содержание .. 5 6 7 8 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 7

неустанных забот и трудов «на благо империи», а также готовности творить справедливость,
проявлять человеколюбие, защищать бедных

. При этом император в одной из новелл откро-

венно указал на социальные причины своей «заботы» о бедных: злоупотребления властью со
стороны динатов, писал он, увеличивают бедствия бедных и влекут за собой их восстания (PG.
Т. 107, Col. 680 D, 684C, 688A—C, 689C, 845C, 848D, 876 etc.).

Представления Льва VI о своей державе нашли ясное отражение в его военном трактате

— «Тактика». Империя изображается им как идеально организованное общество, воплощенное
единство христианского благочестия и основанной на справедливости императорской власти.
Василевс — «отец  подданных»,  награждающий  преданных  и  праведных  и  карающий  винов-
ных. В число начальствующих, исполнителей его воли он назначает лиц «благородных» — но
не  по  происхождению,  а  по  их  собственным  делам,  обладающих  разумом,  мужеством,  спра-
ведливостью и скромностью (т. е. подражающих в этом василевсу, как он сам, в свою очередь,
подражает богу) и доказавших свою праведность и преданность императору и отечеству. Тема
патриотизма  и  пропаганда  патриотических  идей — одна  из  главных  тем  «Тактики».  Лев VI
призывает стратигов неустанно внушать воинам мысль о величии империи, о счастье для них
как «воинов Христа» пролить кровь за родину и веру, за память павших, за братьев, томящихся
под игом неверных. Ромеи — угодный богу, избранный народ, призванный либо привести «к
богу» (цивилизовать)  язычников  и  иноверцев,  либо  отогнать  их  от  границ  империи.  Война  с
ними — священный долг ромеев, исполнять который они идут, молясь перед битвой о проще-
нии грехов и испрашивая у бога победу

. {75} Таким образом, возникшие и укрепившиеся в

VII—VIII вв., в особенности в эпоху иконоборчества, политические идеи получили у Льва VI
дальнейшее развитие. Он обращался не просто к армии, к воинам, а к вооруженному народу,
своим подданным и согражданам, проводя мысль об исконном единстве интересов государст-
ва, веры, василевса и избранного богом народа («ромеев»). Вместе с тем во внешнеполитиче-
ском плане система взглядов Льва VI — это программа наступления на окружающие империю
народы, апология защиты «законных» прав империи и их восстановления на путях «священной
войны», идея которой окрепла, несомненно, как ответ «ромеев» на «священную войну» против
них мусульманского мира.

Постепенно, однако, военная опасность со стороны арабов слабела. Центр тяжести

внешнеполитической  активности  империи  перемещался  в  Европу,  на  Балканы  и  в  Западное
Средиземноморье. Здесь ситуация была не столь однозначной: помимо врагов-мусульман (си-
цилийских и африканских арабов), империи противостояли единоверные болгары, принявшие
христианство от самой Византии и официально признанные ромеями в качестве своих духов-
ных  (младших) «родственников».  Справедливость  войны  с  ними,  пролития  «христианской
крови» требовала убедительного идеологического оправдания. И это оправдание было найде-
но: идеи Льва VI были развиты патриархом Николаем Мистиком в эпоху войн Византии с Бол-
гарией в конце IX — первой четверти Х в. (после смерти Льва VI в 912 г. и Александра, его
брата, в 913 г. Николай стал одним из главных регентов при малолетнем наследнике Льва Кон-
стантине VII Багрянородном). Мысль Мистика, неоднократно высказанная им в письмах к бол-
гарскому  государю Симеону, состояла  в том, что  «западные» (т. е. прежде  всего  балканские)
земли  принадлежат  «державе ромеев», что болгары узурпировали их, вопреки закону и спра-
ведливости временно отняли у империи; ныне же Симеон осмелился на еще более неслыхан-
ную дерзость — он поднял руку на божьего избранника и на божье царство, а поэтому он —
тиран и бунтовщик, который заслуживает самой суровой кары и может быть уничтожен, хотя и
является  единоверцем;  патриарх  много  писал  при  этом  о  благах  мира,  о  необходимости  пре-
кращения «братоубийственной войны», однако самый этот мир он мыслил как такое состояние

По этой проблеме см.: Вернадский Г. В. Византийские учения о власти царя и патриарха//Recueil ďétudes

dédiées à la mémoire de N. Р. Kondakov. Pr.. 1926; Ahrweiler H. ĽIdéologie... P. 33—34, 44, 116; Каждан А. П. Соци-
альный состав господствующего класса Византии XI—XII вв. М., 1974. С. 30 и след.; Г. Г. Идея верхов-
ной государственной власти. С. 52—53; Чичуров И. С. «Хронография» Феофана (IX в.) и ранневизантийская исто-
риографическая традиция (IV—VIII вв.). М., 1976: Он же. Теория...

Кучма В. В. Методы морально-политического воздействия на византийское войско по «Тактике» Льва//АДСВ.

1965. Вып. 3. С. 101—118; Он же. Командный состав и рядовые стратиоты в фемном войске Византии в конце IX—
Х вв. ВО. 1971. С. 86—97; Он же. «Тактика» Льва как исторический источник//ВВ. 1972. Т. 33. С. 75—87; Он же.
Античные традиции в развитии политической мысли ранней Византии: Автореф. дис. ... д-ра ист. наук. М., 1981.

отношений империи и Болгарии, при котором верховенство и приоритет власти василевса не
понесут ущерба (PG. Т. 111. Col. 48, 176).

Несомненно, вершиной официальной политической мысли в империи в Х в. является

система воззрений, изложенная Константином VII Багрянородным  в  своих  трудах  (или  напи-
санных под его редакцией). Это не только политическая доктрина и учение об императорской
власти — это также теория нравственных ценностей верноподданного византийца того време-
ни и катехизис его поведения. Из всех приписанных этому василевсу историографической тра-
дицией сочинений наиболее содержательным с указанной точки зрения является труд «О наро-
дах» (или  «Об  управлении  империей»).  Отметим  ниже,  однако,  лишь  то  новое,  что  отличает
воззрения Константина от изложенных выше взглядов его отца. В целом, как нам представля-
ется,  у  Константина  более  ясно  и  развернуто  трактуются  вопросы  о  происхождении  импера-
торской власти, о долге василевса и о месте империи в современном автору мире. Как и {76}
отец, не раз отчаявшийся в своих надеждах и сверх чаяния обретший высшую власть, Констан-
тин тем не менее утверждает тезис о наследственности власти в своем роду уже как порядок,
санкционированный  богом.  Конечно,  бог  «возводит  на  трон  василевсов  и  вручает  им  власть
надо всем», он же источник и самих добродетелей (совершенств) человека, но истинно достоин
власти тот, кто происходит из царского рода и с детства воспитан в царском дворце. Даже са-
мого наследника Константина — Романа — сам бог «исторг из материнского чрева» и предна-
значил царствовать, вручив власть «как лучшему из всех». Под защитой десницы бога импера-
тор  правит  «ради  истины», «в  согласии  с  законом  и  справедливостью», «как  раб  и  слуга  бо-
жий»,  имеющий  «страх  божий»,  который  гарантирует  от  совершения  недостойных  дел.  Если
же  василевс  забудет  «страх  божий»,  он  неизбежно  впадет  в  грехи,  превратится  в  деспота,  не
будет держаться установленных отцами обычаев — по проискам дьявола, совершит недостой-
ное и противное «божьим заповедям», станет ненавистным народу, синклиту и церкви, будет
недостоин называться христианином, лишен своего поста, подвергнут анафеме, и, в конце кон-
цов, убит как «общий враг» любым ромеем из «повелевающих» или «подчиненных».

Священный долг василевса — забота о всеобщем благе. Для этого, помимо названного

выше,  ему  более,  чем  любому  другому  в  его  царстве,  необходимо  знание,  чтобы  достойно
«править и руководить мировым кораблем», ибо невежество (как и небрежение и неопытность
василевсов) — причина многих бедствий и потерь империи, «умаления» и упадка ее дел. Неуч
не  имеет  перед  глазами  образцов  для  подражания,  творит  неподобающее,  отменяет  хорошо
установленное  его  предшественниками,  обнаруживает  неподготовленность  и  неспособность
противодействовать внезапной смене обстоятельств, вводит новшества. «Добру не ученый», не
изучивший  с  детства  ромейских  порядков  и  того,  как  они  сложились,  не  достигает  успехов,
знающий же василевс будет более желанным для своих подданных, почитаемым как мудрый
среди разумных и разумный среди мудрых. Нельзя ни на мгновение забывать, что император
среди своих приближенных — как «Христос среди апостолов» (De cer. I. Р. 638). В особенно-
сти, если он — «порфирородный», т. е. царственный ребенок с рождения.

Оговоримся вкратце, что убежденность, с которой Константин излагает теорию леги-

тимности наследственной власти (ею — этой идеей — пронизано и написанное им жизнеопи-
сание его деда Василия I, предназначенное для широких кругов подданных, а не только для
сына-наследника, как труд «Об управлении империей»)

, не избавляет его от сознания необ-

ходимости жестокой борьбы за утверждение этой теории на практике. В этой связи заслужива-
ли  бы  рассмотрения  вопросы  о  взглядах  ученых  византийцев  на  такие  институты  имперской
государственности,  как  обряд  коронования,  церемония  признания  императора  народом,  вой-
ском  и  синклитом,  соправительство  детей  и  соправительство  опекунов,  роль  временщиков-
паракимоменов и др., о чем, к сожалению, здесь сказать невозможно. {77}

Что касается места империи среди прочих стран и народов, то доктрина Константина

является выражением крайнего имперского эгоизма и сознания непререкаемого превосходства
всего «ромейского» над всем чужеземным. Представляется справедливой мысль Э. Арвейлер,
что амбиции и претензии Константина находили себе ограничение лишь в физическом, воору-
женном отпоре, который они встречали у соседних народов, что Константин, возрождая уни-

Об этом см.: Лихачева В. Д., Любарский Я. Н. Памятники искусства в «Жизнеописании Василия» Константина

Багрянородного//ВВ. 1981. Т. 42. С. 171—172.

версалистскую греко-римскую идею о праве «избранного народа» повелевать ойкуменой, вы-
ступает в роли sui generis апологета «ромейского расизма»

. Любопытно при этом, что едино-

мыслие и твердый порядок внутри империи Константин связывает с единоязычием, т. е. куль-
тура империи представляется ему прежде всего как грекоязычная — мысль, как будто ранее в
столь ясной форме не высказывавшаяся. «Ромейское устроение» он рассматривает как естест-
венное, божье, а потому — идеальное. Сам бог хранит империю, а ее столица находится под
особым покровительством богородицы. Империя не ведает раздробления власти, а потому не
знает  и  внутренних  раздоров  и  кровавой  анархии.  Невежественным  и  презренным  варварам
можно откровенно лгать, утверждая, что и сами инсигнии власти (короны и мантии), и грече-
ский  огонь  непосредственно  переданы  Константину  богом  через  ангела,  что  этот  император
решительно запретил вступать в родство с представителями правящих домов других стран (не-
христианских  и  христианских),  сделав  исключение  лишь  для  франков  как  происходящих  из
одного с ним рода. Преклонение и покорность иноплеменников перед империей изображаются
Константином  как  норма  в  международных  отношениях:  заключивший  с  нею  мир  обретает
безопасность  и  может  не  страшиться;  все  варварские  народы,  когда-либо  получившие  землю
для  поселения  (так  же  трактуются  и  те,  кто  поселился  самовольно),  платившие  империи
«пакт», а тем более — все те, кто принял от империи крещение («был цивилизован»), обязаны
ей повиноваться, быть ее «рабами».

Внешнеполитическая доктрина Константина VII послужила в качестве идеологическо-

го обоснования того наступления, в которое вскоре после смерти императора перешла империя
и  на  востоке,  и  на  западе.  Едва  за 10—12 лет  были  возвращены  Крит,  Месопотамия,  Сирия,
Северная Палестина, захвачена значительная часть Болгарии. Вторжения германского короля в
Италию, а затем (в 962 г.) коронация Оттона I в Риме папой в качестве императора «Римской
империи»  возродили  острые  споры  между  Византией  и  Западом  за  гегемонию  в  Европе,  за
право на «римское наследство». Сущность этих споров изложил Лиутпранд, епископ Кремоны,
бывший послом Оттона I к Никифору II Фоке в 968 г. и прибывший в Константинополь с пред-
ложением  брака  между  сыном  Оттона  Оттоном II и  одной  из  византийских  принцесс.  Ники-
фор II отказал примерно  из тех же (официально) соображений, из которых исходил Констан-
тин, не говоря уже о его неостывшем гневе в связи с коронацией Оттона I. Насколько можно
судить  по  описанию  Лиутпранда,  Никифор II и  его  приближенные  вновь  проводили  идею
«благородства» власти и самой империи как достояния лишь василевса {78} Константинополя,
так как Константин Великий перевел туда не только столицу, но и самих «благородных рим-
лян», воинов и сенаторов (перенес, как говорил Константин VII, самую власть, т. е. империю),
оставив в Риме за ненадобностью лишь рабов, незаконнорожденных и людей низкого состоя-
ния  (Liut. S. 167, 260—273). Средневековый  принцип  «благородства  крови» как  врожденного
преимущества при получении и употреблении власти постепенно пробивал себе дорогу и в Ви-
зантии, где долгое время господствовал принцип личных заслуг, определивший такое явление
в высших слоях общества, как «вертикальную социальную подвижность»

Вплоть до конца царствования Василия II Болгаробойцы византийская политическая

теория власти, сравнительно с временем Константина VII, не претерпела существенных изме-
нений, в особенности — в ее внешнеполитическом аспекте. Более того: именно Василий II был
наиболее  последовательным  ревнителем  и  проводником  на  деле  той  политической  позиции
универсализма  и  законности  прав  империи  на  господство  в  христианской  ойкумене,  которая
была  обоснована  Константином  Багрянородным.  Завершив  завоевание  и  подчинение  славян-
ских земель на Балканах, расширив владения империи на Востоке, Болгаробойца намеревался
перенести военные действия в Европу (в Италию), но не успел этого сделать. Но и во внутрен-
ней политике этот император проявил себя, по нашему мнению, как приверженец традицион-
ной политики. Устранив в 985 г. временщика паракимомена Василия Нофа, Василий II открыто
признался, что начиная с 976 г. фактически не имел власти, что все, чего хотел временщик, он
творил  произвольно  именем  василевса,  и  Василий II отменил  действия  всех  хрисовулов,  вы-

Ahrweiler H. ĽIdéologie... Р. 35—36; Eadem. Un discours inédit de Constantin VII Porphyrogénète // TM. 1967. Т. 2.

Р. 393 et suiv.

Г. Г. Византийское общество и государство в X—XI вв.: Проблемы истории одного столетия, 976—

1081 гг. М., 1977. С. 162—175. См. также указанную здесь литературу.

данных  до 985 г.,  законными  из  них  признавались  лишь  заново  утвержденные  василевсом
(Scyl. Р. 314; Jus. III. Р. 315—316). Столь разительное расхождение теории и практики засвиде-
тельствовано самим Василием II еще раз. Если до 985 г. император был еще молод и доверчив
и своеволие Нофа легко объяснимо, то обстановка была совершенно иной в 996 г.: власть гроз-
ного  императора  окрепла,  мятежники  были  разгромлены,  внешнеполитические  успехи  нарас-
тали, а Василий II тем не менее снова пишет в своей новелле о произволе магнатов и офици-
альных властей на местах (Jus. III. Р. 310—314). Василий II обвинял своих чиновников в нару-
шении законности, они, по-видимому, видели его вину в том же: младший современник импе-
ратора Михаил Пселл писал, что Василий II поступал деспотично и самовольно, не по писаным
законам  (Mich. Ps. I. Р. 19). И  это  было  серьезное  обвинение — вскоре  оно  станет  одним  из
важнейших политических аргументов в борьбе за престол.

Концепцию Константина VII о восстановлении «прав» империи на господство над на-

родами, некогда подвластными Римской державе, воспринял уже Никифор II Фока, заявивший
Лиутпранду: «Владычество  на  морях — мое».  Иоанн I Цимисхий  в 971 г.  подчинил  Северо-
Восточную Болгарию, населенную христианами (правда, это господство рухнуло в 976 г.). Но
наиболее упорно, как упоминалось, проводил в жизнь эту {79} теорию Василий II. Подчиняя
Болгарию, он демонстрировал и невиданную жестокость и неожиданное милосердие и снисхо-
дительность. Император исходил при этом из имперского, освященного церковью тезиса: жес-
токость необходима и оправданна в отношении бунтовщиков (так и смотрел Василий II на бол-
гар),  а  милость — естественна  в  отношении  покорившихся,  ставших  его  подданными.  Само-
стоятельное («идиоритмное», как говорил Константин VII) существование Болгарии противо-
речило «нормальному» положению дел, и вот теперь, заявлял Василий II, «не без крови, не без
трудов и пота, а благодаря многолетнему терпению и с божьей помощью эта страна дарована
нам  от  бога,  чья  благость  сопутствовала  нам,  дабы  соединить  под  одним  ярмом  разделен-
ное»

. Не успевая продолжить выполнение этой программы, василевс не пренебрегал ее

идейным предварительным обоснованием: даже выдав всего лишь сестру (отнюдь не родст-
венную правящему дому) Романа Аргира (будущего Романа III) за венецианского дожа, Васи-
лий II объявил население Венеции себе подвластным («народ, таким образом подчиненный»
(Scyl. Р. 343)).

Но уже при Василии II структура власти перестала отвечать новым общественным от-

ношениям,  и  это  противоречие  не  находило  решения:  государственный  аппарат,  подвергав-
шийся  лишь незначительным преобразованиям,  был  поражен  коррупцией, служил  скорее  ин-
тересам всесильной бюрократии, чем государства. Внутренний кризис выразился в ожесточен-
ной борьбе за власть между гражданской знатью и военной аристократией. Она началась еще
при Василии II и не утихала в течение столетия. XI век стал столетием переворотов. На пре-
столе сменилось 14 императоров. Такого не бывало в Византии ни до, ни после: даже в кризис-
ном VII в. трон занимали 10 государей. Разразилась «аномалия», как говорил историк Михаил
Атталиат, очевидная для всех. Проблема власти стала одним из самых острых вопросов жизни
общества. Ее обсуждали всюду в поисках причин катастрофы и выхода из нее. Положение усу-
гублялось жестокими поражениями от внешних врагов, опрокидывающими уже ставшие при-
вычными  в X—начале XI в.  представления  о  превосходстве  и  «богоизбранности»  империи,
столь наглядно, казалось бы, подкрепленные победоносными императорами — Никифором II
Фокой, Иоанном I Цимисхием и Василием II Болгаробойцей.

Соперничество двух главных политических сил в империи породило разнообразие (не-

бывалое для общественной мысли Византии более ранней эпохи) политических идей, также
остро противопоставленных друг другу. Разумеется, корни этих противоречий уходят в более
ранний период, но борьба за власть в XI в. обнажила глубину разногласий, заставила их четко
сформулировать.

Прежде всего изменилась трактовка сущности императорской власти и представления о

роли самого самодержца. Резко возросло внимание к самой личности василевса. Он — «пома-
занник божий», он — сам закон, но он также человек, и как таковой несовершенен. Его образ в
глазах современников все более «раздваивался» на идеал, который воплощает в себе высшие
добродетели и неограничен в своем волеизъявлении, и на конкретную личность, которая либо

Иванов Й. Български старини из Македония. С., 1970. С. 556.

соответствует идеалу и потому за-{80}служивает обожествления и преклонения, либо  ему не
соответствует  и  поэтому  неспособна  достойно  исполнять  возложенную  на  нее  миссию.  Уже
митрополит  Никеи  Феодор  писал  Константину VII, что  закон  выше,  чем  воля  василевса,  что
василевс, не восстанавливающий справедливость, есть тиран (Ер. byz. Р. 273). Изъяны в добро-
детелях, хотя и по-разному толкуемых враждующими группировками, в нравственном облике
императора, в его поведении даже в быту использовались оппозицией для диффамации венце-
носца  как  недостойного  власти.  Василевс,  писал  Кекавмен,— «земной  бог»,  но,  если  он  не
стремится к совершенству, забывает «страх божий», нарушая обязательные и для него нормы
нравственности, он вызывает ненависть и способен «погубить и разорить царство ромеев» (Ке-
кавм.  Введение.  С. 65—74). Совершивший  «смертный  грех»,  т.  е.  умертвивший  Романа III,
Михаил IV должен  был,  по  мнению  Скилицы,  не  обелять  себя  перед  богом  благочестивыми
дарениями церкви за счет государственной казны, а оставить трон (Scyl Р. 397—398). Цель им-
ператора — общее благо, заявлял Атталиат, каков государь — таковы и подданные, недостой-
ный государь не угоден богу, и мятеж против него законен: бог возвел на престол Никифора III
Вотаниата, избрав его орудием против Михаила VII Дуки, который и сам, и его потомки были
лишены власти «за предательство интересов ромеев» (Att. Р. 52—53, 197, 275, 280 etc.).

Пселл в своих рассуждениях особенно последовательно возрождает идею о посте главы

государства  как  магистрате,  должности,  служении  государственному  благу,  для  чего  необхо-
димы и ученость, и знание законов, и помощь компетентных приближенных, и «узда» (такой,
по Пселлу, должна быть роль синклита), так как василевсы — не только люди, но люди с особо
неустойчивой психикой (уж слишком много треволнений обрушивается на них), а потому не-
редко  неоправданно  жестоки,  безрассудны,  растерянны,  расточительны  либо  жалки  в  своих
низких  страстях  (Кекавм.  Введение.  С. 78—83). Философ  осмелился  даже  на  сопоставление
монархии и демократии как классических образцов управления государством и на вывод о не-
сомненных преимуществах демократии; но, поскольку демократия ныне невозможна, заявляет
Пселл, следует всемерно крепить монархию, направляя деятельность государя в должную сто-
рону (Mich. Ps. I. Р. 59, 98—102, 110, 117; II. Р. 35, 73, 84, 122). О демократии и аристократии
размышлял  и  Атталиат,  безусловно,  в  отличие  от  Пселла,  осудивший  демократию  как  «раз-
дробление власти среди многих» — источник беспорядка и смятения (Att. Р. 53).

От автора к автору, вслед за успехами и упрочением позиций военной аристократии

менялось и представление о главных добродетелях государя. Помимо благочестия, все больше
восторга вызывают два качества монарха: щедрость и мужество, причем мужество личное, в
бою, не только талант полководца, но искусство владения оружием, крепость и ловкость тела.
Образ государя обретал черты средневекового рыцаря.

По-прежнему не отвергалось «благородство, обретаемое в делах», в силу личных ка-

честв, но одновременно все более отчетливо звучала нота восхваления «знатного рода», благо-
родства по рождению, по крови, которое является залогом благородных дел, ибо наследуется
детьми. Мысль о благородстве как монопольной добродетели знати развивалась еще до кре-
стовых походов (т. е. отнюдь не под западным влиянием) {81} в среде именно военной аристо-
кратии. Широкое хождение в Малой Азии она получила, по-видимому, уже в начале XI в.;
именно она, по нашему мнению, а не идея демократизма рядовых воинов, как иногда полагают,
пронизывает и героический эпос о Дигенисе Акрите: во встрече с императором герой проявля-
ет себя не просто как дерзкий и смелый воин, а как равный в обращении к «первому среди рав-
ных».

Аристократизация господствующего класса находила исподволь проявление во всех

сферах  жизни,  обретала  характер  социальной  психологии  верхов,  вела  к  изживанию  «верти-
кальной  социальной  подвижности»,  обретала  значение  идейного  постулата  и  закреплялась  в
политической доктрине. С середины Х в. ушел в прошлое обычай «выбора невест» для наслед-
ника, с середины XI в. ни один выходец из низов уже не посягал на императорский трон — не-
знатный уже не мог стать центром сплочения сил оппозиции. Законовед Евстафий Ромей зая-
вил о недопустимости  выдачи  замуж дочери чиновного  лица  за  познавшего  некогда рабскую
участь, «ибо тогда была бы оскорблена знатность» (Jus. I. Р. 236). Уже Иоанн I сформировал
корпус привилегированных воинов — отряд «бессмертных», а при Алексее I Комнине он стал
комплектоваться исключительно из «архонтопулов» — детей погибших знатных военных. Ат-
талиат потратил немало сил и выдумки, чтобы возвести генеалогию Никифора III Вотаниата к

роду Фок, а от них — к Константину Великому. Видный военный Константин Дука воспринял
как  оскорбление  воцарение  происходящего  из  менял  Михаила IV, «трехгрошового  мужика»
(Scyl.  Р. 393). Оформлялись  сословия,  переставшие  допускать  в  свою  среду  «чужаков».  Для
судеб  императорской  власти  это  имело  двоякое  значение:  с  одной  стороны,  правящая  элита,
сравнительно  однородная  теперь  по  своей  социальной  структуре,  гарантировала  сохранение
власти за своим избранником и передачу этой власти по наследству, с другой стороны, эта со-
словная  группировка,  овладевшая  (в  лице  своего  представителя)  троном,  более  жестоко,  чем
это было возможно раньше, стесняла инициативу василевса, направляла  его политику только
по  угодному  ей  руслу.  Более  богатый  опыт  в  этом  приобрела  сначала  чиновная  бюрократия
(она посадила на трон Михаила VI Стратиотика не потому, что он обладал талантами, пишет
Атталиат,  а  потому,  что  был  ей  во  всем  послушен.—  Att.  Р. 52). Еще  более  последовательно
проводила этот курс победившая в 1081 г. военная аристократия.

Церковь составляла часть структуры власти и сколь ни стремилась сохранить и даже

увеличить свою независимость как самостоятельной сплоченной корпорации, должна была не-
избежно  склоняться  на  сторону  той  группировки  господствующего  класса,  которая  на  дли-
тельное время захватывала власть. Ход политического развития Византии обусловливал упро-
чение союза государства и церкви при все более возрастающем преобладании светской власти.
Василевсы сделали ответственным духовенство за сохранение социального спокойствия в им-
перии. Константин VIII ослепил епископа Навпакта, население которого восстало против нало-
гового гнета (Scyl. Р. 372). Во время кризиса центральной власти, во второй трети XI в., цер-
ковь пыталась упрочить  свои позиции: амбиции  патриарха  Михаила  Кирулария, несомненно,
ускорили  официальный  разрыв  с  западноримской  церковью  в 1054 г.  Крупную  роль  сыграл
этот патриарх и при переменах на троне в 1057 и 1059 гг. {82} Ему приписывают слова в адрес
Исаака I Комнина  «Я тебя создал, печка, я  тебя  и  разрушу»

. Однако с конца XI в. церковь

была, как правило, послушным исполнителем воли светского главы государства. Недаром от
эпохи Комнинов вплоть до XIII в. патриарший трон не занимал ни один крупный политиче-
ский и общественный деятель.

Файл byz83g.jpg

Император Иоанн Комнин и его сын Алексей.
1118—1143. Миниатюра из рукописи.
Рим. Ватиканская библиотека, гр. Урбино 2.

В общественной атмосфере империи еще до воцарения Комнинов все более отчетли-

вый  характер  приобретала  идея  этнокультурного  единства  греческих  подданных  императора,
получившая  постепенно  политический  оттенок.  Возникшее  в  недрах  церкви,  распространяв-
шееся ею в пейоративном смысле с 1054 г. среди прихожан и широко утвердившееся в эпоху
крестовых походов понятие «латинянин» как представитель западноримской, «ущербной» вет-
ви христианства, религии чужого языка предполагало принадлежность подданных империи  к
«истинной»,  православной  и  именно — грекоязычной  церкви. Под  термином «ромей» теперь
понимали чаще всего «грека». В связи с этим и определения «эллин» и «эллинский» утрачива-
ли уничижительный, присущий им ранее смысл («язычник» и «языческий»)

. Характерно, что

с конца X в. на престол империи не всходил ни один император не греческого или смешанного
этнического происхождения. Владеть рабом-греком в XI в. было запрещено законом, рабом-
болгарином — можно (хотя и он был подданным императора ромеев). Гражданам империи —
армянам сами императоры свидетельствовали недоверие в своих {83} новеллах. Сами ромеи
стали различать, кто из них грек, а кто им не является, и при случае притесняли «иноплемен-
ников», даже монахов-грузин Ивирского монастыря. В ответ грузины Бачковского монастыря
закрепили уставом запрет допускать в состав братии ромеев-греков. Стремились избавиться от
господства «ромеев» и болгары, и сербы, и грузины. Этнический фактор становился осознан-

Τσολάκη Ευ;’. Θ. ‛Η Συνέχεια τη;˜ς χρονογραφίας τοΰ ’Ιωάννου Σκυλίτση. Θεσσαλονίκη, 1968. Σ. 104—105.

Podskalsky D. Byzantinische Reichsideologie. Die Periodisierung der Woltgeschichte in den vier Grossreichen und

dem Tausendjährigen Friedensreiche. Eine motivgeschichtliche Untersuchung. München, 1972; Ahrweiler H. ĽIdéologie...
P. 60—64.

ным, политическим фактором, значение которого, однако, раскрылось в полной мере лишь к
концу XII в., как и значение схизмы 1054 г.

Политическая теория времени с конца XI до начала XIII в. (т. е. в основном эпохи

правления династии Комнинов) — это принимающая все более отчетливое выражение доктри-
на феодальной монархии, обнаруживающая все большее сходство с политическими концеп-
циями средневековых стран Запада, хотя именно в отношении «латинян» внешнеполитические
аспекты этой доктрины никогда не были столь остро враждебны, как за столетие с четвертью
перед нападением крестоносных рыцарей на Константинополь.

Внешне, в формулах титулов, славословий, приветствий концепция императорской

власти не претерпела крупных перемен. Мало того, никогда, казалось бы, в честь василевсов не
слагалось и не произносилось публично столько льстивых речей и панегириков. Никогда им-
ператоры столь смело не вторгались в компетенцию духовенства, выступая в роли теологов и
канонистов, конфискуя церковные сокровища, распоряжаясь имениями иерархов — «ради бла-
га государства» и укрепления войска. Никогда василевс столь произвольно не посягал на соб-
ственность и свободу мелкого нечастновладельческого крестьянства. Канонист Феодор Валь-
самон в своем раболепии зашел так далеко, что утверждал: власть василевса простирается и на
тело и на душу подданного, тогда как власть патриарха — только на душу. Хронист Иоанн Зо-
нара писал об Алексее I Комнине: «Обязанности свои он исполнял не как общественные или
государственные и себя рассматривал не как правителя, а господина, считая и именуя державу
собственным подворьем» (Zonar. III. Р. 766).

Но никогда, в то же время, критика в адрес императоров не была столь резкой; никогда

настолько основательно не была скомпрометирована имперская теория гегемонии империи в
христианском мире и не падал так низко престиж «наместника божия» — василевса.

Комнины опирались на военную аристократию, на семейные связи, свой родственный

клан, наемное войско, императорский домен. Панегиристы, как и при императорах Македон-
ской династии, славили их благочестие, благородство, мужество. Но все чаще — в конкретных
описаниях хронисты изображали их не в ореоле величия, а как «первых среди равных», рассу-
дительных государей, способных и на смелый план, и совсем не царственную хитрость, и как
стратегов, и как искусных и ловких воинов, не только выслушивающих советы, но и вступаю-
щих в дискуссию (даже публичную — с самим патриархом) и умеющих признаться в ошибке и
заблуждении... Идеалы античных добродетелей (а литературой и философией древних никогда
образованная имперская элита не увлекалась столь жадно и открыто, как при Комнинах) снова
обрели ценность и стали критерием в оценке царственных персон. {84}

Файл byz85g.jpg

Алексей Комнин перед Христом.
XII в. Библиотека Ватикана. Рим.
Миниатюра из Догматической Паноплии Евфимия Зигавена,
гр. 666.

Оппозиция Комнинам исходила чаще всего не из среды их сословия — военной земле-

владельческой аристократии, а со стороны оттесненной ими от власти, но привлекаемой — по
необходимости — к управлению гражданской знати, поскольку и Комнины не нашли принци-
пиально  новых  принципов  организации  власти,  подвергнув  ее  аппарат  лишь  частичной  пере-
стройке, и поэтому нуждались в опыте «бюрократов». Критика представителей чиновной знати
в адрес Комнинов была в целом ретроградной — эта знать тосковала по былому своему все-
властию. Но пороки и недостатки правления василевсов эти критики подмечали порой весьма
зорко и точно. В частности, именно гражданские столичные авторы, занимавшие в централь-
ном аппарате видные должности, по достоинству оценили чреватую серьезной опасностью по-
литику  василевсов  в  отношении  итальянского  купечества:  непомерные  торговые  льготы  в  их
пользу,  их  экстерриториальность  в  столице  империи,  где  им  принадлежали  целые  кварталы,
причалы, склады, их фактическая неподсудность суду империи, их разрушительное воздейст-
вие на экономику Константинополя и других крупных городов — все это вызывало всеобщий
ропот, недовольство и в низах, и в среде искушенного в проблемах ремесла и торговли чинов-
ничества. Но Комнины были глухи к этим предосторожностям: свои главные задачи они виде-
ли в военной сфере, основную опасность усматривали со стороны внешних врагов.

Пренебрежение к интересам других сословий и социальных групп, кроме военных, ас-

социировалось  с  пренебрежением  интересами  империи.  Зонара  был  возмущен,  что  Алексей I
распоряжался достоянием империи, как домохозяин своим имуществом. Никита Хониат него-
довал,  что  Мануил I раздавал  под  власть  военных  деревни  свободных  налогоплательщиков,
обращая подданных «в рабов», что огромные территории в провинциях оказались фактически
в полной власти многочисленных родственников императора. Василевсы-иконоборцы и импе-
раторы  Македонской  династии  еще  имели  возможность  опереться  на  массы  свободного  кре-
стьянства, мобилизовать силы народа во  время грозной внешней опасности. Социальная  база
Комнинов была несравненно ýже. При столкновении с врагом-иноверцем народ демонстриро-
вал верность православию, но он не выражал уже верности имперской идее и династии. Пере-
возивший императора через Дунай простой лодочник (болгарин?) бросил ему в лицо обвине-
ние в забвении своего долга в отношении подвластного ему здесь (в долине Дуная) населения
(Cinn. Р. 93). В широких массах народа ширилась ненависть к Константинополю как средото-
чию  власти,  источнику  угнетения,  бесправия,  несправедливости.  Эта  ненависть  открыто  про-
рвалась во время осады Константинополя крестоносцами и после взятия ими столицы Визан-
тии.

Ненависть простого люда провинций к столице использовали в конце XII — начале

XIII в. местные магнаты для основания своих не зависимых от центра княжеств. Ненависть к
политике двора, благоволящего «латинскому» купечеству в столице, использовал Андроник I
Комнин в своей попытке утвердить неограниченную ни «снизу», ни «сверху» (своим классом)
деспотическую власть.

Отнюдь не в официальной теории, но зримо и четко на практике стало едва ли не «хо-

рошим тоном» в аристократической среде, и светской и духовной, выражать открытое презре-
ние, недоброжелательство, {86} враждебность к иноплеменным подданным императора (армя-
нам, болгарам, сербам и др.). В теории — и они «ромеи», но на практике к ним это определе-
ние уже перестало применяться. Образчик лексики видного византийского иерарха в отноше-
нии болгар дает переписка Феофилакта Болгарского. Образчики выражений светских авторов
— в изобилии содержатся и у Киннама, и у Зонары, и у Никиты Хониата, и у Анны Комниной.

Если оппозиционные настроения и проявляли представители той социальной среды, к

которой принадлежали Комнины, то эта оппозиция была своеобразной: она выражалась не в
политических тезисах, а в политических актах. Уже первые Комнины помышляли о разделе
империи на уделы между своими наследниками — и не случайно давно забытые конфликты и
междоусобия внутри правящей династии возродились именно во время их правления. Оппози-
ционные же аристократы провинций поднимались против столицы все чаще и упорней не для
борьбы за престол, а с целью отделения от империи, ради полной независимости своих владе-
ний. Имперская теория утратила для них всякое обаяние. Мало того — она стала для них по-
мехой. И в своих стремлениях многие из них преуспели накануне IV крестового похода.

Никита Хониат, переживший трагедию империи в 1204 г., понимал, что причины кри-

зиса не в ошибках и пороках того или иного императора, а в самой системе организации вла-
сти. Размышляя над тем, насколько действенны советы или порицания в адрес императоров, он
приходил к выводу, что и добрые пожелания и откровенное неодобрение их политики со сто-
роны любых лиц абсолютно бесполезны: обличая царей, писал он, с детства воспитанных в
самомнении, беззаботности и праздности, можно лишь обозлить их и вызвать их ненависть
(Nic. Chon. P. 584—585).

Официально империя отнюдь не отрекалась от идеи господства над ойкуменой. Более

того:  в  этой  доктрине  в XII в.  обозначились  два  новых  элемента.  Во-первых,  претензии  про-
стирались теперь не только на территории бывшей Римской империи, но и на все прочие наро-
ды. Во-вторых, в число «варварских», не знающих «истинной веры» и «истинной власти», от-
несены  были  теперь  и  все  земли  «латинян», «схизматиков»,  недостойных  именоваться  хри-
стианами. «Империя ромеев,— писала царственная дочь Алексея I Комнина Анна,— по самой
своей  природе  владычица  народов» (Ann. Comn. I. Р. 173). Естественно,  говорит  далее  Анна,
что  «рабы»  ненавидят  свою  владычицу-империю  (писательница  имеет  в  виду  при  этом  нор-
маннов, вторгнувшихся на побережье Адриатики) и при удобном случае нападают на нее (Ibid.
Р. 129, 183). И эта высокомерная теория не оставалась «мертвой буквой». В длительных войнах
1150—1167 гг. Мануил I поставил в вассальную зависимость Королевство Венгрию; его войска

содержание .. 5 6 7 8 ..