содержание .. 11 12 13 14 ..

Культура Византии. Вторая половина VII-XII века - часть 13

василевса Льва VI; патриарх Николай I Мистик служил императорским секретарем. Арефа яв-
лялся митрополитом Кесарии, а агиограф Игнатий — Никеи. Поэт Иоанн Геометр был высо-
ким военным чином при императоре Никифоре II.

Перемены намечались, видимо, и в авторской позиции. Лев Диакон, принадлежавший

дворцовому клиру и сопровождавший Василия II в болгарском походе 986 г. как император-
ский дьякон, отдает дань историографической традиции, повторяя в начале своей «Истории»
рассуждения Агафия и Прокопия о важности и необходимой правдивости исторического пове-
ствования, его отличиях от риторики и поэзии. И вместе с тем Лев внедряет в ткань стереотип-
ного изложения элемент автобиографизма: «Я... Лев, сын Василия, родина моя — Калоэ, пре-
краснейшее селение Азии, расположенное у холмов Тмола, близ истоков реки Каистра, кото-
рая, протекая мимо Кельвиана, доставляет своим видом усладу зрению и, разлившись, впадает
в залив знаменитого и славного Эфеса» (Там же. С. 7—8. Ср.: С. 166). Хотя Лев Диакон и не
обходится в описании своей родины без слов Гомера (Илиада, II, 461), он все же считает нуж-
ным упомянуть о своем, и именно своем, происхождении.

За несколько десятилетий до Льва Диакона — в самостоятельное правление Констан-

тина Багрянородного (945—959) — еще была возможна писательская установка, граничащая с
анонимностью. Скупая преамбула к «Царствам» «Генесия» содержит лишь общие места 6
пользе истории для потомства да обращение к венценосному заказчику сочинения — Констан-
тину VII (Genes. 1978. P. 3.3—21). Черты авторской индивидуальности, как уже отмечалось в
византиноведении

, проникают на протяжении Х в. и в другие литературные жанры: агиограф

Василия Нового и ученик святого Григорий вкрапляет в житие своего героя автобиографиче-
ские детали.

Судьба отдельных жанров и видов литературы в середине IX—Х в. также обнаружива-

ет известное движение. Расцвет житийной прозы заключался не только в обилии, но и в разно-
образии созданного за этот период. Наряду со святыми-иконопочитателями, крупными иерар-
хами, о которых было сказано выше, в агиографии появляются светские персонажи, конфес-
сионально ничем не выделяющиеся,— женщина, умершая от побоев своего мужа, заподозрив-
шего ее в измене («Житие Марии Новой»). Созданию отдельных житий сопутствует унифика-
ция всего агиографического жанра, и что примечательно, светским лицом. Симеон Метафраст,
достигший чиновных высот (он был логофетом дрома уже при Никифоре Фоке и лишь в конце
жизни, вероятно, принял монашеский постриг), составил на все праздники святых в течение
года сборник из 148 текстов, подвергнув отобранные жития такой стилистической обработке,
которая у современного исследователя получила наименование «стандартизации»

. Сборник

получил широкое распростра-{146}нение в империи, о чем свидетельствует большое (около
700) количество дошедших до нас списков.

Со второй половиной IX в. связывается возрождение в византийской литературе эпоса,

если иметь в виду составленную византийским пятнадцатисложником эпическую «Песню об
Армурисе»

. Исторический прообраз событий, прославляемых «Песней», усматривают в по-

беде 863 г.,  одержанной  Византией  над  арабами  в  Малой  Азии.  Отец  и  братья  Армуриса  от-
правляются в поход, оставив его, по малолетству, дома. Армурис, продемонстрировав матери
свою силу, спешит вслед за ними. При переправе через Евфрат он вступает в сражение с сара-
цинами,  одерживает  верх,  но  один  из  сарацинов  похищает  коня  и  палицу  Армуриса.  Пеший
Армурис настигает конного похитителя и мечом отсекает ему руку. Далее изложение перено-
сит  читателя  ко  двору  арабского  эмира,  где  в  плену  содержится  отец  Армуриса.  Эпическое
действие повторяется, но теперь уже в рассказе раненного Армурисом сарацина эмиру о пора-
жении  арабов.  Устрашенный  эмир  отпускает  отца  Армуриса,  предлагая  герою  в  жены  свою
дочь. Используемые в греческом тексте «Песни» аллитерации едва ли переводимы:

‘Ο ’Αρμούρης, ο;‛ ’Αρμουρόπουλος, ο;‛ α;’ρέστης ο;‛ α;’νδρειωμένος

(v. 74)

Каждан А. П. Литература // История Византии. М., 1967. Т. 2. С. 372.

Ševčenko I. Storia letteraria... P. 165.

Beck H. G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur... S. 53—57.

Zaras G. Th. Βυζαντινη;` ποίησις. Βασικη;` Βιβλιοθήκη. ’Αθ η;˜ναι, 1956. Τ. 1. Σ 30—34.

В середине IX в. открывается новый этап и в истории византийской поэзии. Она пере-

стает быть второстепенным делом немногих литераторов. Мы, разумеется, не забываем, что на
первую половину IX в. приходится деятельность, например, не чуждого версификации Льва
Математика. Но его стихосложение производит впечатление «умственного»: эпиграммы Льва
(на ученые книги Феона и Прокла, «Механику» Квирина, «Астрологию» Павла, «Элементы
конических сечений» Аполлония) говорят скорее о читательских интересах и составе библио-
теки их автора, чем о живом поэтическом чувстве. Последнее проявилось в творчестве родив-
шейся около 800—805 гг. в Константинополе поэтессы Касии

Творчество поэтессы Касии пользовалось у византийцев популярностью, но еще боль-

шую известность приобрел красивый и грустный рассказ о Касии как о несостоявшейся импе-
ратрице.

Согласно этому рассказу, сохранившемуся в византийских хрониках, мать императора

Феофила,  желая  выбрать  сыну  достойную  супругу,  собрала  со  всех  концов  империи  лучших
красавиц. Избраннице Феофил должен был вручить золотое яблоко. Остановив взор на несрав-
ненной красоте Касии, Феофил подходит к девушке и, желая испытать ее ум и нрав, задает та-
кой вопрос: «Ведь зло в мире произошло от женщины?» Избранница осмеливается возразить:
«Но через женщину произошло и высшее благо». Неожиданная смелость и сообразительность
девушки  как  бы  отталкивают  от  нее  Феофила,  протягивающего  яблоко  другой  красавице —
Феодоре. «Они  были  обвенчаны  патриархом  Антонием  в  храме  св.  Стефана,—  пишет,  завер-
шая рассказ об императорских смотринах, Симеон Магистр.— Касия же, потеряв корону, ос-
новывает монастырь, {147} в котором проводит иноческую жизнь и, преисполненная мудрости
и боголюбия, сочиняет множество произведений» (PG. Т. 109. Col. 675)

Файл byz148g.jpg

Христос из Евхаристии. Ок. 1108.
Церковь архангела Михаила. Киев.
Мозаика из апсиды (Ныне в музее
при соборе св. Софии в Киеве).

В немалом поэтическом наследии, дошедшем под именем Касии, не все принадлежит

перу поэтессы IX в. К ее популярному имени приобщали иногда произведения других авторов.
Случалось, однако, и обратное: когда, отказывая женщине в праве на сочинение литургических
поэм, лучшие произведения Касии приписывали другим или они представлялись как аноним-
ные (например, один из лучших ее идиомелонов — полное глубокого драматизма обращение к
Христу прозревшей блудницы).

О фактах подобной несправедливости к превосходной византийской поэтессе пишет в

XII в. Феодор Продром, относящий к достоинствам ее творчества также способность сочинять
музыку к своим литургическим поэмам.

Интерес к незаурядной личности поэтессы, сочинительницы песнопений — явлению не

столь частому в греческом как христианском, так и дохристианском мире — не может не вы-
звать  ассоциаций  с  интересом,  питаемым  греческим  обществом  на  протяжении  веков  к  зага-
дочной  личности  Сапфо.  Казалось  бы,  что  может  быть  общего  между  озаренной  лесбосским
солнцем поэзией эолийской певицы и обращенными к Христу поэтическими молитвами уеди-
ненной  в  монастырской  келье  византийской  инокини?  И  все-таки  сопоставление  столь  отда-
ленных друг от друга явлений единого потока греческой музыкально-поэтической лирики ка-
жется правомерным. Общее между ними — цельность, нерасчленимость человеческого и по-
этического, поэзия как непосредственное выражение чистоты и ясности души, чуждая манер-
ности женственность, сочетающаяся с глубокой нравственной силой.

Эта глубина и сила души Касии наиболее ярко выражена в «Каноне на усопших»

(Κανω;˜ν α;’ναπαύσιμος ει;’ς κοίμησιν), произведении, не-{148}сомненно, принадлежащем Ка-
сии (имя поэтессы дано в акростихе). Главный пафос канона, состоящего в соответствии с тра-
дицией из девяти од,— волнение за участь тех, кто должен предстать перед богом в день
Страшного суда, призыв к проявлению к ним доброты и милости. Рисуя сильными, короткими

Раздел о Касии написан А. Д. Алексидзе.

Липшиц Ε. Э. Очерки истории византийского общества и культуры. VIII—первая половина IX века. М.; Л.,

1961. С. 309—338.

строками величие бога, высоты и несоизмеримости силы и мудрости «владыки жизни и смер-
ти», она молит его в день Страшного суда под трубный звон явиться людям в облике не гроз-
ного судьи, а доброго спасителя, призывающего их сладостным голосом к вечному блаженст-
ву. Глубокое человеколюбие звучит в призыве поэтессы не вершить суд праведным судом,
воздавая каждому по заслугам, а прощать прегрешения, «совершенные вольно и невольно»,
дать восторжествовать своей доброте, разбавив неразбавленный напиток своей чаши доброде-
телью («ибо на весах тяжесть зла может перевесить добро»).

В сильных и ярких словах и образах канона, в описании паствы, предстающей вместе

со зверями и пресмыкающимися перед высшим судьей, в заступничестве поэтессы за них всех,
живых и мертвых, робко и смиренно ожидающих приговора, проявляется редкая для византий-
ской литературы этой эпохи высота гуманизма и терпимости. Как далека поэтесса от характер-
ной для других представителей «монастырской» поэзии противопоставления отшельничества
(как единственной гарантии высшего блаженства) образу жизни других — мирян, обреченных
в будущем лишь на вечные муки.

Любовь к людям, интерес к их жизни, желание помочь им добрым и разумным советом

проявляется в другой, «светской» части творчества Касии — в серии гном и эпиграмм. Мысли
поэтессы выражаются коротко, емко, образно. Главные мотивы — противопоставление добра и
зла, разума и невежества, щедрости и скупости, апология дружбы:

Когда невежда умствует — о боже мой,
Куда глядеть? Куда, бежать? Как вынести?..
Насколько предпочтительней с разумными
Нужду терпеть, чем богатеть с невеждами!
Так дай же мне, о боже правый, бедствовать
С мужами просвещенными и мудрыми;
Все лучше, чем довольство посреди глупцов!
Доверься в дружбе другу дружелюбному,
Но берегись невежду выбирать в друзья.

(Памятники. IV—IX вв. С. 319.

Пер. С. С. Аверинцева)

Некоторые мысли по поводу тех или иных человеческих пороков поэтесса вмещает в

одностишия, начинающиеся словом «μισω;˜» (ненавижу):

Мне мерзостен доносчик на своих друзей.
Мне мерзостен речистый не ко времени.
Мне мерзостен, кто всем готов поддакивать...

(Там же)

Короткие и емкие фразы Касии вполне согласуются с рассказом о Касии, парирующей

незамедлительным ответом бестактность юного императора. И может, следует думать, что
именно эта особенность ее поэзии — острота и лаконизм — послужила основой рассказа об
обмене репликами между Касией и Феофилом? {149}

Один из человеческих пороков, гневно осуждаемых поэтессой,— зависть:
«Подобно змее, растерзывающей своего детеныша, зависть уничтожает завистника».
«Пусть каждый изгонит из себя зависть, ибо зависть — это смерть. Смерть от зависти

— участь многих».

«Зависть ужасная, скажи, кто тебя породил, кто одолеет и уничтожит?»
«Избавь меня, Христос, от зависти моей до смерти. Пусть лучше завидуют мне самой,

моей богоугодной жизни».

Но почему и когда возникают столь бурно в душе поэтессы-инокини всплески возму-

щения против зависти — этого самого ужасного, по ее мнению, человеческого порока? Не в
минуты ли душевного смятения под гнетом воспоминаний, сомнений, горестных раздумий над
своей участью?

Поэзию иного рода дает Х век. Константин Родосский составил в правление Констан-

тина Багрянородного из 981 двенадцатисложника стихотворный экфрасис столичной церкви
св. Апостолов, искусно обрамленный описанием семи чудес Константинополя и мозаичных

изображений этих же чудес в интерьере храма

. С помощью эпиграмм, в манере, сближаемой

с аристофановской

, Константин Родосский язвительно полемизировал со своими противни-

ками — Феодором Пафлагонским и Львом Хиросфактом. Последний также пробовал себя в
стихосложении: ему принадлежат версифицированный очерк теологии («Тысячестишное бого-
словие»), эпиграммы, анакреонтические стихи (в том числе описание термальных источников в
Пифии), литургическая поэзия, авторство которой (еще не установленное окончательно) он
иногда делит со Львом VI.

Одним из наиболее значительных поэтов Х в. был Иоанн Геометр. Обширно его собра-

ние эпиграмм на исторические, литературные, мифологические, культурно-исторические, гео-
графические темы и эпитафий. Ему приписываются 99 эпиграмм монашеско-моралистического
содержания. Известны четыре богородичные гимна Иоанна, похвала св. Пантелеймону и пара-
фраза «Песни песней». Наряду с двенадцатисложником Иоанн использует и другие размеры —
гекзаметр, элегический дистих. Он не скупится на похвалы древнегреческим философам (в
эпиграммах, посвященных, например, Аристотелю и Платону), но делает это подчас с чувст-
вом константинопольского превосходства:

Хвалитесь вашей древностью, афиняне,
Сократами, Платонами, Пирронами
И славьте с Эпикуром Аристотеля;
А нынче вам остался лишь гиметтский мед,
Да тени предков, да могилы славные,
А мудрость — та живет в Константинополе.

(Памятники. С. 286. Пер. С. С. Аверинцева)

Поэзия Иоанна Геометра отразила упоминавшиеся выше перемены в облике идеально-

го героя (акцентировка полководческой доблести в {150} эпитафии Никифору Фоке):

Благочестиво я властвовал целых шесть лет над народом —
Столько же лет просидел скованным скифский Арес.
Я подчинил города ассирийцев и всех финикиян,

Я неприступнейший Тарс Риму склонил под ярмо,

Освободил острова, их избавив от варварской власти,

И захватил я большой, славный красой своей Кипр.

Запад, а также Восток бежали пред нашей угрозой,

Высохшей Ливии степь, счастье дарующий Нил.

(Лев Диак. С. 133. Пер. С. А. Иванова)

О поэтическом вкусе Иоанна говорит прославление им одного из крупнейших, но за-

бытых к тому времени византийских поэтов, Романа Сладкопевца:

Он соучастник в хоре горнем, ангельском,
Он на земле напевам вторит неземным.

(Пер. Л. А. Фрейберг)

Изменение статуса поэзии в византийской литературе Х в. засвидетельствовано и со-

ставлением больших стихотворных сборников. На рубеже IX—Х вв. Константин Кефала под-
готовил распределенный по жанрам сборник как античных, так и византийских эпиграмм. Со-
брание Кефалы дошло до нас лишь в составе так называемой «Палатинской антологии», соз-
данной ок. 980 г. Состоящая из XV книг, «Палатинская антология» содержит приблизительно
3700 эпиграмм: христианские надписи, эпитафии, посвятительные надписи, стихотворные пре-
амбулы к поэтическим сборникам, любовные эпиграммы, загадки и т. п. Среди памятников,
сохраненных «Антологией», сочинения Григория Назианзина, Павла Силенциария, Агафия,
Арефы Кесарийского, Игнатия Диакона, Константина Родосского, а также многих других по-
этов древности и средневековья

Подведем итоги. Систематизированное изложение истории византийской литературы

по проблемам и периодам, по авторам и литературным направлениям остается, по-видимому,
делом будущего. Но для того чтобы приблизить это будущее, необходимы какие-то ориентиры,

Издано Э. Леграном: REG. 1896. Т. 9. Р. 31—102. Ср.: Hunger H. Op. cit. Bd. 2. S. 111.

Ibid. S. 169.

Фрейберг Л. А., Попова Т. В. Указ. соч. С. 81.

Hunger Н. Ор. cit. Bd. 2. S. 56—57.

важно выявить тенденции, говорящие о движении в рамках литературного процесса, связы-
вающие отдельные явления и факты в единое целое, что только и позволяет говорить именно о
процессе. Даже в предварительном порядке не обойтись без ответа на вопрос, когда тот или
иной феномен появляется в литературе и когда он сходит на нет.

Разумеется, мы далеки от поисков «календарной даты» в утрате византийской литера-

турой старого и обретения ею нового. И все же, рассуждая в хронологических пределах трех с
половиной веков (середина VII—Х в.), можно, как кажется, уже сейчас сказать, что эти столе-
тия отличались от предшествующего периода, связанного с позднеантичным, индивидуалисти-
ческим, конфессионально индифферентным мироощущением. Не говоря уже о том, что пред-
шествующий  период  был  попросту  и  богаче  последующего.  Обеднение  литературного  ланд-
шафта  в  середине VII—VIII в.  шло  в  разных  направлениях:  в  политической  утрате  ста-
{151}рых центров, а вместе с ними и культурных взаимовлияний, в упрощении языковой сти-
хии литературы, в замыкании византийской литературы на себе. Изменился социальный облик
писателя, с чем, вероятно, была связана и эволюция авторского самосознания, приближающе-
гося к анонимности. На протяжении VIII—Х вв. изменялся литературный герой по своим со-
циальным  параметрам,  каталогу  добродетелей,  наконец,  по  воплощению  в  конкретно-
исторической парадигме. Последнее позволяет говорить о том, что, хотя VIII—Х вв. сведены в
отдельный  период,  они  тем  не  менее  отмечены  внутренней  динамикой.  Неодинаковой  была
жанровая широта литературного спектра и соотношение жанров до и после рубежа в середине
IX в. По всей вероятности, не было лишено динамики и отношение к теме «войны и мира». Не-
сомненно, возросла с середины IX в. творческая активность в целом. Заинтересованное обра-
щение к литературному наследию (древнему и средневековому) носило характер антикварно-
подготовительного.

Естественно, выражая через себя и по-своему современность, византийская литература

середины IX—Х в. была вместе с тем как бы литературой, «вспоминающей» собственное про-
шлое, пробующей себя сызнова в том, что было существом литературы ранневизантийской.
Этому устремлению еще не суждено было вылиться в предвозрожденческие тенденции XI—
XII вв., но и без него такие тенденции едва ли могли оформиться. {152}

Литература XI—XII вв.

Литературы рождаются по-разному. Есть литературы, вышедшие из недр народной жизни, из
глубин народного гения. Византийская литература рождена из литературы, поэтому она насле-
дует весь арсенал образов, мотивов, художественных приемов, входящих в нее раз и навсегда.
Она наследует язык, который все больше отдаляется от находящегося в движении живого раз-
говорного языка. Многие произведения византийской литературы вызывают ассоциацию с ви-
зантийской живописью, которая, существуя в веках, также воспроизводится из самой себя, не
из жизни, а из моделей, не выходя из круга традиционных тем, почти не изменяющихся тради-
ционных изобразительных средств.

При наличии подобного герметизма византийская литература, тем не менее, не чужда

внутреннему движению, эволюции, выявляемой в сложном взаимоотношении традиций и от-
дельных идейно-художественных инноваций

. Новые явления в византийской литературе воз-

никают, однако, в результате не только медленной, «медиевальной» эволюции, но и — иногда
— заметных качественных сдвигов, что особенно характерно именно для XI—XII вв.

С культурно-исторической точки зрения XI—XII вв. можно рассматривать как эпоху,

объединенную рядом общих черт, тенденций, направлений развития. Многие явления, харак-

Итальянский византинист А. Гарция характеризует это явление как взаимодействие топосов и тенденций

(Garzya А. Topik und Tendenz in der byzantinischen Literatur//Anzeiger der phil.-hist. Klasse der Öst. Akademie der
Wissensrhaften. 1977. Jg. 183. (1976). N 15. S. 301—319). Исследуя эти процессы в среднегреческом романе и апелли-
руя к понятиям структурного анализа, мы назвали их соотношением констант и модификаций. См.: Алексидзе А. Д.
Мир греческого рыцарского романа (XIII—XIV вв.). Тбилиси, 1979.

терные для культуры XII в., подготовлены процессами, происходившими в XI в. Однако, с дру-
гой  стороны,  некоторые  явления  культурной  действительности XI в.  уже  не  наблюдаются  в
духовной и интеллектуальной жизни XII в. В этом отношении эпоха как бы делится на два от-
резка: до прихода к власти Комнинов в 80-е годы XI в. и после. Докомниновский период отме-
чен интенсивным развитием мысли, прогрессивными тенденциями в духовной жизни, что соз-
дает  новую  культурную  атмосферу.  Начало  второго  отрезка  ознаменовано  судебным  процес-
сом 1082 г. над Иоанном Италом — процессом показательным, политическим: Комнины дек-
ларирова-{153}ли  свою  позицию  и  программу  защитников  ортодоксии,  нетерпимых  к  откло-
нениям от официальной идеологии.

Последовательное проведение в жизнь этой программы во многом затормозило про-

грессивное  развитие  мысли,  однако  в  целом  не  могло  остановить  процесса,  который  в XII в.
продолжал  углубляться,  находя  выражение  в  других  формах  и  сферах  духовной  культуры,
главным  образом  в  литературе.  Если XI век  в  Византии — это  по  преимуществу aetas
philosophica,  то XII век  можно  назвать aetas rhetorica

. Древняя, восходящая к Исократу, ди-

лемма «философия или риторика» занимает умы византийцев этой эпохи и разрешается в ос-
новном в пользу риторики (например, в сочинениях видного представителя риторики XII в.
Михаила Италика). Но это уже риторика, литература, во многом изменившие содержание, об-
ретшие политическую остроту и актуальность.

Интерес к античности — одна из наиболее характерных черт византийской литературы

XI—XII вв., хотя говорить о возрождении этого интереса было бы неправомерно, так как связь
с  античностью  в  Византии,  по  существу,  не  прекращалась  никогда,  хотя  и  бывала  разной  по
степени и характеру ее восприятия и понимания. Важно учитывать другое: как бы ни прибли-
жалась  византийская  культура  к  античной,  адекватного  воссоздания  форм  и  идей  античной
древности  здесь  быть  не  могло.  Средневековая  христианская  Византия  представляла  собой
иной исторический, социально-культурный комплекс, иную структуру. Античность в ней, даже
при  наибольшем  к  ней  приближении,  могла  выполнять  лишь  функцию  компонента.  Своеоб-
разная диалектика проявлялась здесь в том, что античность оборачивалась то силой, то слабо-
стью византийской культуры, в зависимости от того, как она использовалась — творчески или
как предмет слепого подражания. Поэтому степень прогресса византийской литературы, как и
культуры  в  целом, должна  оцениваться отнюдь  не мерой  приближения к античности, а  лишь
функциональной  целенаправленностью  в  этих  явлениях  античного  компонента,  его  значимо-
стью  в  фактах  живого,  реального  исторического  и  культурного  процесса,  соотношением  в
культурных явлениях той или иной эпохи элементов античности, христианства и современной
реальной исторической проблематики.

Антиклерикальная, антиортодоксальная направленность античного потока усиливается

в XI в. по мере расширения масштаба и социально-общественной значимости византийской
культуры и литературы.

Общественная и социально-культурная значимость литературы XI—XII вв.— вопрос

особый, привлекающий в последнее время все большее внимание византинистов. Можно ли
серьезно говорить о ее общественной роли, об идейно-художественной преобразующей функ-
ции?

Современные исследования делают все более очевидным, что византийская литература

была достаточно глубоко интегрирована в общество, являлась литературой не аполитичной и
асоциальной, а литературой классовой, выражавшей интересы и идеи этого общества

. Те не-

многие {154} литераторы, которые не принадлежали к аристократии, также интегрируются в
это общество, выражая в основном интересы представителей высших слоев.

Однако сам факт появления такой категории литераторов требует особой интерпрета-

ции как с точки зрения новых явлений, обусловивших на рубеже XI—XII вв. приобщение к

Garzya А. Literarische und rhetorische Polemiken in der Komnenenziet//BS. 1973. Т. 34. S. 12.

В этой связи, помимо работ советских ученых, следует отметить работы Г. Хунгера, Г. Бека, статьи А. Гарция:

Hunger H. Die byzantinische Literatur der Komnenenzeit. Versuch einer Neubewertung//Anzeiger der phil.-hist. Klasse der
Ost. Akademie der Wissenschaften. 1968. Bd. 105. S. 59—76; Idem. Aspekte der griechischen Rhetorik von Gorgias bis
zum Untergang von Bvzanz // Sitzungsberichte. Öst. Akademie der Wissenschaften. Phil.-hist. Klasse. 1972. Bd. 277/3;
Beck H. G. Das litterarische SchaHen der Byzantiner. Wege zu seinem Verständnis//Ibid. 1974. Bd. 294/4.

образованию более широких слоев, так и с точки зрения привнесения ими в литературу новых
идейно-художественных красок и тенденций.

Быстрое расширение жанров литературы в XI—XII вв. свидетельствует о ее важности

для общества. Возросло число частных библиотек, интересным примером которых является
коллекция феодала XI в. Евстафия Воилы

. Благоприятствовало расширению масштаба лите-

ратуры широкое употребление с XI в. нового писчего материала — бумаги

Главное же заключалось в углублении и обогащении идейного и художественного со-

держания литературы, появлении ярких творческих личностей, в существенных изменениях в
структуре жанров, в сочетании и взаимодействии духовного и светского потоков, зарождении
новых явлений, среди которых наиболее значительным было усиление влияния народной лите-
ратуры, вплоть до появления с XII в. рядом с литературой на традиционном ученом языке на-
родноязычного поэтического направления.

На рубеже X—XI вв. в византийской литературе сложились условия для возникновения

созревавшего в недрах народной поэзии героического эпоса — поэмы о богатыре Дигенисе
Акрите.

В основе этого эпоса лежат исторические впечатления столетней давности, воспомина-

ния о конфликтах и контактах византийцев с арабским миром в IX—Х вв. Поэма (в дошедшем
до нас виде

) состоит как бы из двух частей, в первой из которых рассказана удивительная ис-

тория подвигов и любви арабского эмира Мусура.

Во время набега на византийские земли отважный эмир Мусур вторгается во владения

каппадокийского стратига Андроника Дуки и, пользуясь отсутствием хозяина, находившегося
в ссылке, и его сыновей, отправившихся на защиту границ, похищает дочь стратига — краса-
вицу Ирину. Мать девушки сообщает сыновьям о беде и заклинает их защитить честь сестры и
дома. Прибывшим в лагерь эмира братьям эмир предлагает решить спор единоборством с од-
ним из них. Младший из братьев, Константин, на которого падает жребий, одерживает верх
над {155} эмиром. Эмир, однако, не сразу выполняет условия поединка. Он разрешает братьям
искать сестру в палатках и окрестностях лагеря, XI они оказываются зрителями потрясающей
картины — перебитых в овраге греческих девушек, отказавшихся покориться похитителям.

В отчаяньи рыдали все, стенанья шли из сердца:
Какую взять из этих рук и из голов оплакать?
Какой обрубок нам узнать и матери доставить?

(Диг. Акр. С. 16)

Настойчивость, мужество и благородство братьев заставляют эмира признаться, что их

сестра, невредимая, находится в его палатке. Любовь к ней овладела эмиром с такой силой, что
он готов жениться на Ирине и, приняв христианство, ехать вместе с ними в Романию. После
крещения и свадьбы в Каппадокии эмир получает из Сирии письма матери, порицавшей его за
измену родине и вере и призывавшей вернуться к близким и к тоскующему по хозяину гарему.
Эмир вынужден отправиться домой, однако вскоре возвращается вместе с матерью, убедив ее в
преимуществах христианства и необходимости уверовать в Христа.

Мальчика, родившегося от брака гречанки и араба, нарекли не только Василием, но

также и Дигенисом (двоерожденным). Необычные способности Дигениса проявляются с малых
лет: он овладевает множеством знаний, проявляет невиданную ловкость и силу — на охоте
12-летний Дигенис голыми руками душит медведицу, легко расправляется с медведем и львом.

Стремясь к свершению подвигов, Дигенис ищет встречи с апелатами — грозными раз-

бойниками,  которых  удивляет  своей  мощью  и  выносливостью  и,  одолевая  всех  подряд,  пре-
подносит  их  дубинки  вожаку  разбойников  Филопаппу.  Между  тем  наступает  пора  любви,  и
Дигенис, наслышавшийся о необыкновенной красоте дочери стратига Дуки, стремится увидеть
ее; увидев же — воспламеняется любовью. Дигенис похищает девушку, загоревшуюся взаим-
ным  чувством,  уничтожает  все  войско  стратига,  посланное  вдогонку  за  беглецами,  а  затем,
встретившись с отцом девушки, получает его благословение.

Lemerle P. Le testarnent ďEustathios Boïlas // Lemerle P. Cinq études sur le XI

s. byzantin. Р., 1977. Р. 15.

Irigoin I. Les conditions matérielles de la production du livre à Byzance de 1071 à 1261//XV

Congrès international

ďEtudes byzantines. Athènes, 1976. Р. 1.

Поэма сохранилась в шести списках, наиболее ранний из которых датируется XIV в.

После пышной свадьбы, длящейся три месяца в доме жениха, а затем в доме невесты,

Дигенис поселяется с любимой женой вдали от людей, на границе Романии. Даже слуг Диге-
нис держит вдали от своей палатки, когда же сам император Василий приглашает его во дво-
рец, Дигенис предлагает василевсу встречу на своей территории, на берегу Евфрата.

Восхищенный удалью и силой Дигениса, не только совершившего новые подвиги, но и

высказывавшего мудрые мысли об управлении государством, государь назначает его правите-
лем  на  границах  империи.  Далее  идет  рассказ  в  первом  лице  о  грехопадениях  героя.  Первое
происходит с прекрасной арабкой, покинутой на дороге ее возлюбленным. За порывом страсти
мгновенно следуют угрызения совести, Дигенис находит юношу, покинувшего девушку, и за-
ставляет его поклясться, что он женится на ней. Второе грехопадение совершается с прекрас-
ной девой-воительницей Максимо из рода амазонок, после того как он одолевает ее в поедин-
ке.  Второе  нарушение  супружеской  верности  настоль-{156}ко  потрясает  героя,  что,  вернув-
шись  к  Максимо,  он  безжалостно  убивает  ее.  После  каждого  грехопадения  герой  не  только
раскаивается, но и меняет жилища, последнее и лучшее из которых — дивный дворец, постро-
енный Дигенисом на берегу Евфрата (Там же. С. 108—114).

Последние песни поэмы овеяны грустью, вызванной вначале смертью отца и матери,

горько оплакиваемых сыном, а затем приближением кончины самого героя. Непобедимого Ди-
гениса в 33 года (в возрасте Христа) одолевает внезапная болезнь после купания. Чувствуя
приближение смерти, герой нежно прощается с супругой и просит ее не оставаться вдовой,
взять себе в мужья достойного человека. Однако не в силах выдержать душевной боли, жена
испускает дух на груди умирающего мужа. Поэма завершается описанием погребения супру-
гов и молитвой, содержащей и такие строки:

Но почему скажи, господь, ты воину такому,
Столь юному, прекрасному, велел расстаться с жизнью,
Скажи, зачем не даровал бессмертия герою?

(Там же. С. 123)

Поэма, несомненно, возникла из песен, в которых прославлялись деяния Акрита и дру-

гих народных героев. Подобные песни имел, по-видимому, в виду епископ Арефа Кесарийский
(IX—X вв.), говоря о том, как «попрошайки и шарлатаны, и проклятые пафлагонцы» сочиняют
и распевают за обол у каждого дома песни о подвигах знаменитых мужей

. Ни одна из этих

песен не была записана в свое время, и представление о них можно получить лишь по записям
нового времени (только песня «О сыне Армуриса», созданная, по-видимому, в IX—X вв., дош-
ла в рукописи XIV в.)

. Эпическое произведение о Дигенисе возникло, по всей вероятности,

под пером поэта, создававшего на основе отдельных песен о подвигах и приключениях героя
поэму о его жизни. Содержание произведения составляет, таким образом, не определенная те-
ма, выбранная из цикла сказаний и переработанная во внутренне ограниченную сюжетно-
композиционную структуру, а более или менее стройный ряд песен и мотивов, представляе-
мых поэтом как течение жизни героя, внешне очерченное ее физическими границами

В отличие от песен, существовавших и распространявшихся преимущественно в уст-

ной форме, поэма о Дигенисе с ее внешним, а не внут-{157}ренним сюжетно-композиционным
единством могла распространяться лишь как произведение письменное. При этом она, как и
другие произведения средневековой литературы, с момента возникновения была, естественно,
открыта для дальнейших доработок. Довольно значительная переработка текста имела место
на рубеже XII—XIII вв. под влиянием новой литературной моды — увлечения жанром любов-
но-приключенческого романа.

Κουγέας Σ. В. Αι;‛ ε;’ν τοΐς σχολίοις τοΰ ’Αρέθα λαογραφικές ει;’δήσεις//Λαογραφία. 1913. Τ. 4. Σ. 239.

Устная традиция, конечно, иногда могла доносить и довольно древнюю информацию, которая в ряде случаев

представляется первичной в отдельных пассажах поэмы (Beck Η. G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur.
München, 1971. S. 88).

Трудно разделить предположение, что эпизод смерти героя, возможно, не входил в первоначальные рамки ро-

мана. Тема обреченности героя на раннюю смерть может быть довольно древней, генетически, возможно, восходя-
щей к мотиву предначертанности короткой, но славной жизни героя (Ахиллеса). В этой связи заслуживает внимания
одна из версий славянского «Девгениева деяния» (сохранившая немало древних слоев), в которой Девгений смотрит
в книгу «О житии своем и о смерти» и узнает, что, если он женится на Максимиане, будет жить 16 лет, если же
возьмет в жены Стратиговну, проживет до 36 лет (см.: Сыркин А. Я. Версии Дигениса Акрита//Диг. Акр. С. 175).

содержание .. 11 12 13 14 ..