содержание .. 8 9 10 11 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 10

санных  детально  и  живо.  Социальная  позиция  автора  хорошо  проявляется  в  характеристиках
главных  персонажей,  в  которых  в  первую очередь  восхваляются  аристократические  доброде-
тели — благородство происхождения, энергия, ум, достоинство, героизм. Характерны  в  этом
отношении два эпизода из рассказа о юных годах Алексея Комнина. В первом случае, остав-
шись один после неудачного боя и спасаясь бегством, юноша Алексей, тем не менее, не снима-
ет доспехов, что было бы проявлением неблагородного малодушия: «Ведь он сам рассказывал,
что  слышал,  как  отец  его  смеялся  над  кем-то,  бросившим  оружие;  вот  потому-то  Алексей  и
шел в доспехе» (Bry. 153.23—25). В другом случае, уже добравшись до убежища и попав в за-
ботливые руки хозяев, Алексей отказывается от принесенного ему зеркала: «Они принесли ему
одежды, подобающие такому мужу, и старательно заботились о теле юноши, так что даже со-
гласно  своему  обычаю  принесли  ему  зеркало,  чтобы  он  взглянул  на  себя.  Увидев  зеркало,
Алексей усмехнулся, а принесший недоумевал почему. Алексей же сказал, что негоже мужчи-
нам,  да  еще  воинам,  смотреться  в  зеркало. „Этим  пристало  заниматься  только  женщинам,  у
которых одна забота — нравиться своим мужьям. А мужчину-воина красит оружие и простой,
суровый образ жизни“» (Ibid. 155.6—13). Аристократическая строгость, своего рода классици-
стическая сдержанность составляет этический идеал Вриенния.

Известная феодально-аристократическая кастовость отразилась и в этических катего-

риях, характеризующих героев («...хорошего воина отличают не высокий рост, не телесная си-
ла, не суровый и сильный голос, но душевное благородство и стойкость в перенесении трудно-
стей» (Ibid. 163.25—27). Все эти аристократические атрибуты сконцентрированы в созданном
героическом образе Алексея Комнина — красивого, знатного, славного, блестящего. Историк
охотно использует традицион-{111}ные в византийском императорском церемониале славо-
словия: «Так, пока стоял день, воины были тверды и, дивясь храбрости юноши (т. е. Алексея),
восхваляли его, простирая к нему с мольбой руки, называли своим спасителем и благодетелем:
„Да здравствует юноша! — восклицали они,— наш защитник, кормчий, избавитель, спасший
ромейское войско! Да здравствует он, как бы бесплотный, хотя и облеченный в плоть! Да на-
сладимся мы твоими подвигами, и да пребудешь ты на общее благо нам на многие лета!“»
(Ibid. 151.15—20). Героизация и идеализация фамильной политики сказывается и в рассказе о
другом герое — Никифоре Вриеннии старшем.

Характерным для сюжета исторических записок является сосредоточенность автора на

военно-политических событиях при практически полном игнорировании (в отличие от Пселла
или Анны Комнины) вопросов духовной жизни, истории культуры. Писательскую манеру ис-
торика  отличает  драматизм  повествования:  исторический  процесс  представляется  своеобраз-
ной  «драмой» — слово,  часто  повторяемое  Вриеннием (Ibid. 235.21; 215.30; 245.11; 277.5).
Аристократизму  социальной  позиции  историка  не  противоречит  и  отточенный  классицизм
стиля его изложения, в целом ясного и четкого.

Хотя Анна Комнина в предисловии к своему сочинению называет и другие, ныне утра-

ченные, произведения своего мужа, Вриенний остается для нас автором одного исторического
труда. Этот труд был продолжен самой Анной Комниной (1083 — около 1153) — старшей до-
черью императора Алексея I Комнина и Ирины Дукены. Она посвятила свои мемуары одному
герою — своему отцу и назвала их в соответствии с этим «Алексиадой». Анна начинает свой
рассказ  со  времени  службы  четырнадцатилетнего  Алексея  при  Романе IV и  завершает  его
смертью отца в 1118 г. «Алексиада» писалась уже после этого события, когда багрянородная
принцесса,  потерпев  неудачу  в  попытках  возвести  на  престол  Никифора  Вриенния,  была  вы-
нуждена удалиться от политических дел в монастырь, где и провела оставшуюся часть своей
жизни. Оппозиционность к правившим после Алексея Иоанну II и Мануилу I с очевидностью
прослеживается  в  сочинении  византийской  писательницы:  создавая  литературный  памятник
отцу, она недвусмысленно противопоставляет его героический образ недостойным потомкам.

Структура «Алексиады», характер организации пространства и времени в ней опреде-

лены ролью главного героя. Уже портрет Алексея в произведении наделяется чертами внут-
реннего могущества и героизма: «Алексей был не слишком высок, и размах его плеч вполне
соответствовал росту. Стоя, он не производил сильного впечатления на окружающих, но когда
он, грозно сверкая глазами, сидел на императорском троне, то был подобен молнии: такое все-
подобающее сияние исходило от его лица и от всего тела. Дугой изгибались его черные брови,
из-под которых глаза глядели грозно и вместе с тем кротко. Блеск его глаз, сияние лица, благо-

родная линия щек, на которые набегал румянец, одновременно пугали и ободряли людей. Ши-
рокие плечи, крепкие руки, выпуклая грудь — весь его героический облик вселял в большин-
ство людей восторг и изумление. В этом муже сочетались красота, изящество, достоинство и
непревзойденное  величие.  Если  же  он  вступал  в  беседу,  то  казалось,  что  его  устами  говорит
пламенный оратор Демосфен. Потоком доводов он {112} увлекал слух и душу, был великоле-
пен и необорим в речах, так же как и в бою, одинаково умел метать копье и очаровывать слу-
шателей» (Анна Комн. С. 121). Здесь хорошо видны особенности писательской манеры Анны.
С  одной  стороны,  создаваемые  ею  портреты  далеки  от  агиографических  шаблонов  монумен-
тальной историографии IX—Х вв. с каталогами добродетелей или пороков, неизменной задан-
ностью и однозначностью черт героев; напротив, Анна отталкивается от обманчивости первого
поверхностного впечатления от внешности императора, переходя затем к раскрытию внутрен-
ней  силы  героического  характера,  не  соответствовавшей  ординарной  наружности  Алексея.  С
другой стороны, в отличие от Пселла или Никиты Хониата (см. ниже), портрет у Анны статуа-
рен, он не подвержен неуловимой изменчивости, переливам страстей и противоречивых поры-
вов — тому, что отличает образы Пселла и Хониата.

И вместе с тем в обрисовке героя в «Алексиаде» ощущался небывалый пафос движения

и эмоционального напряжения. Только это движение перенесено с объекта описания — героя
(как у Пселла) на его субъект — рассказчика и, тем самым, читателя или слушателя (ведь ви-
зантийские авторы ориентировались на громкое чтение, чем и объясняется их тяга к передаче
звуковых эффектов, к риторической лексике). Анна не столько дает описание героя, сколько
передает впечатление, производимое его образом на других; «Приятно было смотреть на Ири-
ну и слушать ее речи, и поистине нельзя было насытить слух звучанием ее голоса, а взор ее
видом» (Анна Комн. С. 121).

Героико-эпический образ Алексея Комнина противопоставлен другим персонажам ис-

торической  драмы — норманнским  полководцам  Роберту  Гвискару,  Боэмунду,  Танкреду.  Ге-
рой  Анны  наделен  умом,  смелостью,  доблестью,  он  характеризуется  в  эпических  словесных
формулах гомеровской лексики. Идеализация его не мешает Анне подчеркивать, что она сочи-
няет не энкомий, но излагает правдивую историю,— впрочем, это традиционное заверение ви-
зантийских  историографов  всех  поколений  и  направлений.  Сдержанная  умеренность  Алексея
отличает его от бахвалов и стремящихся к крайностям противников. История правления Алек-
сея I как  бы  вычленяется  Анной  из  временного  потока:  историческое  время  в  «Алексиаде»
субъективно организовано вокруг героя повествования.

Сама писательница выражает себя прежде всего в глубоко эмоциональном отношении

к передаваемым сообщениям,— она плачет, изнемогает от усталости, сочувствует: «Дойдя до
этого места, я почувствовала, как черная ночь обволакивает мою душу, а мои глаза наполняют-
ся  потоками  слез» (Анна  Комн.  С. 55). Заинтересованное,  личностно  окрашенное  отношение
автора к своему труду подчеркивается вплетаемыми в ткань произведения лирическими отсту-
плениями, служа как более полному раскрытию сюжета, так и автохарактеристике самой писа-
тельницы, ее интересов и помыслов: «Ныне... изучение возвышенных предметов — сочинений
поэтов, историков и той мудрости, которую из этих сочинений можно извлечь,— люди не счи-
тают даже второстепенным занятием. Главным занятием стали теперь шашки и другие нечес-
тивые игры. Я говорю об этом, ибо огорчена полным пренебрежением к общему образованию.
Это терзает мою душу, потому что я сама провела много времени в по-{113}добного рода за-
нятиях.  Завершив  свое  начальное  образование,  я  перешла  к  риторике,  занялась  философией,
обратилась наряду с этими науками к поэтам и историкам и благодаря им сгладила шерохова-
тости своего стиля; затем, овладев риторикой, я осудила сложные сплетения запутанной схедо-
графии.  Этот  рассказ — не  отступление,  он  нужен  для  связности  повествования» (Там  же.
С. 418—419). В свое время Пселл писал об утилитаризации, прагматическом упрощении гума-
нитарной  образованности;  Анна  через  несколько  десятилетий  подхватывает  и  развивает  эту
мысль.

Во многих смыслах Анна Комнина — явление уникальное в византийской историогра-

фии и истории литературы. Классическое образование, проявляющееся в стиле и языке (атти-
кизм) писательницы, в следовании традициям древней историографии, в умелом и частом ци-
тировании классических авторов, активная позиция женщины-политика, черпавшей свои све-
дения «из первых рук», находясь в центре придворной жизни, редкое писательское мастерство

автора ставят произведение Анны в число выдающихся памятников византийской историче-
ской мысли.

Как и за Анной, за Иоанном Киннамом (после 1143 — начало XIII в.) в византиноведе-

нии прочно укрепилась слава надежного достоверного историографа XII в., описавшего в сво-
ем историческом труде современные его жизни события. Социально окрашенные оценки Кин-
нама, с некоторым пренебрежительным оттенком характеризующего персонажей низкого про-
исхождения (Cinn. 19.14; 228.17; 296.24—297.1; 221.9 sq.) и, наоборот, восхваляющего людей
благородных родов (Ibid. 274.9 sq.), позволяют видеть в нем выходца из знатной семьи

. В

леммах «Истории» и его другого, риторического сочинения

Киннам именуется «император-

ским грамматиком» (Ibid. 3.7), т. е. он исполнял секретарские обязанности при императорском
дворе.  Вероятно,  в  этой  должности  историк  и  сопровождал  василевса  Мануила I Комнина  в
ряде  известных  военных  походов  на  Балканах  в 60-е  годы.  Основываясь  на  многочисленных
военных сюжетах у Киннама, исследователи считали, что историк получил военное образова-
ние,  состоял  в  военной  администрации  или  просто  был  военным

. Действительно, военная

тематика занимает большое место в тексте сочинения, однако обилие военных сюжетов в «Ис-
тории» само по себе не обязательно должно свидетельствовать о социальной принадлежности
писателя к воинскому сословию. Фигура гражданского чиновника, даже монаха, дающего со-
веты императору в вопросах военного искусства, характерна для византийской культуры. Се-
мья Киннамов больше связана с социальными кругами столичной бюрократии.

Помимо вопросов боевой тактики, вооружения, хода различных кампаний, Киннама

интересовали, как это он и сам подчеркивает и как свидетельствуют современники (см., на-
пример: Nic. Chon. S. 331), и фило-{114}софские диспуты. С императором Мануилом писатель
многократно беседовал об Аристотеле (Cinn. 290.21—291.7); в «Истории» (Ibid. 251.7— 256.14)
отражены и теологические споры 1166 г.

Киннам работал над историческим сочинением, по-видимому, в период между сентяб-

рем 1180 и апрелем 1182 г. Этим вызван, возможно, и довольно нейтральный тон рассказа об
императоре Андронике Комнине, который хоть и представлен соперником Мануила, но не по-
верженным тираном, как впоследствии у Никиты Хониата.

Открывает исторический труд Киннама «краткий обзор» царствования Иоанна II Ком-

нина, занимающий менее одной десятой от объема всего произведения. Основное же его со-
держание уже в леммах обозначено как «рассказ», «повествование» — α;’φήγησις — о сверше-
ниях Мануила I Комнина (текст, дошедший в рукописи XIII в., обрывается на изложении собы-
тий накануне битвы при Мириокефале в 1176 г.). Цель и объем своего труда Киннам определя-
ет в прооймионе, утверждая свое исключительное право на предмет описания: «О делах Иоан-
на я расскажу кратко, только в главных чертах, потому что в его время, повторяю, я еще не ро-
дился. Что же касается деяний (царствовавшего) после него Мануила, то не знаю, может ли кто
лучше меня исследовать их; потому что мне, даже прежде, чем достиг я юношеского возраста,
довелось участвовать во многих его походах на обоих материках» (Cinn. 5.4—9). Итак, историк
предпочитает собственный опыт книжному знанию; при этом в историографии видит он цель
«исследовать» жизнь героя, т. е. задачу рационального постижения человеческих поступков.

Повествование Киннама в целом далеко от совершенно четкой и однозначной системы.

Как правило, оно развивается в последовательной хронологической чреде эпизодов; отсюда —
стремительная  смена  географических  областей  и  неуместные  на  первый  взгляд  вкрапления  в
общий сюжет фрагментов, например церковной истории. Нередко при этом потребность в ха-
рактеристике  предпосылок  тех  или  иных  событий,  склонность  Киннама  развивать  сюжет  по
ассоциативной  связи  приводят  к  калейдоскопической  смене  ситуаций.  Киннам  не  боится
вставных экскурсов. Переходы от эпизода к эпизоду строятся либо на принципе хронологиче-
ской последовательности, либо на формальной связи (Ibid. 124.8—14; 141.1; 151.19—21).

Ibid. S. 409.

Banhégyi G. Kinnamos ethopoiàja // Magyar görög tanulmányok. Budapest, 1943. Vol. 23. Р. 6.

Chalandon F. Les Comnène. Р., 1912. Vol. 2. Pars 1. Р. XV; Neumann С. Griechische Geschichtsschreiber und

Geschichtsquellen im 12. Jh. Leipzig, 1888. S. 94; Jorga N. Médaillons byzantins//Byz. 1925 (1926). Т. 2. Р. 283—284.

Beck Н. G. Kirche und theologische Literatur im Byzantinischen Reich. München, 1962. S. 627 f.

Императорский секретарь Иоанн Киннам выступает прежде всего как апологет Мануи-

ла I Комнина, образ которого стоит в центре всего повествования. Он — фигура исключитель-
ная, для которой нет даже равного антигероя.

Повествование Киннама изобилует славословиями по адресу Мануила Комнина. Любое

из качеств василевса — его лихая доблесть в битвах, его проникновение в замыслы противни-
ка, его умение ездить верхом, его врачебное искусство и интеллектуальные способности — все
приводит Киннама в состояние удивления и восторга. Даже его недостатки оборачиваются
своеобразными достоинствами. Во многое из рассказов о доблестях Мануила поверить невоз-
можно (подобно эпическим героям, император вступает в единоборство с целыми ратями, не-
изменно побеждая); {115} но историк, ссылаясь на собственный опыт очевидца, настаивает на
истинности описываемых событий.

Социально-политическим воззрениям Киннама свойствен имперский универсализм.

Взгляды придворного секретаря проникнуты уверенностью в том, что Ромейская империя —
единственное образцовое государство. Отсюда и резко отрицательное отношение к крестонос-
цам (чуждое Никите Хониату), как к «варварам», и одобрение экспансионизма василевсов, в
частности итальянской политики Мануила.

Киннама можно считать идеологом политики Мануила Комнина. Не только общеполи-

тическая  ситуация,  но  даже  социально-психологическая  атмосфера  двора  Мануила  отражена
Киннамом:  важную  роль  в  исторических  прогнозах,  судьбах  и  перипетиях  историк  отводит
снам, чудесным предзнаменованиям, предсказаниям — и это при рационалистической сухова-
тости автора-аналитика. Киннам здесь разделяет увлечения и пристрастия к оккультизму само-
го Мануила и его непосредственного окружения. Однако нельзя сказать, что утверждение ком-
ниновской идеологии проводится историком с феодальных позиций: у него мы не найдем ни
прославления родовитости клана, ни культа феодальной чести. Правда, Киннам охотно пишет
о  рыцарственных  ритуалах,  заимствованных  с  Запада,—  дань  атмосфере  двора  Мануила: «А
император, подстрекаемый юношеским жаром, по случаю недавнего вступления в брак, желал,
как это принято, ознаменовать это каким-нибудь боевым подвигом; ведь для  латинянина, не-
давно введшего в дом жену, не показать своего мужества считалось немалым стыдом» (Cinn.
47.6—10). Западная рыцарственность оказывается важным элементом поведенческого этикета
героев  у  Киннама,  даже  при  общей  латинофобии  историка.  Киннам  возвращается  мыслью  к
величию империи времен Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия.

Пселл и Атталиат, Никифор Вриенний и Анна — все это представители высшей знати,

однако, как было показано, различных ее кругов. И каждый из них, прямо или косвенно, под-
вергается  в XII в.  критике  со  стороны  другого  представителя  светской  столичной  аристокра-
тии, выдающегося канониста, агиографа, комментатора и, наконец, историка — Иоанна Зона-
ры (конец XI в.— после 1160). Чиновник императорской канцелярии, протасикрит, друнгарий
виглы,  Зонара  с  воцарением  Алексея  Комнина  удалился  в  монастырь  и  там  «по  побуждению
друзей» составил всемирную «Краткую историю», начинающуюся с сотворения мира и дове-
денную до правления Иоанна II Комнина (1118). Исходя из своих историографических прин-
ципов,  Зонара  критикует  авторов,  сочиняющих  для  своих  героев  пространные  речи,  диалоги,
письма, что не приносит никакой пользы читателю: под критикуемыми авторами можно пони-
мать Вриенния и Анну.

Исторический труд Зонары — памятник компилятивный, основанный на переработке

большого количества источников и  лишь  в заключительных страницах (об Алексее I) являю-
щийся самостоятельным сочинением. Однако использование текстов предшественников у Зо-
нары — не результат механической адаптации, но носит активный, даже тенденциозный харак-
тер:  дополнения,  вставки,  смещение  акцентов  характерны  для  историографической  манеры
хрониста. Изложение событий XI в. восходит преимущественно к Скилице, Пселлу, Атталиату.
Однако  в  отличие  от  Атталиата  Зонара  не  завершает  свой  труд  энкомием  Алексею I {116}
Комнину: напротив, император критикуется за введение новшеств, за самоуправство, за разда-
чу средств родственникам и близким, за расточительство. Критика по адресу Алексея Комнина
распространяется ретроспективно и на предшественников Алексея (Михаила IV, Константина
VIII),  осуждаемых  за  покровительство  «варварам»,  за  засилие  императорской  родни.  Будучи
выходцем  из  среды  гражданских  сановников,  Зонара  сдержан  в  отношении  к  военной  знати,
выступает против ее произвола. Следуя в целом за Скилицей в изображении Василия II, хро-

нист XII в. усиливает негативную характеристику василевса, осуждаемого также за самоуправ-
ство, за пренебрежение советниками, наделенными благородством происхождения и образо-
ванностью,— чертами, важнейшими для Зонары в системе человеческих ценностей. С этих по-
зиций Зонарой развенчивается распространенная в Х в. версия о происхождении Василия I от
Аршакидов: историк настаивает на незнатном происхождении василевса. Критикуя того или
иного правителя, он выступает идеологом столичных синклитиков, резко осуждая те или иные
формы притеснения синклита — процесса, усилившегося в конце XI в. с выдвижением на пе-
редовые позиции политиков комниновского клана. С другой стороны, Зонара с презрением от-
носится к массам, городской толпе, «черни».

Файл byz117g.jpg

Императрица Ирина. 1118.
Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в южной галерее.

В целом мировоззрение Зонары вполне ортодоксально, в своих характеристиках он из-

бегает крайних оценок; повторяя вслед за Продолжателем Скилицы критику Пселла, скрыто
отрицая историографические принципы Вриенния и Анны, расходясь в оценках и исходных
позициях с Атталиатом, Зонара сам стремился учесть интересы «читателя». Во всяком случае
«История» Зонары стала чуть ли не самым популярным историческим памятником XII в.: до
нас дошло более четырех десятков списков сочинения, известны ранние славянские переводы
хроники. Наконец, ее использовали уже младшие современники канониста и историка — Кон-
стантин Манасси и Михаил Глика.

В ряду рассмотренных исторических произведений всемирная хроника родившегося

около 1130 г. в Константинополе и  умершего в 1187 г. митрополитом Навпакта Константина
Манасси является по-своему уни-{117}кальным памятником. Это — историческое повествова-
ние от Адама до 1081 г., составленное в стихах по заказу севастократориссы Ирины — жены
Андроника Комнина (брата императора Мануила I). 6733 стиха пятнадцатисложника были со-
чинены, очевидно, в середине XII в. (в 1153 г. Ирина умерла), получили широкое распростра-
нение,  дойдя  до  нас  в  большом  количестве  списков;  затем  появилась  и  прозаическая  версия
хроники, а в XIV в.— ее известная славянская версия. Характер памятника во многом опреде-
лен  многогранностью  писательского  творчества  Константина  Манасси:  помимо  хроники,  им
написаны многочисленные риторические сочинения — речи, монодии, экфразы, стихотворная
биография  Оппиана,  письма,  стихотворное  астрономическое  сочинение,  наконец,  известный
византийский роман в стихах «Об Аристандре и Каллифее». Топика византийского романа —
животный  мир,  растения,  стилистика  романа — с  поговорками  и  морализирующими  сентен-
циями, мифологические примеры — все это находит свое место и в историографическом про-
изведении. Соответствует этому и витиеватая стилистика хроники-поэмы, в которой царство-
вание Комнинов сравнивается с «океаном великих дел, переплыть который не под силу даже
силачу  Гераклу».  Тематика  же  хроники  традиционна,  даже  тривиальна  для  сочинений  этого
жанра, что особенно наглядно проявляется в прозаической версии памятника.

Подобными традиционными мотивами отмечена и «Хроника» Михаила Глики (первая

треть XII в.— около 1204). Императорский секретарь при дворе Мануила I, он был известен и
рядом других сочинений — риторических и теологических. Наибольший интерес представляет
его  стихотворное  обращение  к  василевсу  из  тюрьмы,  куда  Михаил  Глика  попал  в 1159 г.  за
участие  в  заговоре  Феодора  Стиппиота;  это  стихотворение  написано  на  «народном»  языке  и
может рассматриваться как один из первых памятников демотической литературы. Историче-
ское  сочинение  Михаила  Глики,  начинающееся  с  сотворения  мира  и  доходящее  до  смерти
Алексея I Комнина (1118), пользовалось,  подобно  другим  памятникам  такого  рода,  большой
популярностью, о чем свидетельствует немалое число сохранившихся списков. Повествованию
свойственно  описание  природных  явлений,  примеры  из  зоологии,  естественноисторические
экскурсы.

События византийской истории излагаются на основе исторических сочинений Скили-

цы, Пселла, Зонары, Манасси. Наряду с дословным повторением источников хронику Михаила
Глики отличают и некоторые своеобразные черты: меньше места, по сравнению с Зонарой, от-
ведено военным кампаниям, чисто промакедонским предстает изложение истории Михаила III

и Василия I. Значительное внимание уделяется церковно-историческим событиям, сенсациям,
природным катастрофам. Влияние демотических интересов хрониста сказывается в его тен-
денции актуализировать традиционную этнонимику и терминологию: он указывает современ-
ные ему названия народов, городов и государств, а не только античные, принятые для данного
историографического жанра.

Судьба памятников византийской исторической мысли уже в саму византийскую эпоху

имела определенную особенность: компилятивные хроники с печатью традиционности, триви-
альности  получали  наибольшее  распространение,  являясь  излюбленным  чтением,  и  дошли  в
очень большом  количестве  списков, как, например, хроники Логофета, Зонары, {118} Глики;
напротив,  исторические  сочинения,  отличающиеся  оригинальностью  авторской  мысли,  несу-
щие черты духовной незаурядности их создателя с присущим ему непосредственным, то кри-
тическим,  то  живым,  эмоциональным  восприятием  истории  прошлого  и  настоящего,—  эти
произведения не снискали, видимо, широкой популярности, дойдя до нас, как правило, в един-
ственном списке или в небольшом их числе.

5. МЕМУАРНАЯ ЛИТЕРАТУРА И НИКИТА ХОНИАТ

Среди  многочисленных  монументальных  византийских  хроник,  исторических  монографий,
«книг  царствований»  немного  найдем  мы  исторических  сочинений,  посвященных  какому-
нибудь  одному  историческому  событию  и  выделяющихся  как  в  историческом,  так  и  литера-
турном отношении на фоне основных историографических жанров.

Таков волнующий рассказ о взятии Солуни критскими рабами 31 июля 904 г., написан-

ный клириком Иоанном Каминиатом. Это повествование посвящено одному конкретному со-
бытию; в центре рассказа стоит сам автор и его семья. Описание предельно личностно и субъ-
ективно.

Распространенная экфраза в начале сочинения создает редкий в византийской историо-

графии пластически и одновременно эмоционально окрашенный образ Солуни и ее окрестно-
стей: «Та часть Фессалоники, что лежит к югу от горы, поистине прекрасна и сладостна. Она
изобилует тенистыми деревьями, всевозможными садами, щедрыми водами рек и источников,
которыми горные чаши дарят равнину и отделяют также и самое море. Виноградные лозы гус-
то покрывают землю и обилием своих гроздьев радуют жадный до прекрасного взор... Озера
словно состязаются с морем и соревнуются в том, кто из них даст более обильные дары»
(I. Cam. 7.36—7.56).

Традиционными элементами произведения Каминиата являются прооймион с указани-

ем  на  некоего  Григория  Каппадокийца,  по  настоятельному  совету  которого  автор,  не  будучи
писателем-профессионалом,  и  взялся  за  описание  событий,  а  также  представление  о  главной
причине несчастий — божественном гневе, покаравшем горожан за их грехи. Традиционен и
общий  стиль  изложения,  опирающийся  на  библейскую  и  литургическую  лексику  и  систему
образов. Однако традиционные на первый взгляд элементы функционируют по-новому. Всту-
пительная  часть — не  просто  этикетный  зачин,  но  своего  рода  обрамление  произведения:  в
конце  Каминиат  вновь  возвращается  к  Григорию,  указав  на  выполнение  его  просьбы.  Таким
образом, сочинение композиционно закончено, оно лишено типичной для рассматривавшейся
выше историографии Х в. открытости повествования, начинавшегося в произвольный момент
исторического развития (как правило, на месте окончания хроники предшественника) и завер-
шавшегося так, что его можно было без ущерба для композиции продолжить. Каминиату при-
суща  композиционная  четкость,  организованная  временная  последовательность  развития  сю-
жета:  за  экфразой  о  Солуни  следует  повествование  об  осаде  города  арабским  флотом  Льва
Триполитанина,  включающее  как  описание  военных  действий  с  подробностями  технической
стороны  дела — инженерии  фортификационных  сооружений  и  осадных  машин  и  т.  п.,  так  и
рассказов о судь-{119}бе самого автора и его семьи; затем прослеживается путь пленных, уве-
зенных завоевателями через Патмос, Крит и Кипр в Триполи. Отличие повествовательной ма-
неры Каминиата в сочетании с другими моментами породило сомнение в правильности атри-
буции памятника Х в. и полемику по поводу передатировки его XV веком

Kazhdan А. Р. Some questions addressed to the scholars who believe in the authenticity of Kaminiates’ «Capture of

Thessalonica»//BZ. 1978. Bd. 71. Fasc. 2. S. 301— 314.

Подлинным шедевром византийской мемуарной литературы стало повествование Ев-

стафия Солунского, посвященное предыстории и событиям завоевания Солуни в 1185 г. нор-
маннами, написанное по горячим следам событий — в феврале следующего года. Родившийся
около 1115 г., возможно, в Константинополе, где прошли и годы его учебы, Евстафий начал
свой нелегкий жизненный путь «снизу» — был писцом патриаршей канцелярии, затем судей-
ским писцом; во второй половине 70-х годов Евстафий становится солунским митрополитом; в
1185 г. он оказывается в центре событий во время нападения на Солунь норманнов. После не-
которого перерыва, в середине 90-х годов он вновь в Солуни, где, по-видимому, и умер около
1196/97 г. Прожив нелегкую жизнь, полную борьбы за существование, Евстафий никогда не
имел ни достаточно высокого положения, ни стабильного достатка, даже став в 70-х годах со-
лунским митрополитом, он тревожится за свое будущее, нуждается в поддержке покровителей.

Евстафий Солунский отнюдь не был историографом по преимуществу. Подобно мно-

гим другим писателям XII в. (например, Иоанну Цецу), он прославился объемными коммента-
риями к античным произведениям — к «Илиаде» и «Одиссее», к комедиям Аристофана, к гео-
графическому  сочинению  Дионисия  Периэгета,  к  Пиндару;  замечательны  памятники  ритори-
ческого  искусства  Евстафия — его  речи — к  императору  Мануилу I, патриарху,  монодии  и
письма. Оригинальностью и остротой отличаются его памфлеты — «Об исправлении монаше-
ской жизни», «О лицемерии». Евстафий был автором и ряда канонических сочинений, филоло-
гических трактатов, схолий. Если при анализе творчества Пселла исследователи отмечают из-
вестные несоответствия,  даже противоречия, между мировоззренческими, этическими  и  эсте-
тическими  взглядами  Пселла-историографа  и  Пселла-ритора  и  эпистолографа,  то  характери-
стики Евстафия отличаются значительно большей цельностью. Его социальные воззрения, ис-
торические  взгляды,  моральные  принципы,  изложенные  им  в  многочисленных  памятниках
различных жанров, отражены и в его историческом произведении.

Полемически заостренным против традиционной историографии является предисловие

к сочинению Евстафия «Взятия Солуни», где определяются жанр произведения, методы пове-
ствования, композиционная структура изложения. Отличие этого труда от других византий-
ских исторических памятников обусловлено глубоким эмоциональным человеческим чувством
автора — участника разыгравшейся трагедии, не позволившим ему рационалистически подой-
ти к рассказу (Eust. Esp. 3.14—23).

Мемуары Евстафия — новая ступень в развитии византийского историзма. Тогда как

авторы монументальных хроник почитали за достоин-{120}ство анонимность, собственную
авторскую безучастность, теперь сострадание и гуманизм становятся чуть ли ни главными ка-
тегориями историка-мемуариста. Заставить читателя сопереживать, вовлечь его в происходя-
щую жизненную драму — вот какую задачу ставит теперь автор вместо аккуратной погодной
регистрации фактов.

Сильное трепетное чувство противопоставляет Евстафий скепсису и иронии некоего

воображаемого историографа-оппонента: истинный мемуарист «... не предастся витиевато-
шутливым жалобам как бы с целью сделать из воспроизведения чудовищных страданий укра-
шения-побрякушки. Также и другие средства он будет применять умеренно и на свой собст-
венный лад, не прикрашивая невероятные слухи, словно бесталанный летописец, не пользуясь
и другим, что заставляет бездаря в его вполне понятном честолюбии поставить на первый план
собственную ученость» (Ibid. 3.26—4.2. См. пер.: Памятники. С. 238—242).

Драматизм исторического мировидения (черта, свойственная не одному Евстафию, но

и другим историкам как его поколения, так и непосредственно ему предшествующего) застав-
ляет автора сосредоточиться на современности: «... тот, кто, как говорится, попал в сети и, по-
добно нам, запутался в обстоятельствах, тому, видимо, трудно подыскать столь точные назва-
ния для несчастий. К тому же пестрая цепь ударов судьбы, грозившая поглотить каждого не-
счастного в отдельности, и множество различных знамений отвлекают мысль от этой области»
(Ibid. 4.26—31).

История, сфокусированная в трагических эпизодах разорения цветущей Солуни, пред-

стает в мемуарах как «пестрая цепь ударов судьбы, грозящая поглотить каждого в отдельно-
сти»: «Город был так разрушен, что от былой его красоты и следа не осталось. Его стены были
сметены с лица земли, святыни были полностью запятнаны, больше, чем отхожие места, го-
родские здания были повреждены, имущество граждан частью расхищено, частью разбросано,

одним словом, уничтожено,— как это надо будет назвать, если кто-нибудь вздумает и сможет
перечислить все это по порядку?» (Ibid. 6.7—12).

Картина убийств и насилия иносказательно рисуется Евстафием в образе кровожадного

зверя, истребляющего все живое на своем пути: «Это злое животное часто нападало на полу-
раздетых людей, что избавляло его от труда вонзать свои зубы в одежды. Если же он нападал
на солдат или на молодых людей в расцвете сил, его острые когти вонзались в них и их разры-
вали. Это было обычным: ведь он по-своему радуется таким телам, которые готовятся к нему и
его ждут» (Ibid. 6.27—32). Будничность, обыденность творящегося зла, изображенная писате-
лем, только усиливает трагизм повествования, построенного на вкраплениях эпизодов пережи-
того ужаса: «Самым горестным зрелищем было, когда рядом с погибшими от разных причин
взрослыми людьми повсюду лежали распростертые трупы малых детей. Некоторых из них
пронзили одновременно с теми же руками, которые их держали» (Ibid. 8.5—8).

Время в таком изображении также становится «пестрой цепью ударов судьбы», а не

равномерным чередованием хронологических отрезков. Образ вихря, смуты, калейдоскопа не-
счастий становится стержнем временного развития событий. Этой образной системе соответ-
ствует и кол-{121}лективный образ героя — солунян, ставших жертвами несчастий: «Так, ва-
лящая толпа в стремительном беге превращалась в гору мертвецов, где все находилось в пест-
ром и нелепом смешении: люди, лошади, мулы, ослы, на которых многие поместили поклажу с
самым необходимым» (Ibid. 8.20—24).

Однако Евстафию не свойственна апокалиптическая безысходность в понимании исто-

рии. Ему чуждо и морализаторство историков-монументалистов: «Автор не будет исходить из
того, что грехи следует выставлять как причины несчастья, хотя историки разумно считают это
своей задачей»,— полемизирует Евстафий в предисловии (Ibid. 4.14—16).

Евстафий четок в изложении принципов построения своего рассказа — сюжетное раз-

витие  подчиняется  законам  писательского  творчества,  авторски  организовано  и  субъективно
окрашено: «Исходным  моментом  в  построении  этого  сочинения  послужит  самое  несчастье.
Ведь  было  бы  невероятным,  чтобы  кто-нибудь,  попав  в  самую  гущу  бедствий,  не  придал  им
значения с самого начала. Затем повествование обратится к сетованиям, к вескому порицанию
и обличению прямого и побочного виновников несчастья, и перейдет к понятному, ясному, а
местами возвышенному изложению» (Ibid. 4.4—8).

«Взятие Солуни» до описания собственно осады и разорения города содержит историю

прихода к власти императора Андроника I Комнина и его правления. Сочинение писалось уже
после низвержения этого василевса и содержит его резкую критику как тирана, виновника по-
ражения сограждан. Андроник — один из самых ярких антигероев сочинения; эта отрицатель-
ная характеристика последнего императора — Комнина доведена до еще большей остроты
младшим современником Евстафия — Никитой Хониатом, на которого «Взятие Солуни» ока-
зало очевидное влияние.

Впрочем, Евстафий не был склонен к критике императоров вообще; скорее наоборот —

он выступал в защиту стабильности миропорядка. Его героем является Мануил I, изображен-
ный (прежде всего в речах) рыцарственным, благородным воином, в тонах, близких к Иоанну
Киннаму.  Родовитость  прославляется  Евстафием,  и  с  этих  позиций  в  мемуарах  с  почтением
говорится об Алексее II (Ibid. 36.28—29). Высоко оцениваются солунским митрополитом и во-
инские  достоинства: «добрым»  полководцем,  мудрым  воином  предстает  Лапард.  Напротив,
воинская  несостоятельность,  беспомощность  составляют  портретные  черты  почти  карикатур-
ного образа другого антигероя — солунского наместника Давида Комнина: плохой наездник,
не знавший коня и разъезжавший по городу на ишаке, чуждый оружия, нелепо одетый в кос-
тюм, далекий от воинского облачения (Ibid. 82.6—12), этот чиновник, прятавшийся в момент
боя от стрел и жары, позорно бежал, даже не прикоснувшись к мечу (Ibid. 102.3—10). Граж-
данские  чиновники  бюрократического  аппарата,  трусливые  и  алчные,  подобные  Давиду  или
Стефану Айохристофориту, вызывают резкое осуждение Евстафия. И в этом тоже его оценки
совпадают с присущими Никите Хониату.

С презрением относится Евстафий и к городской «толпе», к черни. Евстафий выделяет

три категории общества — воинов, духовенство и простолюдинов (народ) (Ibid. 6.13—14). Од-
ним из пунктов осуждения Андроника I Комнина являются как раз его уступки столичному
плеб-{122}су, его вожакам (Ibid. 42.2—21), и, напротив, расправы со знатью (Ibid. 54.28;

содержание .. 8 9 10 11 ..