содержание .. 4 5 6 7 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 6

шенные «с божьей помощью» против «беззакония», ради «благочестия», и просить синклити-
ков подавать ему советы и стоять на страже всеобщих интересов подданных

. Иначе говоря,

принцип наследственного самодержавия не опровергался, но на практике осуществлялся с
большим трудом.

Особенно острой при ближайших преемниках Ираклия была оппозиция главе империи

со стороны церкви, стремившейся утвердить свою {62} независимость от светской власти.
Внутриполитическая борьба достигла такого накала, что в 663 г. Констант II покинул Констан-
тинополь, намереваясь перенести столицу империи в Сиракузы, на Сицилию, что свидетельст-
вовало о потере ориентации и растерянности.

Файл byz63g.jpg

Христос между Константином IX Мономахом и императрицей Зоей.
Около середины XI в. Собор св. Софии. Константинополь.
Мозаика в южной галерее.

Опираясь на подчиненное власти престола свободное крестьянство, Константин IV

(668—685) и Юстиниан II (685—695; 705—711) добились крупных успехов в борьбе с арабами
и  славянами.  Константина IV именовали  «спасителем  царства», «светильником  ортодоксии».
На VI Вселенском соборе, после торжественного подписания императором актов (681 г.), ана-
фемствовавших монофелитство, «отцы церкви» возглашали здравицу Константину IV, называя
его толкователем «сущности природы Христа», «новым Юстинианом», «сокрушителем ерети-
ков». Значитель-{63}ного успеха достиг Константин IV и в утверждении идеи наследственно-
сти власти. Преодолев сопротивление синклитиков и армии, он низложил и изгнал двух своих
братьев-соправителей,  коронованных  еще  Константом,  а  затем  короновал  своего  сына  Юсти-
ниана. Так был создан прецедент — в жизнь были проведены три новых принципа в вопросе о
престолонаследии:  во-первых,  предпочтительным  на  наследование  власти  объявлялось  право
старшего из сыновей предшественника; во-вторых, соправитель, кто бы им ни оказался, не мог
обладать реальной властью — вся ее полнота принадлежала автократору; в-третьих, в соправи-
тельстве  братьев  не  было  необходимости,  если  у  правящего  василевса  уже  имелся  сын-
наследник.  Но  это  был  лишь  прецедент:  вскоре  после  смерти  Константина IV разразилась
ожесточенная борьба за престол — он доставался и аристократам и выходцам из низов, в 711 г.
сын Константина Юстиниан II был свергнут и убит вместе со своим малолетним наследником.

Подобно тому как постепенно воссоздавался в ходе VII столетия громоздкий бюрокра-

тический аппарат центральной власти, вновь в жестокой борьбе утверждалось и право импера-
тора быть подлинно самодержцем на практике, а не только в теории. К 20-м годам VIII в. на
этом  пути  были  достигнуты  существенные  успехи,  но  до  полной  победы  было  еще  далеко.
Мощной  преградой  служили  три  силы,  влияние  которых  росло  одновременно  с  упрочением
власти  василевсов:  крупная  военная  аристократия  фем,  городская  знать  эмпориев  (торговых
портовых  центров)  и  церковь,  вытеснявшая  всякое  светское  знание,  владычествовавшая  над
умами,  проповедовавшая  аскетизм,  сеявшая  мистику  и  суеверия  и  претендовавшая  на  роль
единственного  наставника  и  руководителя  светского  повелителя  как  «сына  церкви»  и  «раба
Христа».

Все наиболее могущественные группировки императорам удалось подчинить с гораздо

большей эффективностью в течение следующего из выделенных выше периодов, который сов-
падает  в  основном  с  эпохой  иконоборчества.  Хотя  фонд  сохранившихся  источников  от  этого
периода  сравнительно  с  предшествующим  значительно  богаче,  задачу  осложняет  почти  ис-
ключительно  богословский  характер  большинства  памятников:  обе  враждующие  стороны
(иконоборцы  и  иконопочитатели),  преследуя  вполне  определенные  политические  цели,  вели
борьбу друг с другом под религиозными лозунгами — политические идеи почти неразличимы
в потоке богословских контроверз. И все-таки положение дел с источниками для VIII — сере-
дины IX в.  неизмеримо  лучше.  Первостепенное  значение  для  наших  целей  имеют  «Эклога»
Льва III, исторические сочинения Феофана Исповедника, патриарха Никифора, Георгия Мона-
ха,  Монемвасийская  хроника,  труды  патриарха  Фотия.  Все  они,  кроме  «Эклоги»,  написаны
представителями одной из враждующих сторон — иконопочитателями. Сознательное искаже-

Diehl Ch. Le Sénat et le peuple byzantin aux VII

siècle//Byz. 1924. Vol. 1. Ρ. 201 et suiv.

ние  образов  императоров-иконоборцев — исходная  позиция  авторов.  Более  отчетливо  также
отразились  в  их  взглядах  различия,  обусловленные  принадлежностью  к  разным  слоям  совре-
менного  им  византийского  общества

. Даже само умолчание о тех или иных событиях, по-

ступках василевсов или их до-{64}стоинствах приобретало социальный характер, становилось
«социальным умолчанием»

Как упоминалось, теория власти в империи как законченная доктрина сложилась в V—

VI вв. и в мало измененном виде жила тысячелетие. Ее важнейший атрибут — образ идеально-
го государя, в основе которого лежало учение Евсевия Кесарийского о добродетелях правителя
и так называемая «Речь Юстина», посвященная тому же сюжету

. При оценке деятельности

того или иного императора византийские авторы соотносили с этим идеальным образом (это
был, как правило, образ Константина Великого) конкретные черты и достоинства описывае-
мых ими правителей

. «Набор» добродетелей при этом оставался почти неизменным, хотя и

он  то  сужался,  то  расширялся;  главное  же  состояло  в  изменении  ценностного  соотношения
«добродетелей» — на первое место в качестве определяющей выступала то одна, то другая, в
зависимости от чего делался главный вывод — «приговор» (обвинительный или оправдатель-
ный). Кроме того, постепенно в византийской историографии сложилось неписаное правило —
при освещении политики государя хотя бы  коротко  сказать  о его отношении  к разным  соци-
альным  группировкам  (к  синклитам,  духовенству,  военным,  жителям  столицы)  и  к  тем  или
иным сторонам жизни империи (курс внешней политики, отношение к войне и миру, позиция в
налоговом вопросе и в расходовании средств казначейства, порядок назначения на должности
и присвоения почетных титулов и т. п.).

Этот (последний) способ выражения автором своих политических взглядов, конечно,

более  продуктивен  своей  конкретностью,  но  менее,  чем  первый,  дает  для  суждения  о  теории
власти, так как даже пристрастные, явно тенденциозные характеристики, состоящие из набора
«антидобродетелей», позволяют  лучше определить тот «политический идеал», которому при-
надлежат симпатии автора. Перед византийскими писателями стояла при оценке деятельности
императоров-иконоборцев весьма трудная и деликатная задача: она состояла, с одной стороны,
в безусловном изображении «осквернителей священных икон и мощей» и «гонителей ангель-
ского чина» (монашества) как «богоненавистных тиранов», а с другой — в объяснении их ус-
пехов в борьбе с язычниками-болгарами и с мусульманами-арабами, их бесспорных достиже-
ний в упорядочении судопроизводства, в налаживании торговли, в организации военных сил и
т. п. Ведь не подлежал сомнению тезис о том, что на престол вступают «по милости божией», и
успехи или неудачи определяются в конечном итоге «предопределением свыше». Как эти ус-
пехи  иконоборцев  объяснить,  избежав  при  этом  отмеченное  неразрешимое  противоречие?
Возникало  сомнение:  если  император  и  империя  состав-{65}ляют  нерасторжимое  единство,
установленное самим богом, то не достигнуто ли «благо» империи благодаря «благости» васи-
левса?

Однако, прежде чем обратиться к позиции в этом вопросе Феофана, Никифора и Фотия,

следует остановиться на том, как сами императоры-иконоборцы формулировали свои полити-
ческие идеалы. В ходе занявшей более столетия иконоборческой эпохи была вновь — главным
образом  благодаря  опоре  на  свободное  налогообязанное  и  военнообязанное  крестьянство —
упрочена  центральная  власть,  высоко  поднят  авторитет  императора,  возрожден  культ  «свя-
щенной особы государя» (отныне он не только «раб Христа», но и «иерей»), разгромлена оппо-
зиция городской знати в столице и эмпориях, обеспечена послушность фемной аристократии,
окончательно  подчинена  церковь,  в  ее  тесном  союзе  с  государством  главенство  навсегда  ут-

Tinnefeld F. H. Kategorien der Kaiserkritik in der byzantinischen Historiographie von Prokop bis Niketas Choniates.

München, 1971. S. 19 f.

Досталова Р. Византийская историография (характер и формы) //ВВ. 1982. Т. 43. С. 28.

Курбатов Г. Л. Политическая теория в Византии. Идеология императорской власти и аристократическая оп-

позиция // Культура Византии. IV — первая половина VII в. М., 1984. С. 98—118.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана в ранневизантийской историографической традиции (IV—

начало IX в.)//Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1981 год. М., 1983. С.
64—138.

Tinnefeld F. Н. Ор. cit. S. 59—66. См. также: Рец. на эту книгу И. С. Чичурова (ВВ. 1973. Т. 35.

С. 256—259).

вердилось за светской властью. Система внутриполитических мероприятий обеспечила внеш-
неполитические успехи, а победы над внешними врагами, в свою очередь, содействовали вы-
полнению императорами-иконоборцами их изложенной выше политической программы

Издание «Эклоги» (726 г.) Львом III предшествовало официальному провозглашению

иконоборческого  курса  правительства (730 г.)  и, несомненно,  способствовало  росту  популяр-
ности императора (Э. Введение. С. 5—38). На этот результат явно рассчитаны введение к это-
му законодательному памятнику, его основные положения, самый тон изложения норм права:
император  обращался  к  широким  массам  населения  империи,  к  крестьянам,  воинам  фемных
ополчений,  трудовым  слоям горожан — он  считался  даже  с  их  невежеством и суевериями  (а
может быть,— и разделял их), предписывая казнить колдунов и знахарей, общающихся с «де-
монами» с коварными целями.

Главными мы считаем следующие политические идеи «Эклоги»: возбуждение и поощ-

рение духа государственно-религиозного патриотизма: раб, причинивший врагам вред, нахо-
дясь у них в плену, тотчас после бегства от них обретал свободу; воинам в случае победы га-
рантировалась доля добычи; и напротив: перебежчики к врагу подлежали казни, отрекшиеся в
плену от христианства, передавались во власть церкви по их возвращении; обеспечивались ин-
тересы крестьян-ополченцев: суровыми карами наказывались крадущие их имущество во вре-
мя похода, их храбрость в бою подлежала награде в первую очередь; устанавливалась справед-
ливость и равенство перед судом между богатыми и бедными, малыми и большими — для со-
блюдения мира, совпадения слова и дела, ликвидации беззакония и взяточничества. Здесь же
провозглашается осуществление принципа человеколюбия при управлении «вверенным импе-
ратору богом» народом; беспощадное преследование злоумышляющих против василевса, пре-
дание их казни «как намеревающихся разрушить все».

Э. Арвейлер, оценивая эту программу, считает возможным расценивать ее как наце-

ленную  на  создание  «национальной  солидарности» (при  решительном  отказе  от  навязчивой
универсалистской греко-римской {66} идеи, с которой еще носилась элита византийского об-
щества)  путем  защиты  бедных  и  угнетенных,  милитаризации  деревни  и  города,  соединения
патриотизма  «национального»  и  христианского — ради  спасения  родины  от  сильного  врага-
иноверца, в первую очередь от арабов. Иконоборчество, по мнению французского ученого,—
внешнее  выражение  глубинных  перемен,  но  его  существо — «национализм»,  порожденный
арабской  опасностью,—  с  ее  отражением  закончилось  и  иконоборчество

. М. Я. Сюзюмов

полагал, что иконоборчество родилось в народных массах, ненавидевших корыстолюбивое мо-
нашество и богатую церковь и самую столицу империи, откуда исходило угнетение и неспра-
ведливость

. Императоры-иконоборцы сумели лишь «сорганизовать» эти настроения народа,

направив их в нужное для себя русло. По нашему мнению, оба исследователя правы по-своему
при оценке не лишенной демагогии (как мы думаем) тактики василевсов-иконоборцев в отно-
шении народных масс. В кризисной ситуации, стремясь упрочить классовое господство феода-
лизирующейся знати внутри империи и спасти государство от натиска внешнего врага, Лев III,
а затем Константин V стояли перед необходимостью эффективной и полной мобилизации всех
сил  страны.  Однако  для  этого  был  необходим  идейно-политический  и  пропагандистский  акт
поистине  всеимперского  значения,  понятный  самым  широким  слоям  населения.  Он  должен
был  послужить  средством  сплочения  сил  вокруг  престола  и  средством  выявления  всех  враж-
дебных императору (а следовательно,— и «отечеству», находящемуся в опасности) группиро-
вок. Вопрос был поставлен кардинально: кто за императора и империю, тот против икон; кто за
иконы — тот против императора и империи. Трудно указать для тех условий какую-либо иную
идею,  отвечавшую  духу  времени  и  одновременно  не  оставившую  равнодушным  решительно
никого в этнически пестрой империи, чем иконоборчество. Оно стало всеобщим средством и
размежевания и сплочения всех сил страны.

Вернемся к хронистам — современникам событий. Каким образом они решали упомя-

нутую выше тяжелую альтернативу? Во-первых, как отметила Р. Досталова, ни Феофан, ни тем

Липшиц Е. Э. Очерки истории византийского общества и культуры: (VIII—первая половина IX в.). М.; Л.,

1961. С. 170—212, 229—251.

Ahrweiler H. ĽIdéologie... P. 25—36.

Сюзюмов М. Я. Первый период иконоборчества // История Византии. М., 1967. Т. 2. С. 52.

более отличавшийся большей «дипломатичностью» Никифор не придерживались в отношении
иконоборцев однозначно-примитивной позиции полного очернительства: успехи Льва III и
Константина V они излагают сравнительно объективно

. Что же касается причин совершения

благих  дел  «нечестивыми  василевсами»,  то  упомянутые  авторы  прибегали  здесь  к  арсеналу
изощренной  в  догматических  словопрениях  христианской  схоластики. «Рука  божья»  может,
полагали  они,  вершить  добро  и  посредством  деяний  безбожников.  Император — безусловно,
«помазанник  божий»,  и  в  этом  смысле  василевсы-иконоборцы  также  «избранники  бога»,  но
сделал он это в наказание за грехи христиан — подданных империи. Правда, Лев III не сразу
стал иконоборцем, а лишь через 10—12 лет после воцарения. Но все дело в том, что обряд ко-
ронования очищал василевса {67} от всех совершенных им ранее грехов, но не являлся препят-
ствием к совершению грехов новых. К тому же по учению церкви человек обладал свободной
волей,  и  при  всей  предопределенности  его  судеб  он  мог  усугублять  и  отягчать  «свои  грехи»
либо же умалять и смягчать их тяжесть, проявляя свою волю.

Эти общие положения не избавляли Феофана от необходимости соотнести традицион-

ные добродетели идеального государя с конкретными достоинствами императоров, о которых
он ведет рассказ. Характерно, что в этот период крайнего упадка культуры, полного господства
церкви в духовной сфере, широкого распространения мистики и суеверий из числа добродете-
лей государя исчезла такая, как образованность, знание законов и науки управления,— добро-
детель, которая в V—VI столетиях признавалась непременным качеством главы государства; в
тени оказалась и такая его добродетель, как воинская доблесть, мужество. Главенствующая
роль приписывалась теперь благочестию, религиозному рвению, любви к богу, сочетаемой, как
сказано в «Эклоге», со «страхом божиим»; Никифор I потому и потерпел поражение и погиб в
Болгарии, полагает Феофан, что осмелился приписать предшествовавшую победу не «воле
господней», а действиям своего сына Ставракия. Ортодоксия обретала ярко выраженный поли-
тический характер

Подобного рода идеи развивали Иоанн Дамаскин и Феодор Студит, два главных идео-

лога  иконопочитания.  У  последнего  эта  позиция  нашла  отражение  в  конкретно  сформулиро-
ванном  политическом  тезисе,  который  представлял  собой,  в  сущности,  возрождение  церков-
ных  теорий IV—V вв.:  от  тезиса  о  благочестии  и  покорности  «духовной  матери-церкви»  он
прямо  переходил  к  идее  подчинения  второстепенной  власти  (светской) — власти  церковной
как высшей, ибо в самом обществе стало общепризнанным постулатом «господство духа над
телом»

Усилился акцент и на миротворческой роли василевса как одной из его высших добро-

детелей — эта идея подчеркнута и во введении к «Эклоге»: пресечь беззакония и деяния греш-
ников необходимо, «чтобы установилось у нас мирное царствование и прочное правление бы-
ло благоустроенным» (Е. s. 162). Для Феофана почти кощунственным казалось самонадеянное
заявление Никифора I, что никто из императоров до него не заботился о благе империи и не
умел по-настоящему управлять государственным кораблем. И Феофан развенчивает мероприя-
тия василевса в сфере налогообложения и комплектования армии как серию «злодеяний»
(κάκοσεις), противных и богу и людям (Theoph. Р. 486—587).

Как известно, иконоборчество привело к разрыву империи с папством, обретшим как

раз в эту эпоху (в 756 г.) покровительство Франкского королевства и превратившимся, помимо
прочего, в светское государство. Эти события, а в особенности последовавшая в 800 г. корона-
ция папой в {68} Риме Карла Великого в качестве императора поставили перед византийскими

Файлы byz69_1g.jpg и byz69_2g.jpg

Император Никифор III Вотаниат и его жена Мария.
Ок. 1078. Константинополь. Деталь миниатюры
рукописи гомилии Иоанна Златоуста.

Досталова Р. Указ. соч. С. 26.

Чичуров И. С. Место «Хронографии» Феофана... С. 72 и след. Ср.: Г. Г. Идея верховной государст-

венной власти в Византии и Древней Руси домонгольского периода//Славянские культуры и Балканы. С., 1978. Т. 1:
IX—XVII вв. С. 50—56.

Hunger H. Reich der Heuen Mitte. Graz; Wien; Köln, 1965. S. 22 ff., 119 ff.; Idem. Die hochsprachliche profane

Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. I. S. 218—234.

Париж. Национальная библиотека, гр. 79.

идеологами и политиками ряд трудных вопросов в области теории о единственном «Римском
царстве» и в сфере престижа. Константинопольский двор решительно отказался признать но-
вый титул Карла как незаконный. Выдвинутый Карлом проект династического брака, который
привел бы к восстановлению единой империи (правда, под эгидой франкского государя) был
провален константинопольскими синклитиками. Некоторые историки полагают даже (впрочем,
их мысль весьма спорна), что лишь в это время в качестве реакции на коронацию Карла — ста-
ло официально обязательным добавление к титулу «василевс» слова «ромеев» (т. е. если Карл
и является императором, то все-таки не римского, а франкского царства)

. Уступая настоянию

Феодора Студита и рас-{69}считывая на поддержку Запада в борьбе с Болгарией, разгромив-
шей византийское войско в 811 г., Михаил I признал императорский титул Карла (разумеется,
как императора франков). Непримиримый иконопочитатель, тот же самый Феодор Студит вы-
двинул идею прекращения борьбы вокруг икон в 823 г., за двадцать лет до официального вос-
становления иконопочитания. Правда, в этот период иконоборчество уже шло на убыль. Его
главные цели были достигнуты. Опасность грозила теперь с другой стороны: в Малой Азии
ширилось движение павликиан, Константинополь был осажден армией мятежника Фомы Сла-
вянина, в которой было множество крестьян, недовольных социальной политикой двора. Фео-
дор заявил в то время, что продолжение споров гибельно (они порождают смуты), что «пришла
пора единомыслия» (PG. Т. 99. Col. 1412). Именно в этой, классовой оценке положения дел и
заключались причины «миролюбия» фанатичного приверженца иконопочитания.

Оно было восстановлено в 843 г., но иконоборчество оставило, несомненно, глубокий

след не только в общественной, но и в культурной жизни империи, в том числе — в области
политической мысли. Критика императоров-иконоборцев, ставшая непременной обязанностью
каждого хрониста после 843 г., была постепенно перенесена и на прочих императоров: уже у
Феофана получил четкое выражение метод противопоставления и сопоставления идеала и кон-
кретного образа, «божьего избранника» и личности.

В эпоху иконоборчества сложились две главные группировки господствующего класса

империи: провинциальная землевладельческая (по преимуществу военная) аристократия и чи-
новная (в первую очередь столичная) бюрократия, осознавшая угрозу своему безраздельному
господству со стороны усиливавшейся фемной знати. При всем разнообразии политических
идей 2-й половины IX—XII вв. большинство византийских авторов этого времени являлись в
целом выразителями интересов одной из этих двух группировок. Именно в период иконобор-
чества представителям всех борющихся в империи за власть сил стала очевидной роль столицы
как важнейшего, а зачастую решающего фактора победы

. В конце VII — начале VIII в. такая

неприступная твердыня, как Константинополь, многократно и относительно легко оказывалась
в руках узурпаторов, поскольку влияние димов падало, а массы горожан столицы не проявляли
острой заинтересованности в исходе борьбы претендентов за высшую власть. С середины VIII
в. положение резко изменилось: был возрожден не только в теории, но и на практике статус
столицы-наследницы привилегий древнего Рима. М. Я. Сюзюмов расценивал как ошибку указ
Константина V, обязавшего крестьян продавать хлеб государству по сниженным ценам и обес-
печившего его дешевизну на столичном рынке: по мнению советского ученого, эта политика
подрывала социальный базис иконоборцев, так как озлобляла против них свободное крестьян-
ство

. Но ошибка ли это? Мы полагаем, что императору было крайне важно привлечь на свою

сторону массы горожан столицы,— и он, идя на этот шаг, сознавал и его возможные отрица-
тель-{70}ные последствия. Доказательством того, что подобная политика объективно служила
интересам самодержавия, является тот факт, что ее последовательно придерживались и бли-
жайшие преемники Константина V и все императоры Македонской династии (центральная

Rösch G. Ор. cit. S. 107 f. Ср.: Tsirpanlis С. N. Byzantine Reactions to the Coronation of Charlemagne (780—

813)//Byz. 1974. Т. 6. Р. 347—360; Beck H. G. Das Byzantinische Jahrtausend. München, 1978; Obolensky D. The
Byzantine Commonwealth. Eastern Europe, 500—1453. L., 1982. Р. 113 f.; Winkelmann F. Staat und Ideologie beim
Übergang von der Spätantike zum byzantinischen Feudalismus//Besonderheiten der byzantinischen Feudalentwicklung. Eine
Sammlung von Beiträgen zu den frühen Jahrhunderten/Hrsg. H. Köpstein. В., 1983. S. 77—84.

Dagron G. Naissance ďune capitale: Constantinople et ses institutions de 330 à 451. Р., 1974. Р. 544.

Сюзюмов М. Я. Указ. соч. С. 60.

власть неизменно благоволила горожанам столицы за счет крестьянства) (Кн. Эп. Введение. С.
5—42). Вполне закономерно поэтому, что случаи овладения узурпатором столицей были в
IX—XI вв. исключительно редкими.

Наконец, именно иконоборчество, а также вспыхнувшая в середине IX в. ожесточенная

борьба  с  павликианской  ересью  сделали  очевидной  для  правящей  элиты,  к  какой  бы группи-
ровке ни принадлежали ее разные представители, острую необходимость в повышении уровня
образованности и духовенства, и чиновничества, в систематизации христианского богословия
и  в  овладении  наукой  управления.  Подлинным  выразителем  и  активным  проводником  этой
тенденции стал патриарх Фотий (первое патриаршество: 858—867), один из наиболее образо-
ванных людей той эпохи. Ему, кстати говоря, принадлежит смелая политическая идея, выска-
занная  им  в  сочинении  «Амфилохий»,—  тип  государственного  устройства,  утверждал  патри-
арх,  не  предопределен  богом,  а  устанавливается  людьми  в  соответствии  с  их  собственным
опытом (PG. Т. 101. Col. 625C-D).

Сколь ни важны были конфликты императоров Константинополя с папством в VI—

VII вв., они  несопоставимы  по  своим  последствиям с  тем духом откровенного  соперничества
(имевшего и политическую направленность), которое возникло в эпоху иконоборчества между
восточной  церковью,  выступавшей,  как  правило,  в  согласии  со  светской  властью  империи,  и
папством,  которое  также  обычно  находило  поддержку  у  крупнейших  государей  Европы.  Ви-
зантия  утратила  средства  прямого  давления  на  папство,  пользовавшееся  защитой  франкского
престола. Константинопольский патриарх обрел безусловное главенство среди восточных вла-
дык, но опора на них стала весьма зыбкой — они оказались вне зоны политического воздейст-
вия византийского двора, находясь «в плену», под властью арабов. В «римской ойкумене» ва-
силевса образовалась обширная брешь: с 800 г. началась история средневековой западной хри-
стианской империи — бесспорные ранее претензии императора Константинополя на приоритет
в христианском мире таковыми более не являлись. Василевсы и церковь Византии втягивались
в упорное соперничество с Западом, ставшее серьезным фактором внешнеполитической жизни
империи вплоть до ее падения. Византия резко усилила свою дипломатическую активность: ее
церковные миссии направляются в Хазарию, Аланию, Великую Моравию, Болгарию, сербские
земли  и,  видимо,  на  Русь.  Религия  стала  важнейшим  инструментом  политического  воздейст-
вия. Постепенно, со второй половины IX в. стала оформляться восточнохристианская культур-
но-идеологическая  зона,  получившая  в  историографии  не  вполне  адекватное  определение —
«Византийское сообщество государств»

. Идейно-политическое обоснование «прав» импера-

тора в этом ареале стало с тех пор одним из непременных атрибутов возрождаемой универса-
листской имперской доктрины. {71}

Политическая теория и политические притязания Византии всегда находились в тесной

зависимости от ее успехов на международной арене. Период правления императоров Македон-
ской династии — эпоха могущества империи, ликвидировавшей сначала арабскую опасность, а
затем перенесшей центр своей активности в Европу, постепенно усиливая свое давление преж-
де всего на славянские страны Балканского полуострова. Культ служения «божественной им-
перии» развивался параллельно с возвеличиванием власти василевса и с восхвалением единст-
венно «непогрешимого» византийского христианского правоверия. Эта идея в ее нерасторжи-
мом триединстве была четко выражена патриархом Фотием (во время второго патриаршества:
877—886) в новом законодательном сборнике «Исагоге» (ранее она именовалась в науке «Эпа-
нагогой»). Начиная с толкования титула императора, Фотий говорит, что его власть представ-
ляет «общее благо для всех подданных», ибо долг василевса — «удерживать и сохранять по
доброй воле имеющиеся блага, возвращать благодаря своей неусыпной деятельности утрачен-
ные и рвением своим и усердием добывать отсутствующие», обязанность же патриарха —
«вести к правоверию всех, насколько возможно» (Eis. Prooim).

Вновь выдвигалась идея мирового господства, разительно отличавшаяся от целей васи-

левсов-иконоборцев («защитить и спасти»), снова империя присваивала себе право самой оп-
ределять границы своих интересов и судить о «правоверии» других по собственному усмотре-
нию.

Obolensky D. Op. cit. Р. 466—476. Ср. рецензию Г. Г. а на эту книгу (ВИ. 1972. № 2. С. 180—185).

Кратко сформулированы в «Исагоге» и важнейшие добродетели государя: он не под-

вержен гневу, умерен, одинаково милостив, беспристрастен и ровен со всеми и «никого не
преследует, руководствуясь враждой, но раздает награды в соответствии с добродетелью каж-
дого».

Наиболее определенные сведения относительно идеального образа государя в этот пе-

риод содержатся в «Поучительных главах», обращенных к Льву VI и приписываемых рукопис-
ной традицией его собственному отцу — Василию I Македонянину. С интересующей нас точ-
ки зрения этот памятник был проанализирован в последнее время И. С. Чичуровым, наблюде-
ния которого мы и приведем ниже

. В отличие от авторов предшествующего периода здесь в

качестве  важнейшей  добродетели  наставник  выдвигает  образование,  без  которого,  по  мысли
Василия I, василевс  не  может  заслужить  расположения  своих  подданных;  в  поучении  содер-
жится прямой призыв изучать сочинения «древних», т. е. авторов-язычников. Также в остром
противоречии с идеями VII—VIII вв., когда физическое совершенство, здоровье плоти не име-
ли  никакой  ценности  сравнительно  с  состоянием  «духа»,  теперь  рекомендуется  сочетать  ду-
ховные добродетели с гимнастическими упражнениями и заботой о «телесной красоте». «Силу
тела чти и признавай,— говорит Василий,— если она украшена разумом... сила в сочетании с
безрассудством — это дерзость, в сочетании с разумом — мужество»

. Специальные акценты

в этом памятнике поставлены также на тезисе о необходимости миротворческой социальной
политики, дабы не роптали подвластные должностным лицам люди, а на руководящие долж-
ности назначались те, кто не толь-{72}ко не допускают сами, но и искореняют всяческую не-
справедливость. Преданность друзей при этом, по мысли автора, более надежна для василевса,
чем родственные узы.

Своеобразной иллюстрацией этих положений «Поучительных глав» могут служить два

факта: когда потребовалось сместить неугодного императору патриарха Трифона (правда, это
произошло уже при Романе I Лакапине в 931 г.), то оказалось достаточно широко распустить
слух о его малограмотности, чтобы скомпрометированный владыка отрекся от престола

; на-

влекший на себя гнев отца, Лев VI провел три года в заточении (Псамаф. хр. С. 99).

Льва VI, прозванного Мудрым, часто в литературе называют василевсом, который за-

вершил  строительство  средневековой  византийской  монархии,  имея  при  этом  в  виду,  прежде
всего, его законодательную деятельность. Собственные взгляды императора на место империи
в  современном  ему  мире, на назначение своей власти нашли достаточно  полное отражение  в
таких  его  сочинениях,  как  «Тактика»,  эпитафия  на  смерть  Василия I и  указы-новеллы.  Весь
стиль венценосного писателя, как и стиль правительственных канцелярий во время его правле-
ния, пронизан идеей величия, исключительности «дарованной ему богом» державы и его соб-
ственной  в  ней  роли.  С  этого  времени  церемониальная  торжественность  правительственных
распоряжений, глубокое убеждение в превосходстве самих ромеев над всеми иными народами,
в  идеальности  их  общественного  устройства,  в  могуществе  их  армии,  в  чистоте  и  в  величии
культуры  стали  неотъемлемой чертой  всей  государственной  пропаганды  и всей  официальной
историографии.

Уничтожая остатки городского самоуправления, Лев VI предельно четко сформулиро-

вал в своей 120-й новелле монархический принцип, заявив, что ни в куриях, ни в мнении синк-
лита он теперь не нуждается, поскольку отныне «обо всем печется сам император».

Трудно назвать имя какого-либо другого византийского императора, который испытал

бы больше личных унижений и обид, которые наносились ему либо прямо публично, либо же
предавались широкой гласности: отец неоднократно избивал его в кровь, три года продержал в
тюрьме, в церкви нищий фанатик избил его палкой, патриархи отказывались одобрить его тре-
тий и четвертый браки, не желали признавать законнорожденным его единственного сына, до-
пускать в алтарь, и «всемогущий» василевс валялся в ногах у владыки, жалуясь на судьбу и
моля о снисхождении. Тем интереснее собственное суждение Льва VI об императорском дос-

Чичуров И. С. Традиция и новаторство в политической мысли Византии конца IX в.: место «Поучительных

глав» Василия I в истории жанра // ВВ. 1986 Т. 47 С. 95—100.

Чичуров И. С. Традиция... С. 97—98.

Шангин М. А. Письма Арефы — новый источник о политических событиях в Византии 931—934 гг.//ВВ. 1947.

Т. 1. С. 237.

тоинстве и о важнейших добродетелях василевса. Сознание собственного величия у него бес-
спорно: желая низложить упорствующего его матримониальным планам патриарха Николая
Мистика, Лев VI — через доверенных людей — дал понять владыке, что он может быть обви-
нен в оскорблении императорского величия (не было страшнее обвинения в империи),— и Ни-
колай отступился, оставив престол (Псамаф. хр. С. 60—61).

И в то же самое время, в представлении Льва VI, он — верный и смиренный «сын ма-

тери-церкви»,  которую  чтит  более,  чем  собственных {73} родителей  (как  положено  и  всем
прочим  истинным  христианам),  которая,  помимо  всего  остального,  венчает  и  на  царство  (с
Феофила обряд коронования  василевса патриархом, а  также соправителя — с участием авто-
кратора,  стал  нормой)

. Но и самую эту важнейшую добродетель — благочестие — Лев VI

умел  использовать  для  давления  на  церковь.  Когда  Евфимий  отказался  принять  патриарший
сан, Лев VI заявил ему, что в таком случае он (василевс) забудет «страх божий» и в результате
этого  начнет  творить  «злые  дела»,  впадет  в  ересь,  будет  оставлен  господом,  погубит  себя  и
своих близких (Там же. С. 63). Трудно сомневаться в том, что преданность ортодоксии высту-
пает у Льва VI, как и у идеологов VII—VIII вв., в качестве основы всех прочих достоинств го-
сударя, и эта добродетель в его сознании не умаляет, а, напротив, служит повышению его ав-
торитета. Лев VI убежден в том, что связи императора и его державы нерасторжимы и являют-
ся единственной гарантией общего блага. Что же касается отношений с церковью (и в частно-
сти — с  патриархом),  то  император  избегает  точных  формулировок  о  пределах  компетенции
высшей  духовной  власти  (не  столько  разграничивая  власть  василевса  и  власть  патриарха,
сколько сближая их). Во всяком случае, Лев VI не проявил желания развивать те идеи, которые
были заложены в «Исагоге» Фотия и в «Поучительных главах» Василия I и которые означали
расширение  полномочий церковного владыки империи. И. С. Чичуров справедливо  замечает,
что реверансы василевса в сторону церкви (от которой он немало претерпел) не лишены дема-
гогии и лицемерия: как и его отец, Лев VI начал с детронизации старого патриарха, да и позже
не останавливался перед грубым насилием над патриархами и перед их смещением

. Именно

в связи с этими фактами и со своими конфликтами с церковью Лев VI усиленно подчеркивает
«миротворческую» миссию василевса в церкви, восхваляя за это и Василия I, трижды сменяв-
шего патриархов.

Новое в идеях Льва VI о царских добродетелях — черты «феодализации» сознания са-

модержца,  выразившиеся  в  утверждении  типично  средневековых  «рыцарских»  идеалов.  Сын
вышедшего из низов Василия I, Лев VI, хотя и с оговоркой о примате личных качеств над про-
исхождением и о предпочтительности основать «славный род», чем с рождения принадлежать
к  нему,  счел  необходимым  утверждать  фикцию  о  благородном  корне  своего  рода:  будто  бы
этот род восходит к армянской династии Аршакидов, а через них — к Артаксерксу (к персид-
ской  династии  Ахеменидов),  т.  е.  насчитывает  около  полутора  тысячелетий.  Подобные  идеи
еще  отсутствуют  в  «Поучительных  главах»  Василия  (в  главе  о  благородстве  он  имел  в  виду
совсем иное: телесную красоту и внешний вид царственной персоны). К сугубо «феодальному»
кругу  достоинств  принадлежит  и  возрождаемая  через  много  столетий  идея  (она  была  чужда
политической мысли империи с конца VI в.) воинских {74} доблестей государя — идея импе-
ратора-полководца (любопытно, что, пропагандируя ее, сам Лев VI ни разу не бывал на поле
боя, хотя усиленно занимался теорией военного дела как сугубо «кабинетный стратег»). Мили-
таризация общественной и социальной структуры империи выразилась и в том, что Лев VI де-
лит все общество, исходя из критерия отношения подданных к военной или к иной государст-
венной службе (на «стратиотов» и «управителей»), явно отдавая при этом предпочтение воен-
ным, благородных и состоятельных из которых он рекомендует выдвигать в полководцы.

Возрождает Лев VI значение и таких качеств императора, как искусство законодателя

(в этом деле василевс проявил особую активность) и строителя. С еще большей настойчиво-
стью подчеркивает император важность интеллектуальных качеств государя, его активности,

Острогорскиј Г. Автократор и самодержац. Прилог за историју владалачке титулатуре у Византији и у јужних

Словена // Глас Српске кральевске академије наука.1935. Т. 164. С. 144—160.

Чичуров И. С. Теория и практика византийской императорской пропаганды: поучение Василия I и эпитафия

Льва VI // ВВ. 1989. Т. 50 (в печати); Vogt А., Hausherr J. Oraison funebre de Basil I par son fils Léon VI le Sage//OC.
1932. Т. 26.

содержание .. 4 5 6 7 ..