содержание .. 7 8 9 10 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 9

Василия» датируется временем после 949—950 гг., {99} т. е. оно писалось почти одновременно
с предыдущими книгами продолжения Феофана. В отличие от хроники Псевдо-Симеона, оспа-
ривающей родовитость Василия, «Житие», в котором благородство происхождения оказывает-
ся важнейшим критерием добродетели, поддерживает возникшую в IX в. легенду о происхож-
дении  Василия  от  парфянских  царей.  Автор  «Жизнеописания»  отрицательно  характеризует
чиновников,  прежде  всего  фиска,  за  взяточничество  и  стяжательство,  осуждает  евнухов,  вре-
менщиков и защищает принцип знатности. Эта часть хроники Продолжателя Феофана в целом
отражает  интересы  придворной  знати  круга  Константина VII Багрянородного.  Автор  подчер-
кивает  и  свое  право  на  то  или  иное  распределение  материала,  сокращая  один  и  детализируя
другой рассказ (Vita Bas. 279. 14—280. 2); при этом пространность изложения обусловливается
особым  пониманием  развития  исторического  времени,  которое  как  бы  воссоздается  словом  в
самом произведении. Историческому герою — Василию противопоставлен антигерой — Ми-
хаил,  осуждаемый  прежде  всего  с  этических  позиций:  подчеркивается  низменность  его  стра-
стей и привязанностей.

Следующая, третья часть хроники Продолжателя Феофана, охватывающая период от

правления Льва VI до смерти Романа Лакапина (948 г.), близка ко второй редакции хроники
Логофета («Ватиканский Георгий») и, таким образом, представляет собой переработку хрони-
ки Логофета с позиций аристократа. Происхождение этой части относится ко времени правле-
ния Никифора Фоки. Автор, видимо, приверженец аристократических родов Фок, Аргиров,
Куркуасов, стоит в оппозиции к Роману I в отличие от Логофета.

Наконец, четвертая часть продолжения Феофана описывает самостоятельное царство-

вание Константина VII и начало правления его сына Романа II (повествование обрывается на
961 г.). Ее автор, по-видимому, современник происходящего

, также испытывает симпатию к

аристократическим кланам, прежде всего к роду Фок. Герой этой части — Константин VII —
наделяется  качествами  и  философа  и  праведника,  ценящего  добродетель  и  деятельный  ум,—
образ,  весьма  отличающийся  от  созданного  Феофаном  идеала  василевса — смиренного  хри-
стианина.  Знать  представлена  как  опора  императора  и  государства.  Идеализация  образа  вре-
менщика Иосифа Вринги заставляет предположить, что на автора сочинения оказали влияние
близкие  к  нему  аристократические  круги — сторонники  провинциальной  феодальной  знати,
недовольные политикой Романа Лакапина.

Подобно хронике Продолжателя Феофана (в ее первой части), четыре «Книги царств»,

приписанные в лемме единственного списка XII в. константинопольцу Иосифу Генесию, по-
священы каждая последовательно четырем византийским императорам — Льву V, Михаилу II,
Фео-{100}филу и Михаилу III (в последней книге говорится и о Василии I), т. е. периоду с 813
по 886 г. В прооймионе говорится о покровительстве автору со стороны Константина VII Баг-
рянородного, что ставит этот труд также в круг промакедонских произведений. Общими с пер-
выми четырьмя книгами Продолжателя Феофана оказываются и источники Генесия.

Особенностью памятника является повышенное внимание автора к различного рода

мифологическим сюжетам, этимологиям, что отражало интересы «широкой публики» того
времени. Такого рода занимательный материал распределен по четырем биографическим очер-
кам, создающим характеры главных героев

. Генесию свойственны и риторическое построе-

ние фразы, и языковые украшательства, однако в целом его язык — обыденный, общеупотре-
бительный, лишь с элементами аттикизмов.

«История» Льва Диакона — своего рода связующее звено между «книгами царствова-

ний» — монографической историографией Х в. и созданными в XI—XII вв. памятниками ме-
муарного  типа,  в  которых  проглядывают  черты  сложной  авторской  индивидуальности,  пред-
ставлена  внутренняя противоречивость характеров, неоднозначность  поступков исторических
персонажей,  воспроизводятся  исторические  судьбы  как  результат  взаимодействия  различных

Можно предполагать о его близости к монахам Олимпа (Каждан А. П. Из истории... Т. 19. С. 91). Вместе с

тем подчеркнутый интерес автора заключительной части к городским эпархам, их ведомству, позволяет думать, что
этот раздел написал Феодор Дафнопат, императорский секретарь, патрикий, который в 960—963 гг. сам был эпар-
хом города (Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. I. S. 343). Ему припи-
сывается и возможное редактирование всей хроники Продолжения Феофана (работа над последней частью хроники
датируется временем между 961 и 963 гг.).

Jenkins R. The Classical Background of the Scriptores post Theophanem // DOP. 1954. Vol. 8. Р. 15.

сил. Она была написана, вероятно, после 992 г. в пору правления Василия II и охватывала цар-
ствование  трех  его  предшественников — Романа II, Никифора II Фоки  и  Иоанна  Цимисхия,
т. е. 959—976 гг. (в повествование вставлены и эпизоды из первых лет правления Василия II).
Родившийся около 950 г. в малоазийском селении Калоя, Лев приехал учиться в столицу импе-
рии, там стал диаконом и в правление Василия II состоял в придворном клире. В этом качестве
он сопровождал василевса в окончившемся неудачей болгарском походе 986 г. Участие в по-
литических событиях последней трети Х в., видимо, и дало историку право говорить в своем
историческом  труде  об  описаниях  на  основе  личного  опыта,  а  не  литературных  источников.
Впрочем, убедительно доказано, что Лев Диакон, подобно другим современникам, воспользо-
вался и так называемой «Историей Фок» (особенно в начальных частях повествования), и, воз-
можно,  документальными  материалами;  в  манере  изложения  он  ориентировался  в  целом  на
Агафия Миринейского

. Именно подражанию Агафию обязаны и идеи прооймиона о пользе

истории и характер описания отдельных исторических эпизодов.

Впрочем, не опора на историков прошлого и не механическое следование тому или

иному  письменному  источнику  формировали  идейно-художественную  структуру  «Истории»
Льва Диакона. Сама современность и отношение к ней историка предопределили его полити-
ческие  симпатии  и  антипатии,  как  и  общефилософские  взгляды.  В  свое  время  Льва  Диакона
представляли  придворным  историографом,  поводом  для  чего  служили  идеализация  образов
Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия в «Истории» и дифирамб в честь Василия II, сочиненный
«диаконом {101} Львом»,  отождествлявшимся  обычно  с  историографом

. Однако позиции

автора в «Истории» и в энкомии диаметрально противоположны: если в первом случае осуж-
дается Василий при восхвалении Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, то во втором не только
превозносится Василий, но и очерняется правление узурпаторов престола, т. е. его предшест-
венников. Таким образом, если даже признать тождество обоих авторов, что само по себе не-
безусловно, то следует учесть, что оба памятника создавались в разных условиях: энкомий со-
чинялся как памятник официальной политической пропаганды в угоду окружению Василия II,
а «История» — произведение неофициальное, даже оппозиционное, полемически направлен-
ное против политики Василия II и идеализирующее историю недавнего прошлого (не случайно
«История» сохранилась в единственном списке). Изображение Никифора Фоки и Иоанна Ци-
мисхия в «Истории» Льва Диакона не совпадает с официальными пропагандистскими канона-
ми, порочащими правление предшественников Василия II и созданными в кругу его приспеш-
ников

. Идеологическая обстановка, оказавшая влияние на мировоззренческий настрой Льва

Диакона, формировалась в условиях борьбы Василия II с феодализирующейся провинциальной
знатью, лидерами которой и были малоазийские полководцы — императоры Никифор Фока и
Иоанн Цимисхий. Отсюда — оппозиционный к официальной пропаганде характер «Истории»,
а с другой стороны,— и общий исторический пессимизм ее автора. Вряд ли, однако, можно
оценить эти воззрения как критику современности с позиций человека государственного ума,
мечтавшего о восстановлении сильной власти, и противника феодальных смут.

Лев Диакон не предлагает, подобно другим авторам X в., абсолютно идеального героя,

которому бы противостоял антигерой (или антигерои). Осуждая Василия II и даже его отца —
Романа II и мать — Феофано, историк не делает их символами порока: их недостатки суть ре-
зультат влияния дурных людей. С другой стороны, недостатками отмечены даже любимые ге-
рои — Никифор Фока и Иоанн Цимисхий. Отношение к Фокам вообще претерпевает измене-
ние по ходу повествования — от идеализации к критике.

Исторический герой у Льва Диакона предстает не трафаретным: портрет Иоанна Ци-

мисхия рисуется по контрасту к портрету Никифора Фоки — белолицый со светлыми волоса-
ми, рыжей бородой и голубыми глазами, он отличался от Никифора — смуглолицего, черново-
лосого и темноглазого, с густой бородой. Портрет становится средством психологической ха-
рактеристики: статность Никифора противопоставлена низкорослости Цимисхия. Помимо опи-
сания физической силы последнего, его воинских доблестей, большое место уделено и его
гражданским мероприятиям — заботам о больных, облегчению фискального гнета в Армении,

Hunger H. Op. cit. Bd. I. S. 370.

Συκούτρης ’Ι. Λέοντος τοΰ Διακόνου α;’νέκδοτον ε;’γκώμιον ει;’ς Βασίλειον το;`ν Β′//ΕΕΒΣ,1933, т. 10.

Иванов С. А. Полемическая направленность «Истории» Льва Диакона // ВВ. 1982. Т. 43. С. 74—80.

раздаче имуществ. Вместе с тем Цимисхий взошел на престол, убив Никифора Фоку: это об-
стоятельство оправдывается историком, однако не замалчивается. Не менее своеобразен и ярок
портрет русского {102} князя Святослава: среднего роста, с мохнатыми бровями, голубыми
глазами, плоским носом; густые усы и наголо обритая голова с одной длинной прядью волос,
серьга в одном ухе. Пусть перечисление черт не создает сложного духовного образа героя, од-
нако это не агиографические штампы дидактически-символических ликов, какие встречаются в
большинстве хроник IX—X вв. Изобразительность портретов у Льва Диакона уже далека от
нормативных схем Феофана. Однако описание внешности героя — это все еще перечень внеш-
них черт, пусть выразительных и ярких.

Традиционным мыслителем остается Лев Диакон и в трактовке основных категорий ис-

торизма — времени и пространства, хотя и здесь можно отметить некоторые новые, по сравне-
нию  с  хрониками IX в.,  акценты.  Время  у  Льва  организовано:  это  не  стихийный  поток,  фор-
мально отмечаемый внешними мерками (год, индикт), но поэтапное, в соответствии с правле-
нием  того  или  иного  василевса,  движение,  и  ход  повествования,  прерываясь  экскурсами  в
прошлое  или  предвосхищая  будущее,  все  время  возвращается  автором  к  своему  основному
руслу (Leon. Diac. 31.13; 70.3). Главной пружиной временнóго развития событий у Льва Диа-
кона является принцип изменчивости судьбы (например, взлет и падение Иосифа Вринги): не-
стабильность в «Истории» граничит с эсхатологическим трагизмом восприятия действительно-
сти, когда война, гибель, разрушения становятся средоточием мироощущения автора. В центре
внимания оказывается судьба (Тиха), известное еще в античности божество, управляющее ми-
ром  наряду  с  божественным  промыслом  (το;`  θεΐον — Leon. Diac. 72.16; 128.5; 129.9; и  το;`
κρεΐσσον — Ibid. 82.25). Но мировоззрение Льва Диакона в целом не выходит за рамки средне-
вековых категорий, как и символизм природных знамений и катастроф (землетрясений, комет,
ливней), известных и в античной историографии, оказывается у него сродни агиографическим
чудесам.  Лев  отрицает  естественные  причины  землетрясений,  которые  выдвигались  «эллин-
скими», т. е. античными, математиками.

Таким образом, роль античного «субстрата» у Льва Диакона также сложна. С одной

стороны,— тяготение к Агафию Миринейскому, античная этническая терминология, сопостав-
ления  исторических  героев  современности  с  античными  мифологическими  (Никифор  Фока
сравнивается  с  Гераклом,  Иоанн  Цимисхий — с  Тидеем),  изобилие  речей  от  имени  главных
действующих  лиц  в  подражание  Фукидиду.  С  другой  стороны,—  полемическая  апелляция  к
современности, подчеркивание авторской автопсии, средневековые принципы портретных ха-
рактеристик,  символизм  и  этическая  окрашенность  пространства  (горы  и  леса  как  символ
опасности), восхваление христианского аскетизма. Эти антиномии не случайны. Они не явля-
ются результатом механического соединения разнородных по идейной направленности источ-
ников.  У  историографов  следующего  столетия  ощущение  противоречивости  событий,  идея
первенства  человеческой личности в истории, понимание  живой притягательной силы эллин-
ского наследия станут в центр их мировоззренческих позиций. {103}

3. МИХАИЛ ПСЕЛЛ И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

«Переходной эпохой» предстает в истории византийской культуры XI в.— от периода «силь-
ной»  Македонской  династии  к  Византии  комниновского  времени.  В  атмосфере  постоянного
политического  и  морального  напряжения,  взлетов  и  падений,  внешнего  блеска  и  внутренней
нестабильности  формировалось  творчество  целой  плеяды  виднейших  византийских  историо-
графов.

Первым здесь следует назвать Михаила Пселла (1018—после 1096/97) — одного из са-

мых  выдающихся  византийских  историков,  философа,  автора  риторических  произведений,
превосходящих по объему все сочинения в этом жанре в X—XI вв., составителя естественно-
научных  и  филологических  трактатов,  полемиста  и  политика — современника  четырнадцати
императоров  и  советника  многих  из  них, увлекательного  корреспондента,  оставившего  после
себя большое и интересное эпистолярное наследие (примерно 500 писем). Им создана и «Хро-
нография», ставшая одной из вершин византийской (и средневековой в целом) историографии.

Сам Пселл оценивал свои занятия историей как нечто второстепенное и побочное, от-

давая предпочтение риторике, философии, преподавательской деятельности, политической

теории и практике, филологическим, юридическим и природоведческим штудиям, хотя именно
в историографии творческая личность писателя нашла наиболее яркое воплощение. «Хроно-
графия» — не единственное его историческое сочинение. Совсем недавно в византинистике
было обращено внимание на сохранившуюся в списке XIV в. хронику Пселла, имеющую лем-
му «Краткая история царей старшего Рима, а также младшего с опущением тех царей, которые
не совершили ничего достопамятного, начинающаяся с Ромула» (Мих. Пс. С. 232). Новооткры-
тый памятник еще ждет своего внимательного изучения, однако уже сейчас можно говорить об
общем с «Хронографией» методе Пселла, не столько излагавшего события, сколько создавав-
шего образы героев, их характеры

«Хронография» охватывает столетний период византийской истории (976—1075 гг.),

как бы продолжая «Историю» Льва Диакона и завершаясь правлением Михаила VII. Компози-
ционно и по внутренней структуре произведение распадается на две части, первая из которых,
делящаяся в свою очередь на семь разделов, оканчивается историей Исаака I Комнина, вторая,
не имеющая подобного внутреннего членения, начинается с Константина Х Дуки. Начальную
часть Пселл стал, по-видимому, писать уже осенью 1057 г., завершив где-то в 1059—1063 гг.,
над заключительной же работал в 1071—1075 гг. Рассказ о правлении Василия II (976—1025) и
Константина VIII (1025—1028) основан на письменных источниках, возможно, общих со Ски-
лицей, далее идет повествование о событиях, непосредственным участником и свидетелем ко-
торых был сам Пселл.

И не случайно образ самого автора занимает в «Хронографии», можно сказать, цен-

тральное место. Пселл создает своего рода автобио-{104}графию, вплетенную в повествование
об  исторических  событиях.  Родившись  в  Константинополе  в  семье  чиновника,  Пселл  с  пяти
лет стал посещать школу, прошел необходимый курс наук вплоть до занятий риторикой. Затем
перед Пселлом открывается путь самостоятельной ученой и литературной деятельности и го-
сударственной службы. При Михаиле V (1041—1042) он уже при дворе (императорский секре-
тарь),  а  при  Константине IX Мономахе (1042—1055) кривая  его  карьеры  резко  взметнулась
ввысь: он становится приближенным ученым — советником императора,— эту роль Пселл от-
водит  себе  в  «Хронографии»  при  описании  правления  почти  всех  последующих  василевсов.
Вскоре он уже глава философской школы. Важную роль в ученых занятиях Пселла играл свое-
образный научный кружок духовных единомышленников, группировавшийся вокруг будущего
константинопольского патриарха Константина Лихуда, в который входили ритор и поэт Иоанн
Мавропод и видный юрист и литератор Иоанн Ксифилин. Описывая перипетии своей жизни,
Пселл прежде всего подчеркивает значение своей деятельности в качестве императорского со-
ветника и философа. Ученая и государственная деятельность в этом образе сливаются воедино.
Подобный  автопортрет  историка — новое  явление  в  византийской  культуре.  Дело  не  в  том,
что, возможно, Пселл преувеличивал свою роль политического деятеля и руководителя импе-
раторов.  Важно,  что  авторское  самосознание  достигает  у  Пселла,  пожалуй,  максимальной —
для средневековых норм — высоты.

Сообразно с учеными устремлениями Пселла сформировались и особенности его исто-

ризма. Признавая, как и полагалось бы средневековому автору, определяющую в мировых со-
бытиях  роль  провидения,  божественного  предопределения,  византийский  интеллектуал  стре-
мится в самом ходе исторического повествования вскрыть причинно-следственные связи про-
исходящего, выявить внутренние, подспудные, еще не проявившиеся на поверхности течения,
которые  приведут  к  тому  или  иному  повороту  событий. «Многим  кажется,—  рассуждает
Пселл,— что окружающие нас народы только теперь впервые вдруг двинулись на нас и неожи-
данно  вторглись  в  ромейские  пределы,  но,  как  мне  представляется,  дом  рушится  уже  тогда,
когда гниют крепящие его балки. Хотя большинство людей и распознало начало зла, оно коре-
нится  в  событиях  того  времени:  из  туч,  которые  тогда  собрались,  ныне  хлынул  проливной
дождь» (Мих.  Пс.  С. 71). Пристрастие  к  естественным  причинно-следственным  критериям  в
объяснении хода истории проявляется у Пселла не столько в декларациях, сколько в структуре,
в организации материала («Возвращаясь к истокам событий, я устанавливаю причины и делаю
вывод о следствиях»).

Любарский Я. Н. Михаил Пселл. Личность и творчество: К истории византийского предгуманизма. М., 1978.

С. 175 и след.

Автор отчетливо осознает свою определяющую роль в повествовании; принцип субъ-

ективной организации материала им даже декларируется: «...я умолчал о многих значительных
событиях, не распределил материал своей истории по олимпиадам и не разделил, подобно Ис-
торику, по временам года, но без затей сообщил о самом важном и о том, что всплыло в моей
памяти, когда я писал» (Там же. С. 90). Поэтому и повествование Пселла отличает мемуарный
характер; композиционное оформление исторического материала не формально, а содержа-
тельно: эпизоды сцеплены по ассоциативной связи вокруг определенной автор-{105}ской мыс-
ли (например, болезнь Михаила IV сопоставляется с болезнью государства). В центре движе-
ния истории у византийского эрудита оказывается не столько религиозная идея, сколько лич-
ность исторического героя. Исторический процесс и личность героя в «Хронографии» разви-
ваются в единстве: так, взаимосвязаны и взаимообусловлены прогрессирующая болезнь госу-
дарства и болезнь императора Исаака I Комнина. Само движение времени сопряжено с эволю-
цией характера действующего героя.

В связи с такой универсальной функцией героя в «Хронографии» встает вопрос и о

практически впервые встречаемой в византийской историографии психологической обрисовке
образа. Человек и его поступки для Пселла не детерминированы простым набором «качеств»,
каталогом которых исчерпывается портрет у предшественников (да и не только предшествен-
ников) Пселла. Выявление скрытого в человеке — непременное условие для постижения сущ-
ности героя (например, о Михаиле V: «Этот человек скрывал, как никто другой, огонь под зо-
лой — я имею в виду дурной нрав под маской благомыслия,— питал злые намерения и жела-
ния,  пренебрегал  своими  благодетелями...  Однако  все  это  он  умел  прятать  под  притворной
маской» (Там  же.  С. 43). Отсюда—  признание  неоднозначности,  противоречивости,  постоян-
ной подвижности и изменчивости человеческого характера. «Слегка прервав течение рассказа,
остановлюсь сначала на  характере и  душе этого императора, чтобы, слушая о его поступках,
вы не удивлялись и не думали, будто совершал он их случайно и ни с того ни с сего. В жизни
этот человек был существом пестрым, с душой многообразной и непостоянной, его речь была
не в ладах с сердцем, на уме он имел одно, а на устах другое и ко многим, ему ненавистным,
обращался с дружелюбными речами и клялся торжественно, что сердечно любит их и наслаж-
дается их обществом. Часто вечером сажал он за свой стол и пил из одного кубка с теми, кого
уже наутро собирался подвергнуть жестоким наказаниям» (Там же. С. 54). Поэтому и характе-
ристики Пселла двучленны, а свойства героя непостоянны, но ограничены во времени и про-
странстве,  определены  событиями.  Таким  образом,  историографический  метод  Пселла  сфор-
мирован в синтезе исторического познания и художественного отражения действительности. В
лице Пселла историограф является и ритором, и театральным режиссером, и психологом. При
этом ему не чужд и натурализм.

Декларации Пселла неоднозначны: в них можно найти как традиционную средневеко-

вую топику, идеи нормативности, этикетности, так и индивидуальные характеристики, утвер-
ждение принципов самостоятельности творчества художника. Пселловская эстетика совмещает
христианский спиритуализм с эстетизмом, театральностью, игрой. Неоднозначен и сам харак-
тер произведений: средневековые жанровые каноны сосуществуют в творчестве Пселла с ори-
гинальными художественными открытиями. Так, «Хронография» представляет собой не столь-
ко стандартные для византийской историографической традиции той поры фактологические
описания, сколько сопоставление образов, выявление характеров вершителей и жертв истори-
ческих судеб.

Творчество Пселла не случайно связывается исследователями с понятием «предгума-

низма». Действительно, многие стороны его жизнедея-{106}тельности напоминают стиль жиз-
ни, творчества, общения, мысли гуманистов треченто и кватроченто. Различия в отношениях
Пселла со своими корреспондентами, которые определялись не официальным положением че-
ловека, а кругом его духовных запросов, заставляют нас вспомнить, что итальянские мыслите-
ли-гуманисты представляли собой также неформальную группу единомышленников (или — в
других случаях — антагонистов), объединенных прежде всего общей тягой к «трудам в досу-
ге» независимо от должностных обязанностей. Свойственный Пселлу пафос защиты науки,
знания был развит в литературном наследии эпохи Возрождения.

Отказ от аскетических принципов (ставших во многих исследованиях банальным атри-

бутом описания средневековой культуры), активность жизненной позиции — тоже черты че-

ловека новой эпохи. Само представление о времени, измеряемом у Пселла прогрессом в изуче-
нии наук или изменением отношения к ним, столь же далеко от «времени монахов», сколь и от
«времени купцов», и предвосхищает восприятие времени у итальянских гуманистов. Наконец,
утверждение византийским философом и историком индивидуального чувства и индивидуаль-
ного представления о прекрасном и дурном, принципиальная установка на свободу от стерео-
типа, несмотря на строгую этикетность в отдельных побуждениях и оценках, также далеки от
бытующего представления о косности, всеобщей «клишированности» жизни и мышления
средневековья. В центре интересов, устремлений, даже художественных принципов Пселла
стоит человек, а не отчужденные от него абстрактные нормы.

Внешне много общего с Пселлом имеет Михаил Атталиат (1030/35—1085/1100): жизнь,

проведенная в столице, судейская деятельность, принадлежность к кругам, близким ко двору,
связи с синклитом; и Пселл и Атталиат были «homines novi». Творчество Атталиата также об-
нимало  и  юридическую  литературу,  и  церковную  канонистику,  и  историографию.  Как  исто-
риографы  оба  в  основном  описывали  события,  очевидцами  которых  были  сами: «История»
Михаила Атталиата охватывает период с 1034 по 1079/80 г., обрываясь на втором году царст-
вования  Никифора III Вотаниата.  Атталиат,  как  и  Пселл,  стремится,  по  собственным  словам,
исследовать «причины» описываемых событий (Att. 8. 13—15; 103.1 sq.; 5.9 sq.; 194. 1—9; 198.
1—8); свой труд он также делит на отдельные «книги» — своеобразные «монографии» о том
или ином правителе. Однако внешние моменты сходства только сильнее подчеркивают разли-
чия в содержании их творчества, характере историзма обоих. Пселл сосредоточен на Констан-
тинополе, дворцовых интригах, переменчивости судеб правителей и подчиненных; Атталиату
интереснее внешнеполитические события на окраинах империи и за ее пределами, особенно в
восточных областях — Каппадокии, Киликии, Армении. Видимо, это не случайно, ибо с Атта-
лией  в  Малой  Азии  связан  патроним  историка.  Создавая  парадигму  идеального  императора,
каковым Атталиату видится Никифор Вотаниат, историк, в отличие от своих предшественни-
ков, большое место уделяет знатности и воинской доблести — категориям, индифферентным
для  Пселла,  но  показательным  для  развития  общественной  мысли XI в.,  связанного  с  утвер-
ждением  социальной  идеологии  военной  аристократии.  Вообще  же  воинским  вопросам —
стратегии, тактике, полководческому искусству и т. п. в «Истории» уделено много {107} вни-
мания — обстоятельство тем более интересное, что сам историк не принадлежал к воинскому
сословию и не был его идеологом.

Для социальных воззрений Атталиата характерно негативное отношение к чиновникам

фиска, к земельным конфискациям; историк прочно стоит на позициях охраны частной собст-
венности,  личного  имущества,  однако  его  воззрения  нельзя  оценивать  как  последовательную
продинатскую  программу  феодальной  знати  (что  скорее  будет  свойственно  Продолжателю
Скилицы). Вместе с тем  историк с  вниманием относится  к представителям константинополь-
ской знати, связанной с армией, а также к военной знати иноземного происхождения, хотя он
нередко  и  сдержан  в  оценках  отдельных  представителей  военной  знати,  что  особенно  ярко
проявляется при сравнении этих оценок со взглядами Никифора Вриенния. Выделяя различные
категории византийского общества, Атталиат первое место отдает синклитикам, так как пред-
почитает их «людям рынка» — горожанам и духовенству, среди которого выделяет монашест-
во  (Att. 270. 5—9). Атталиат  в  духе  традиций  византийской  историографии  с  пиететом  отно-
сится к науке, античному культурному наследию, однако в отличие от Пселла, глубоко пости-
гавшего этот мир, Атталиату более свойствен «наивный натурализм»

, проявляющийся в ин-

тересе к занятным, небывалым, неожиданным явлениям природы и животного мира. К ним он
относится не столько с суеверным страхом, свойственным Льву Диакону, сколько с любопыт-
ством наблюдателя.

Наряду с восхвалением знатности и знати Атталиат, как никто из его предшественни-

ков  и  современников,  уделяет  немалое  внимание  народным  массам,  прежде  всего  городским
слоям, которым в «Истории» отводится важная функция своего рода коллективного героя. Од-
нако  они  не  выглядят  некоей  единой  политической  силой — воззрение,  находившее  опору  в
самой  социально-экономической  реальности XI в.  Атталиат  в  целом  следует  традиционному
этикету в описании героев: их достоинства и недостатки раскрываются в изложении хроноло-

Каждан А. П. Социальные воззрения Михаила Атталиата//ЗРВИ. 1976. Кн. 17. С. 45.

гически сменяющих друг друга исторических событий, завершающихся «характеристикой» —
элогием. Историк довольно свободно пользуется общераспространенной в его время лексикой
и терминологией, хотя принципы «мимесиса» — подражания античным историографическим
канонам — обусловили его тяготение к языковому пуризму.

Другим современником Пселла был Иоанн Скилица, родившийся вскоре после 1040 г.

и умерший, вероятно, в первом десятилетии XII в. Выходец из Малой Азии, Скилица был ма-
гистром, проедром, эпархом, имел титулы куропалата и друнгария виглы. Его основное произ-
ведение «Обозрение историй» примыкает по времени к «Хронографии» Феофана, охватывая
события с 811 до 1057 г.

Разделяя подобно своим современникам историческое повествова-

ние на отдельные книги по «царствам», Скилица однако не создает серии «монографий»: чле-
нение у него условно и номинально, монарх выполняет функции своеобразного эпонима разде-
{108}ла, связь эпизодов чисто хронологическая, а не причинно-следственная. Скилица как бы
продолжает анналистическую традицию, формально не следуя ей. Отличие от современников
сказывается у хрониста и в роли, отведенной автору: и Атталиат, и Пселл, хотя и в неизмеримо
большей степени, подчеркивали свое участие в исторических событиях; Скилица же как герой
сочинения, напротив, отсутствует в рассказе, но зато он подробно говорит о своих источниках,
прежде всего Георгии Синкелле и Феофане.

Перечисляя историков предшествующих периодов, Скилица упрекает их за необъек-

тивность или ограниченность в изложении материала. Из этой «источниковедческой» критики
вытекают собственные авторские задачи — составить обзорную историю, свободную от на-
слоений «комментаторов», противоречивых суждений. Она преследовала при этом дидактиче-
скую цель — создание руководства по историографии. Действительно, Скилица воспользовал-
ся различными источниками для описания разных исторических периодов. Видимо, изменени-
ем состава источников объясняется и изменение отношения к клиру по ходу повествования
Скилицы: если в рассказе о событиях конца Х в. историку свойственны процерковные воззре-
ния

, то после пассажей о Василии II или Романе III наблюдается уже антиклерикальная на-

правленность оценок в «Обозрении истории».

В ряде рукописей хроника Скилицы доведена до 1079 г. Эту часть (возможно, изна-

чально  доходившую  до  царствования  Алексея I Комнина)  принято  называть  хроникой  Про-
должателя  Скилицы.  Она  представляет  собой  парафразу  соответствующего  хронологически
повествования  в  «Истории»  Атталиата  (с  использованием  также  и  «Хронографии»  Пселла)  и
была завершена, видимо, после 1101 г. Не исключено, что ее составил сам же Иоанн Скилица
(или эпитоматор этой части)

. Однако сочинения Атталиата и Продолжателя Скилицы отме-

чены и некоторыми различиями. Продолжатель восхваляет монашество, в чем Атталиат более
сдержан; эпитоматор, напротив, далек от восторга перед светской образованностью (прямая
противоположность Пселлу!), чего, пусть в форме общих мест, не лишен Атталиат.

Хроника Иоанна Скилицы пользовалась популярностью как у его современников, так и

у  последующего  поколения  византийских  историков:  об  этом  свидетельствует  и  большое  ко-
личество  списков  сочинения,  и  использование  его  в  хрониках  компиляторов XII в.—  Иоанна
Зонары, Константина Манасси, Михаила Глики, и существование, видимо, некогда народноя-
зычной  парафразы  произведения,  дошедшей  в  виде  эксцерпта  в  одном  из  списков XVII в.
(Paris, Suppl. gr. 467).

Другим свидетельством авторитета Скилицы среди современников и последователей

является всемирная хроника, названная, как и у Скилицы, «Обозрением историй» и составлен-
ная на рубеже XI—XII вв. известным лишь по этому сочинению Георгием Кедрином. Его ком-
пиляция, охватывающая исторический материал от сотворения мира до правления Исаака
Комнина (1057 г.), представляет собой соединение соответствующих частей различных извест-
ных хроник. Основываясь в начальной {109} части на хрониках Псевдо-Симеона, Феофана, а
также Гергия Монаха, Кедрин, начиная с событий 811 г., почти дословно воспроизводит текст

Скилицей составлено еще адресованное Алексею I Комнину юридическое сочинение по брачному праву:

Zepi J. et Р. Jus graeco-romanum. Aahen, 1962. Т. 1. Р. 319—321.

Каждан А. П. Социальные воззрения... С. 41—42.

Hunger H. Op. cit. Bd. 1. S. 392.

Скилицы. Впрочем, современниками сочинение Кедрина обойдено вниманием не было: к нему
обращался при составлении своей компиляции в XII в. Михаил Глика.

Однако ведущей тенденцией рассматриваемой переходной эпохи было постепенное

угасание жанра монументальной всемирно-исторической хроники и становление мемуарных,
личностно окрашенных произведений с творческим утверждением основных принципов сред-
невекового историзма.

4. ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРОЗА ЭПОХИ КОМНИНОВ

В период правления династии Комнинов Византия вновь пережила подъем культуры, образо-
вания, искусства и литературы. Возрождается живой, глубокий интерес к античному наследию,
отличный от  систематизаторско-энциклопедического  описания  памятников  древности  во  вре-
мена  Фотия  и  Константина  Багрянородного;  теперь  языковой  и  образный  классицизм  стано-
вится нормой литературного творчества, языческая античность и христианское средневековье
соединяются в мозаике  литературных образов, речевых оборотов, сюжетных аллюзий, стихо-
вых пентонов, цитат. Это не мешает развитию и народноязычной литературы: именно в XII в.,
часто в той же среде пуристов, создаются литературные памятники на народном разговорном
языке (см. ниже. Гл. 5).

В этот период очагами образованности становятся как крупные центры науки и образо-

вания, например патриаршая школа или школа при церкви Св. Апостола в Константинополе,
так и своеобразные литературно-философские кружки, получившие в этот период распростра-
нение и объединявшие крупнейших византийских историков, философов, литераторов. Хоро-
шо известны кружки Анны Комниной и севастократориссы Ирины Дукены, где свобода обще-
ния, тематика бесед-дискуссий, характер личных отношений собеседников во многом напоми-
нает форму общения итальянских гуманистов эпохи Возрождения.

Видным произведением этой эпохи считается исторический труд активного участника

политической жизни Византии конца XI — начала XII в. Никифора Вриенния (около 1080 —
около 1138). Выходец из аристократической семьи Вриенниев, игравшей начиная с середины
XI в. активную роль в политической жизни Византии, внук (или сын?) узурпатора Никифора
Вриенния  старшего,  муж  багрянородной  принцессы  Анны  Комниной,  побуждаемый  ею  и  ее
матерью — Ириной Дукеной к захвату трона после смерти тестя (императора Алексея I Ком-
нина) в обход наследника — Иоанна II, он предпочел остаться в стороне от этой авантюры и
описал  события  одного десятилетия  (с 1070 по 1079), назвав  свой  труд «Историческим мате-
риалом». Вриенний не претендует на составление какого бы то ни было монументального ис-
ториографического опуса; говоря о задаче написать историю правления Алексея Комнина, он
подчеркивает: «Я  же  взялся  за  это  описание  из  желания  лишь  положить  начало  для  тех,  кто
захочет описать его деяния. Поэтому пусть сочинение мое будет только материалом для исто-
рического  повествования» (Bry. 73.8—11). Его  исторические  записки  были  окончены, {110}
видимо, уже при Иоанне II Комнине, т. е. после 1118 г.; имеющийся текст был опубликован по
единственной известной, но ныне утраченной рукописи.

В центре интересов историка-аристократа — судьба выдвинувшихся в тот период на

исторической арене и связанных между собой родов — Комнинов, Дук, Вриенниев. Сами ис-
торические записки, судя по словам автора, составлены по побуждению Ирины Дукены, меч-
тавшей  оставить  литературный  памятник  своему  мужу — императору  Алексею I Комнину.
Рассказ о деде Алексея — Мануиле Комнине, о правлении Исаака I Комнина и Константина Х
Дуки  оказывается  своего  рода  предысторией  к  семейной  хронике  Комнинов—Дук—
Вриенниев. Тенденциозность, связанная с основной стержневой линией произведения, сказы-
вается  в  переработке  историком  материала,  почерпнутого  из  сочинений  Пселла,  Скилицы  и
Атталиата.  Значительное  место  в  известиях  Вриенния  занимают  семейные  предания,  устные
рассказы очевидцев, собственные воспоминания и наблюдения.

Особенностью структуры исторических записок является их построение не столько по

хронологическому (временная последовательность событий не всегда выдержана четко),
сколько по географо-топографическому принципу: сначала действие разворачивается на вос-
токе империи, затем повествование переносится на запад, наконец, возвращается в Анатолию.
Подобный принцип охвата материала связан с преобладанием истории военных походов, опи-

содержание .. 7 8 9 10 ..