у Константина VII в «Жизне-
описании Василия I».

Вместе с тем фигура собственно византийского святого как идеального героя не оста-

валась неизменной константой на протяжении веков, и агиография IX—Х вв.— тому пример.
Уже отмечалось, что многие византийские святые происходили из богатых семей либо распо-
лагали важными связями

. VIII—Х столетия выдвинули в герои житий ряд крупных церков-

ных иерархов (константинопольских патриархов Германа, Тарасия, Никифора, Мефодия, Иг-
натия, Евфимия), известных исповедников веры (Феофана, Феодора Студита). Это уже не
агиографический герой в духе св. Антония, борющегося с искушением вдали от мирской суе-
ты. Напротив, святые VIII—Х вв. совсем нередко в гуще столичных событий и противостоят
вполне конкретным историческим персонажам с иными, чуждыми святым, взглядами и убеж-
дениями

. Агиография не исчерпывается более идеалом личного спасения святого, но про-

славляет и отстаивание им правой веры. Сказанное, впрочем, не означает полного исчезнове-
ния из житийной литературы традиционного героя — провидца, чудотворца, многотерпеливо-
го столпника (Василий Новый, Илья Новый, Лука Стилит). И все же житие щедрого богача,
раздающего свое имение бедным и, подобно Иову, безропотно переносящего выпавшие на его

Van de Vorst Ch. Un panégyrique de S. Théophane le Chronographe par S. Théodore Studite//AB. 1912. Т. 31.

Р. 22.30—31; 23.16—22.

Kazhdan A. People... Р. 106.

К этому склоняется, например, И. И. Шевченко: «Идеальный человек Византии не был ни государем, ни пол-

ководцем, ни придворным, ни ученым, ни купцом, но — святым...» См.: Ševčenko I. Storia letteraria // La civiltà
bizantina dal IV al IX secolo. Bari, 1977. Р. 115.

Ibid. P. 116.

Представление о том, что «агиографический герой был полным отрицанием... всяческой человеческой актив-

ности» (Kazhdan A. People... P. 108), видимо, нуждается в коррекции.

долю испытания (Филарет Милостивый), рассматривается современным исследователем как
анахронизм для своего времени (20-е годы IX в.), хотя и на основании лишь стилистических
критериев

Эволюция литературного героя проходила в VIII—Х вв. не только по линии изменения

его социального облика и общественной позиции. Изменялся набор черт, выдвигавшихся в ка-
честве идеальных. Показательна в этом смысле трансформация образа идеального императора.
Анализ «княжеских зерцал» («княжеских», конечно же, условно, поскольку речь в них идет об
идеале императора) показывает, что на протяжении VII — первой половины IX в. они утрачи-
вают вполне традиционные для идеализированного облика императора черты: воинские добле-
сти,  образованность;  преодолевается  представление  о  двойственной  природе  императора  (бо-
жий избранник и одновременно человек, равный перед лицом бога своим подданным); исчеза-
ют  портретные  характеристики; {138} определяющим  в  парадигме  монарха  становится  его
благочестие.  Предельное  развитие  эти  тенденции  получили  в  «Хронографии»  Феофана

. С

конца IX в. (в «Учительных главах» Василия I) и на протяжении Х в. происходит дальнейшее
преображение литературного героя. В каталог императорских добродетелей возвращается об-
разованность; хотя и осторожно, но затрагивается тема знатности по происхождению

; вы-

двигается на передний план функция императора — блюстителя закона

. Древность знатного

происхождения, подкрепляемая ложной генеалогией, становится легитимным элементом лите-
ратурного портрета в монодии Льва VI на смерть Василия I, а позже и в «Жизнеописании Ва-
силия I», принадлежащем Константину VII Багрянородному. По ходу Х столетия в литератур-
ные герои выдвигаются полководец (например, Никифор Фока (963—969) у историка Льва
Диакона) и аристократ

. Как видим, в VII—Х вв. имела место существенная для истории ви-

зантийской литературы эволюция литературного героя, будь то агиографический герой или
идеальный император.

Проблема положительного героя решалась византийской литературой не только в пла-

не изменяемости его нравственных и социальных характеристик. Она имела и конкретно-
историческое измерение, отразившееся в исторической прозе IX—Х вв. Если в начале IX в.
идеалы хрониста Феофана лежали в далеком прошлом и его безусловным героем был импера-
тор Константин Великий (324—337)

, то с течением времени ситуация эволюционировала. В

60-е годы IX в., судя по «Хронографии» Георгия Монаха, интерес к Константину I ослабевает:
в  повествовании  Георгия  о  правлении  равноапостольного  императора  последний  заметно  по-
теснен рассказом о папе римском Сильвестре I (314—335) и других, не связанных с Констан-
тином I, сюжетах (Georg. Mon. 481.21—533.20). Более того, хронист создает парадигму, как бы
уравновешивающую  идеализированный  Феофаном  образ.  В  изложении  Георгия  император
Феодосий I (379—395), вполне  сопоставимый  по  интенсивности  положительных  эпитетов  с
Константином I, уподобляется ему и символически: при вступлении на престол Феодосию, ко-
торый был очень высок ростом, не подходили императорские одеяния его предшественников,
и лишь облачение Константина Великого было ему впору (Ibid. 563.21—25).

В этой же связи отметим и роль Александра Македонского, отведенную ему Георгием.

Хронист  избирает  его  правление  как  композиционный  рубеж  своего  сочинения: «Начав  от
Адама и дойдя до кончины Александра, вкратце начнем снова от Адама...» (Ibid. 4.3—5). Два-
жды возвращается к рассказу о нем (Ibid. 25.13—39.20; 284.16—285.22). Наконец, периодиза-
ция всемирной истории, завершающая труд Георгия, использует как одну из хронологических
вех  царствование  Александра  Македонского  наряду  с  царствованием  Константина (Ibid.
804.12—17). {139} Подчеркнем: среди источников Георгия — «Хронография» Феофана, отме-
ченная иной ценностной ориентацией. Тем примечательнее перемещение  акцентов в хронике
Георгия Монаха.

Ševčenko I. Storia letteraria... P. 163.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 64—79.

Чичуров И. С. Традиция и новаторство в политической мысли Византии конца IX в.//ВВ. 1986. Т. 47. С. 96—

97, 99.

Čičurov I. Gesetz und Gerechtigkeit in den byzantinischen Fürstenspiegeln des 6.—9. Jahrhunderts // Cupido

legum/Hrsg. von L. Burginann u. a. Frankfurt a. Main, 1985. S. 44—45.

Kazhdan A. People... Р. 110—111.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 113—114, 134.

Картина, по всей вероятности, не оставалась неподвижной и столетие спустя. Как бы то

ни  было,  во  второй  половине  Х  в.  так  называемый  Лев  Грамматик  во  всемирной  хронике  не
упускает возможность, несмотря на позитивную в целом оценку Константина I, указать на по-
ловинчатость  его  мероприятий  в  сравнении  с  деятельностью  Феодосия I: «Сей  Феодосий  до
основания  разрушил  все  те  храмы  эллинов,  которые  Константин  Великий  не  разрушил,  но
приказал лишь закрыть» (Leon. Gramm. 102.8—10). Да и характеристика едва ли сопоставимого
с ним императора Маркиана (450—457) Львом Грамматиком едва ли уступит у него совокуп-
ным эпитетам Константина I (Ibid. 111.6—10).

Говоря о конкретном воплощении парадигмы в Х в., нельзя забывать и о следующем:

инспирированная  Константином  Багрянородным  историческая  литература («Генесий»,  Про-
должатель Феофана) настойчиво выдвигала вперед фигуру Василия I как идеального василев-
са. Разумеется, ни «Генесий», ни Продолжатель Феофана не являлись составителями всемир-
ных хроник, и исторический фон их сочинений не простирался до эпохи Константина I, но на-
чинали  они  свое  изложение  все  же  с  того,  чем  кончил  Феофан  Исповедник  (события 813 г.),
продлевая во времени созданную именно им галерею императорских портретов. То, что «Гене-
сий» и Продолжатель Феофана хронологически примыкают к «Хронографии» Феофана, имеет,
очевидно, неформальное значение, поскольку и тот, и другой могли избрать отправным пунк-
том 843 г., на котором остановился Георгий Монах (с его хроникой, как известно, был знаком,
по крайней  мере, «Генесий»). Кстати, и  инициатор  этих, дошедших  до  нас анонимно, трудов
(Константин  Багрянородный)  сам  весьма  почитал  Феофана,  считая  необходимым  причислять
себя к его родственникам. Тем самым Константин I в изображении Феофана едва ли был вели-
чиной неизвестной для творцов образа Василия I, а значит, правомерно и соотнесение первого
христианского императора с основателем Македонской династии в едином контексте размыш-
лений  об  изменяемости  конкретно-исторического  репертуара  положительных  героев  в  визан-
тийской литературе.

И еще одна тема, помогающая определить водораздел между двумя периодами в исто-

рии византийской литературы (ранневизантийским и средневизантийским), а также известную
динамику в рамках последнего из них. Как это ни странно, но тема «войны и мира», вопреки ее
непреходящей злободневности, едва ли пользуется популярностью в византиноведении. Меж-
ду тем отношение византийцев к этому извечному сюжету не оставалось неизменным. Свиде-
тельством могут служить расхождения в позициях авторов VII и начала IX в. Вспомним, что
писал о войне, например, Георгий Писида во второй поэме «Персидская экспедиция» (Georg.
Pisid. Exp. Pers. II, 122—124):

Но вот овладевает мной желание
Узреть усладу изготовки битвенной
И ужасы воспеть, не зная ужаса...

(Пер. М. Л. Гаспарова)

{140}

В «Шестодневе» Писида, обращаясь к богу, призывает его дать Ираклию «властвовать

над всей землей под солнцем», сделать императора «всемирным властителем» (PG. Т. 92. Col.
1845—1852). Не составит труда найти схожие с этими строки в поэмах Писиды, где автор дает
волю своей радости в связи с победами ромейского оружия. Впрочем, приведенного, должно
быть, достаточно, чтобы понять: поэтический апофеоз войны не претил византийскому автору
VII в. Аналогичные настроения можно наблюдать и у современника Писиды Феофилакта Си-
мокатты.

Не так было в начале IX в. Хронист Феофан не склонен рассматривать военные успехи

первых императоров-иконоборцев Льва III (717—741) и Константина V (741—775) как их по-
ложительную характеристику

. Воинские доблести императора, о чем уже говорилось, не

входят у Феофана в набор идеальных качеств василевса. Хронист, когда речь заходит о мире,
не останавливается перед осуждением даже тех, кто, подобно ему, был иконопочитателем. В
813 г. император Михаил I (811—813) перед лицом болгарской опасности держит совет о мире
с ханом Крумом. Феофан сообщает о неблагополучном исходе совета: «Патриарх и митропо-

Цит. по: Аверинцев С. С. Литература. С. 329, где ошибочно дана ссылка на «Аварскую войну» Георгия Писи-

ды.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 120—123.

литы вместе с императором приветствовали мир, но злые советчики вместе с Феодором, игу-
меном Студийского монастыря, отвергли его... не ведая, что говорят и что утверждают»
(Theoph. 498. 18—24).

Позиция, как видим, изменилась. Ее теоретическим выражением на исходе IX столетия

были «Учительные главы» Василия I, наставлявшего будущего императора Льва VI в том, как
следует крепить мир в духе евангельской заповеди «блаженны миротворцы», и посвятившего
этому сюжету отдельную главу, а о полководческих обязанностях монарха не упоминая совсем
(PG. Т. 107. Р. XLV В—С). В конце IX в. идеологический контекст становится, очевидно, про-
тиворечивее, и созданный в 885—886 гг. юридический памятник «Исагога» вменяет императо-
ру в обязанность не только хранить безопасность принадлежащего империи, но также возвра-
щать утраченное ею и приобретать отсутствующее (Eis. II. Cap. 2).

Литературное возрождение военной тематики находим во второй половине Х в., преж-

де всего в составленной из 1039 двенадцатисложников поэме Феодосия Диакона на захват
Крита (961 г.) в правление Никифора Фоки. Традиционная и небезболезненная для византий-
ской общественной, политической и юридической мысли проблема соотношения древнего и
нового Рима (Константинополя) решается Феодосием в пользу столицы империи именно в во-
енном ключе:

О древний Рим! Кичиться полководцами
Не смей пред Римом Новым, их не сравнивай
С владыкой нашим: даже Сципиона блеск
Померк и славу потерял извечную.

(Пер. Л. А. Фрайберг)

{141}

Известно, что на Феодосия нередко смотрят как на подражателя Георгия Писиды

Сам автор сравнивал себя с Гомером, и, конечно, возвращение в литературу позитивного от-
ношения к теме войны можно было бы отнести на счет литературных образцов того же Феодо-
сия Диакона.

Однако, помимо того, что показателен и самый выбор определенных образцов в опре-

деленное время, в пользу актуализации военной тематики на протяжении IX—Х вв. говорит и
другое наблюдение — над памятниками, по содержанию и жанру не связанными с уже упоми-
навшимися конкретными сочинениями.

В византийской агиографии особое место занимает житийная традиция, имеющая геро-

ем апостола Андрея Первозванного. Важность этой традиции для Константинополя объясняет-
ся  причинами,  лежащими  за  пределами  литературы  (апостол  Андрей  считался  основателем
константинопольской  епископской  кафедры),  но  сами  жития  Андрея,  естественно,  принадле-
жат жанру агиографии. Христианская миссия апостола Андрея заключалась, согласно житий-
ному преданию, в распространении «евангелия мира». И действительно, «Деяния апостола Ан-
дрея» конца VII — начала VIII в. повествуют о том, как он нес народам «евангелие мира», воз-
вещал «народу благочестивым законом мир» и т. д. (Acta Andreae. 4.6—7; 12, 30; 19.18.24.2—
7). От первой половины IX в. сохранилось житие Андрея, составленное монахом константино-
польского Каллистратова монастыря Епифанием, который, в свою очередь, продолжил рассказ
о христианской миссии мира Андрея (PG. Т. 120. Col. 221, 228, 233, 241). Но вот в начале X в.
один, из плодовитейших проповедников и агиографов своего времени, Никита Давид, опускает
в панегирике Андрею (PG. Т. 105. Col. 53—80) эту традиционную для повествований об апо-
столе  тематику.  Тем  самым  и  в  рамках  анализируемого  периода  происходили  тематические
сдвиги. Разумеется, мы не пытаемся упрощать ситуацию: пунктиром нами лишь намечена тен-
денция в развитии одной из тем.

Современником Никиты был, к примеру, патриарх Николай I Мистик (901—907, 912—

925), в обширном эпистолографическом наследии которого самый крупный цикл писем (по-
слания болгарскому царю Симеону) содержит идею мира как лейтмотив

До сих пор мы говорили о литературе средневизантийского периода (середины VII—

Х в.) по преимуществу как о целостном этапе в ее развитии. Однако три с половиной столетия

Цит. по: Фрейберг Л. А., Попова Т. В. Византийская литература эпохи расцвета, IX—XV вв. М., 1978. С. 77.

Kazhdan А. People... P. 107.

Любарский Я. Н. Замечания о Николае Мистике в связи с изданием его сочинений//ВВ. 1986. Т. 47. С. 104.

не лишены и внутренней динамики, кстати сказать, не укладывающейся в узкие рамки услов-
ного понятия «Македонский ренессанс». В самом деле, существо изменений, имевших место с
середины IX и на протяжении Х в., не исчерпывается обращением к грекоязычному наследию,
как языческому, так и христианскому. Внутренний рубеж средневизантийского периода по
традиции принято проводить в середине IX в. Впрочем, последние полтора десятилетия отме-
чены в византиноведении попытками переместить эту границу к началу IX в. на основании
стилистического (в узком, лингвисти-{142}ческом, смысле) критерия и в связи с двумя визан-
тийскими авторами — патриархом Никифором

и агиографом Игнатием

Файлы byz143_1g.jpg

Христос из Сошествия во ад.
1042—1056. Неа Мони, Хиос.
Мозаика в нише нартекса.

byz143_2g.jpg

Адам и Ева из Сошествия во ад.
1042—1056. Неа Мони, Хиос.
Мозаика в нише нартекса.

Эти попытки не убеждают. Во-первых, одного стилистического критерия (тем более

понятого узко) явно недостаточно для описания сложного, не только литературного, но и об-
щекультурного  явления.  Во-вторых,  классификация  византинистом  стиля  Никифора  как  ори-
ентированного  на  Ксенофонта  (точнее,  ее  культурно-историческое  значение)  должна  быть
уравновешена весьма сдержанной оценкой «Бревиария» современником константинопольского
патриарха. Придирчивый стилист Фотий дает в «Библиотеке» оценку «Бревиарию», пожалуй,
недостаточную  для  представления  о  переломном  моменте  в  истории  византийской  культуры.
Фотий признает риторические достоинства за трудом Никифора; ему, очевидно, симпатично в
Никифоре  то,  что  тот — сторонник  «испытанной {143} старомодности»  и  «избегает  нов-
шеств». Но обрамляют характеристику Никифора в «Библиотеке» вводные слова Фотия («слог
прост и ясен») и заключительный вывод: «В целом он, возможно, и затмил бы этим историче-
ским сочинением многих из своих (предшественников.— И. Ч.), если бы ни казалось, что из-за
чрезмерной краткости он не достигает совершенной красоты» (Photii Bibl. Cod. 66). Наконец,
жития, созданные агиографом Игнатием (он, вероятно, был еще жив в 846 г.), датируются вре-
менем после 842 г.

, т. е. серединой IX в. Еще и еще раз сошлемся на мнение самих византий-

цев, видевших именно в 40-х годах IX в. определенный культурно-исторический рубеж. Счи-
тающийся легендарным рассказ Георгия Монаха о том, как император Лев III сжег в Констан-
тинополе школу «вселенского учителя», завершается отнюдь не легендарной констатацией: «И
вот с тех пор (с правления Льва III.— И. Ч.) знание наук в Романии стало редкостью... вплоть
до дней честных и благочестивых императоров Михаила и Феодоры» (Georg. Mon. 742.19—
22).

О каких же переменах в византийской литературе середины IX—Х в. можно говорить,

имея в виду принципиальные. Прежде всего, с середины IX в. возрастает совокупная творче-
ская активность, проявившаяся не только в количестве написанного, хотя даже объем создан-
ного со второй половины IX и на протяжении Х в. не идет ни в какое сравнение с тем, что нам
известно о литературе середины VII — начала IX в. Важнее, впрочем, другое — гораздо полнее
жанровая обеспеченность литературы: в ней присутствуют поэзия, в том числе и эпос, обшир-
ная агиография и эпистолография, риторика; широко представлена энциклопедическая литера-
тура самых разных образцов; историческая литература этого времени дает и хронистику (Геор-
гий Монах), и историографию («Генесий», Продолжатель Феофана, Лев Диакон). В литературе
задает тон писатель-«полигистор», работавший одновременно в разных жанрах. Преподавав-
ший логику, диалектику, философию и математику, Фотий в своем литературном наследии —
богослов (направленный против латинян трактат «Мистагогия»), церковный полемист (напри-

Speck Р. Versuch einer Charakterisierung der sogenannten Makedonischen Renaissance//Les pays du Nord et Byzance

(Scandinavie et Byzance)/Red. par R. Zeitler. Uppsala, 1981. S. 239—241.

Ševčenko I. Storia letteraria... P. 162—163.

Ševčenko I. Hagiography... P. 122—123, 125.

мер,  полемика  с  павликианами),  экзегет («Амфилохии» — сборник  вопросов  и  ответов,  в
большинстве случаев на богословские темы), панегирист, эпистолограф, собрание писем кото-
рого  обширно,  собиратель  пословиц,  лексикограф  и,  наконец,  автор  монументального  энцик-
лопедического  труда  «Библиотека»,  объединившего  описание  более  чем  трехсот  сочинений
греческой древности и средневековья.

Не с такой степенью полноты, как у Фотия, но все же различные направления литера-

турной деятельности представлены в творчестве его младшего современника Арефы Кесарий-
ского: наряду с богословскими сочинениями (комментарии к отцам церкви, трактаты по догма-
тике,  полемика,  комментарий  к  «Откровению»),  многочисленные  речи  и  письма,  эпиграммы.
Размах предпринятого лично Константином VII Багрянородным и его соратниками ошеломля-
ет: энциклопедические труды в 53 областях знаний, где, помимо хорошо известных трактатов
«Об  управлении  империей», «О  фемах», «О  церемониях  византийского  двора»,  фигурируют
сборники «О посольствах», «О добродетелях и пороках», {144} «О засадах», «О полководче-
ском искусстве», «О публичных речах»; собрания материалов  по  медицине, зоологии  и  сель-
скому  хозяйству;  собственно  литературные  произведения — «Жизнеописание  Василия I»,
письма и речи, литургическая поэзия. Мы упоминаем все это, отнюдь не причисляя каждую из
составляющих  обширного  перечня  к  литературе  в  строгом  смысле  слова,  но  лишь  для  того,
чтобы показать, насколько даже внешне изменилась и ситуация сама по себе, и люди, ее созда-
вавшие.

Конечно, выделяя отличительные признаки в литературе середины IX—Х в., нельзя

обойти стороной возрождение активного интереса к древности. Естественным свидетельством
такого интереса считают обычно «Библиотеку» Фотия, вобравшую в себя немало памятников
античной литературы: из 280 кодексов, описанных Фотием, 87 приходятся на авторов V в. до
н. э.— II в. н. э.

. Но не только формально-количественные показатели говорят о возвращении

античного пласта в литературу. Лев Философ, например, обращается в эпиграммах как к фило-
софам-неоплатоникам (Порфирию и Проклу), так и к Эпикуру, причем к последнему не в духе
упрощенного гедонистического стереотипа:

Ты благосклонна, судьба, Эпикурову мне безмятежность
В дар уделяя сладчайший и душу спокойствием теша...

(Памятники. С. 284. Пер. Ф. А. Петровского)

Если в начале IX в. прообразом и параллелью к современности для Феофана служили

события  ветхо-  и  новозаветной  истории,  а  парадигмой  нечестивого  императора  для  хрониста
был библейский Фараон, то в конце Х в. Лев Диакон создает портрет своего героя (Никифора
Фоки), прибегая к сопоставлению с Гераклом, а повествование о второй половине Х в. связы-
вает с древними временами (эпохой Ахилла, Менелая, Александра Македонского) (Лев. Диак.
С. 29, 45, 78, 79, 89). И все же обращение к античности в IX—Х вв. не означало воспроизведе-
ния  в  византийской  литературе  античного  мироощущения,  систем  ценностей,  образности  и
т. д.  Оно  носило  собирательско-антикварный  характер

. Определяющее для византийского

политического мышления понятие τάξις, активным приверженцем которого был, между про-
чим, и Фотий

, как нельзя более отвечает смыслу поворота к античности в IX—Х вв.: наведе-

ние большого порядка в собственном культурном багаже.

Заметны и различия в социальном облике византийского писателя середины IX—Х вв.

по сравнению с предшествующим периодом. Фигура «профессионального» монаха перестает
быть преобладающей в литературе. Применительно к середине IX—Х вв., безусловно, сохра-
няет силу наблюдение над тем, что «в Византии несущий и потребляющий литературу слой...
во многих отношениях тождествен политически ведущему слою»

. Действительно, не говоря

уже об императорах Льве VI и {145} Константине VII, судьбы ряда ведущих литераторов этого
времени были переплетены с жизнью императорского двора. Фотий возглавлял до своего пат-
риаршества императорскую канцелярию, а при Василии I становится и воспитателем будущего

Treadgold W. Т. Ор. cit. P. 177—178.

Kazhdan A. People... Р. 113.

См., например, в послании Фотия Михаилу Болгарскому: Photii ep. et amph. Vol. 1. 23.674—24.705.

Beck Н. G. Das literarische Schaffen der Byzantiner. Wege zu seinem Verständnis // Sitzungsberichte der Österr.

Akademie der Wiss. Phil.-hist. Kl. 1974. Bd. 294. 4. Abhandlung. S. 14.

содержание .. 10 11 12 13 ..