Очерки гнойной хирургии - часть 170

В.А. Лисичкин 685

Но воля Святого Луки несгибаема. Единоборство епископа с бригадой

сытых, хмельных и жестоких чекистов закончилось победой Святого. Он
пошел на хитрость, решив переиграть своих палачей имитацией самоубий-
ства. Для этого он объявил о прекращении голодовки и потребовал вызвать
начальника секретного отдела, которому сказал, что подпишет любое его
сочинение в виде протокола допроса, любую галиматью, кроме покушения
на убийство Сталина. В заключение беседы просил прислать ему обед. При-
несли обед. Очередной конвейерный следователь сидел на другом конце сто-
ла: «Я незаметно ощупал тупое лезвие столового ножа и убедился, что ви-
сочную артерию им перерезать не удастся. Тогда я вскочил, и быстро отбе-
жав на середину комнаты, начал пилить себе горло ножом. Но и кожу раз-

резать не смог. Чекист, как кошка, бросился на меня, вырвал нож и ударил
кулаком в грудь. Меня отвели в другую комнату и предложили поспать на
голом столе с пачкой газет под головой вместо подушки. Несмотря на пере-
житое тяжелое потрясение, я все-таки заснул и не помню, долго ли спал.
Меня уже ожидал начальник секретного отдела, чтобы я подписал сочинен-
ную им ложь о моем шпионаже. Я только посмеялся над этим требованием».
И этот смех святителя был убийственным для всей бригады чекистов-пала-
чей. Вот это истинное проявление силы русского духа, силы русского ха-

рактера.

В этих строках мемуаров архиепископа лежит ответ тем, кто всерьез

обсуждает версию о самоубийстве Валентина Феликсовича в застенках
НКВД. Из всех арестованных по этому делу священнослужителей только
воля Святого Луки не была сломлена. Остальные священники подписали

протоколы, в которых признавали себя виновными в шпионаже, а руково-

дителем их организации называли Войно-Ясенецкого. Уже в послеперестро-

ечные годы были частично опубликованы некоторые протоколы допросов
В. Ф. Войно-Ясенецкого. 29 марта 1939 года зафиксирована собственноруч-
ная запись Валентина Феликсовича: «Вторая голодовка, начатая с первого
же дня "непрерывки", была вызвана тем, что на меня внезапно обрушился
поток ужасной брани и оскорблений. Я предпочитал умереть от голода, чем
жить с незаслуженным клеймом шпиона, врага народа, убийцы своих боль-
ных путем операций. Голодовка эта, как и первая, продолжалась семь дней,
и следствие в форме "непрерывки" при сидении на стуле день и ночь без
сна продолжалось. На седьмую ночь следователь составил протокол о моем
отношении к революции и к Советской власти. Этот протокол, датирован-

ный 23 ноября 1939 года, я, несмотря на тяжелое состояние от голода и

лишения сна, долго отказывался подписать, но следователь обманул меня
обещанием продолжить протокол завтра и в нем изложить подлинные мои
ответы. Прошу принять во внимание следующее изложение моего полити-
ческого кредо... Признать себя контрреволюционером я могу лишь в той

мере, в какой это вытекает из факта проповеди Евангелия, активным же
контрреволюционером и участником дурацкой поповской контрреволюции я
никогда не был, и до крайности оскорбительна мне роль блохи на теле Ко-

лосса — Советской власти, приписываемая мне следствием и ложными пока-

заниями моих оговорщиков. Все 20 лет Советской власти я был всецело
поглощен научной работой по хирургии и честным служением Церкви, очень

далеким от всякой антисоветской агитации. Совершенно неприемлемо для

меня только отношение Советской власти к религии и церкви, но и здесь

686 Жизнь и ТВОРЧЕСТВО ВАЛЕНТИНА ФЕЛИКСОВИЧА ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКОГО

я далек от активной враждебности. Полное расхождение между подписан-
ным мною протоколом от 5 декабря 1937 года и полным отрицанием своей
вины при допросе в январе 1938 года, протокола которого в деле нет, и в
протоколе допроса 27 февраля 1939 года объясняется мучением "непрерыв-
ки", т.е. допроса без сна. ... В конце "непрерывки" я предложил следовате-

лю написать признание, в котором все будет сплошной ложью. На мой воп-

рос, ищет ли НКВД правды, или нужна и ложь, следователь ответил: "Чего
же, пишите, может быть, нам чего-нибудь и пригодится". Такой же точно
ответ я получил от начальника 2-го отделения Лациса, которого следователь
позвал вместо наркома... Я предупредил, что никаких дальнейших показа-
ний о составе и деятельности неизвестной мне контрреволюционной органи-
зации я, конечно, дать не могу. Тем не менее, на следующее утро следовате-
ли НКВД потребовали этих показаний и составили акт о моем отказе от

дальнейших показаний. Я немедленно начал третью голодовку с целью по-

лучить возможность в заявлении о ней сообщить наркому о происшедшем.
Голодовка продолжалась семь дней, и заявления моего о ней в деле нет...».

Нам еще предстоит узнать многое такое, во что разум человеческий не

захочет верить, когда будут опубликованы все протоколы допросов святи-
теля. В этом направлении я продолжаю интенсивно работать: послал запрос
в Бутырскую тюрьму и в архив бывшей Таганской тюрьмы; написал пись-

ма в управления ФСБ по г. Москве, Тамбову, Красноярску и Архангельску;
запрашиваю украинские и узбекские власти о возможности ознакомиться с
архивными данными об арестах и надзоре за архиепископом Лукой. Надеюсь
в течение следующего года получить ответы и обработать архивные дан-
ные. Но и имеющиеся в настоящее время публикации самого архиепископа,
его современников и исследователей позволяют воссоздать в общих чертах
все этапы Голгофы, пройденной Святым Лукой. Вчитываясь в строки авто-
биографии «Я полюбил страдание...», очень зримо и ярко представляешь

себе ужасающие сцены пыток, издевательств, красно-желтую смрадную че-
реду бесконечно длящихся дней конвейера, потнолоснящиеся злые хари
разъяренных чекистов, в бешенстве избивающих блестящими хромовыми
сапогами старика епископа. От этих сцен волосы встают дыбом и мурашки

ползут по спине. Эпически спокойно мудрый восьмидесятилетний старик

диктует секретарю свои воспоминания: «Потерпев фиаско со своим почти
двухнедельным конвейером, меня возвратили в подвал ГПУ. Я был совер-

шенно обессилен голодовкой и конвейером и, когда нас выпустили в убор-
ную, я упал в обморок на грязный и мокрый пол. В камеру меня принесли
на руках. На другой день меня повезли в "черном воронке" в центральную
областную тюрьму. В ней я пробыл около восьми месяцев в очень тяжелых
условиях. Большая камера наша была до отказа набита заключенными, кото-
рые лежали на трехэтажных нарах и на каменном полу в промежутках меж-
ду ними. К параше, стоявшей у входной двери, я должен был пробираться по

ночам, через всю камеру, между лежавшими на полу людьми, спотыкаясь и
падая на них. Передачи были запрещены, и нас кормили крайне плохо.

До сих пор помню обед в праздник Благовещения пресвятой Богородицы,

состоявший из большого чана горячей воды, в которой было разболтано
очень немного гречневой крупы».

Памяти человеческой свойственно забывать детали прошедшего, а чув-

ство самосохранения отторгает ужасающие сцены пережитых лет. Лишь

В.А. Лисичкин 687

очень немногим, например А.И. Солженицыну, удавалось вести дневнико-
вые записи непосредственного ощущения бытия в тюрьмах и ГУЛАГе.
В.Ф. Войно-Ясенецкий в тюрьмах записей не вел. Силы душевные и физи-
ческие бросил на голодовки — единственно доступное ему оружие в едино-
борстве со стоглавым сатанинским чудовищем — ЧК-ГПУ-НКВД. С горе-
чью читаем его признание:

«К сожалению, я забыл многое пережитое в областной тюрьме. Помню

только, что привозили на новые допросы в ГПУ и усиленно добивались

признания в каком-то шпионаже. Был повторен допрос конвейером, при ко-

тором однажды проводивший его чекист заснул. Вошел начальник секретно-

го отдела и разбудил его. Попавший в беду чекист, прежде всегда очень
вежливый со мной, стал бить меня по ногам своей ногой, обутой в кожаный
сапог. Вскоре после этого, когда я уже был измучен конвейерным допросом,
и сидел, низко опустив голову, я увидел, что против меня стояли три глав-
ных чекиста и наблюдали за мной. По их приказу меня отвели в подвал
ГПУ и посадили в очень тесный карцер. Конвойные солдаты, переодевая
меня, увидели очень большие кровоподтеки на моих ногах и спросили, отку-

да они взялись. Я ответил, что меня бил ногами такой-то чекист. В подвале,

в карцере меня мучили несколько дней в очень тяжелых условиях. Поз-
же я узнал, что результаты моего первого допроса о шпионаже, сообщен-
ные в московское ГПУ, были там признаны негодными, и приказано было
провести новое следствие. Видимо, этим объясняется мое долгое заключение
в областной тюрьме и второй допрос конвейером».

Всего две скупые строчки воспоминаний о восьмимесячной адской тю-

ремной круговерти допросов, избиений, надругательств, изощренных пыток.
Всего три слова — «второй допрос конвейером», — за которыми спрятаны
312 часов насильственной бессонницы с непрерывной чередой безумных
вопросов о шпионаже, о контрреволюционной деятельности, о намеренных
убийствах больных на операционном столе, о заговорщиках попах. И непре-
рывающиеся боли в затылке, в суставах, в сердце, свинцом налитые ноги и

руки, резь в глазах и волнами нарастающий шум в ушах. Когда желтая
пелена совсем заслонит сознание и наступает спасительное ощущение про-
вала в небытие, ушат холодной воды снова пробуждает сознание святителя,
чтобы вновь услышать те же ненавистные вопросы чекистов. За что Гос-
подь послал такие испытания? За какие грехи самого Валентина Феликсови-
ча? А может быть это такие же испытания, что добровольно на себя взял
Иисус Христос, чтобы искупить грехи всего человечества?

Такие вопросы—догадки мелькали в голове пробуждающегося от обмо-

рока Святителя, и сознание причастности своего Креста к Кресту Вседержи-
теля вселяло новое мужество, придавало новые силы. Валентин Феликсович
чувствовал, что Бог его не оставил и он преодолеет сатанинский напор че-
кистских изуверов. Так оно и случилось: «...второе следствие осталось без-
результатным». Ничего не добившись после многомесячных пыток и издева-
тельств, Особое совещание* осудило епископа Луку к ссылке на пять
лет в Красноярский край.

На этот раз этап проходил через город Алма-Ату и далее по сибирским

городам до Красноярска. Ехали, как обычно, в арестантских вагонах конца

Особое совещание — это орган карательной внесудебной расправы при НКВД.

688 Жизнь и ТВОРЧЕСТВО ВАЛЕНТИНА ФЕЛИКСОВИЧА ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКОГО

19-го века, завшивленных, пропитанных мочой и калом, а местами и кровью.

Из Красноярска до Большой Мурты — конечного пункта ссылки — арестан-
тов везли на подводах 110 километров по Енисейскому тракту. Прибыли

подводы с живым грузом на место в полночь в начале марта 1940 года.
Главный врач районной Муртинской больницы А.В. Барский пишет о при-
бытии епископа Луки в Б. Мурту: «Вошел высокого роста старик с большой
окладистой бородой и представился — "Я профессор Войно-Ясенецкий". Эта
фамилия мне была известна только по книжке, которая вышла в свет не-
сколько лет назад "Очерки гнойной хирургии". Больше ничего об этом про-
фессоре я не знал... Он мне сказал, что приехал только что сейчас из Крас-
ноярска на подводах в составе очень большой группы бывших заключен-
ных, жертв 1937 года, которые посланы в Большемуртинский район на
свободное поселение... Он как хирург решил, прежде всего, обратиться в
районную больницу, просил меня обеспечить ему только белье и питание и
обещал помогать мне в хирургической работе». Заведующая районным здра-
воохранением была категорически против работы В. Ф. Войно-Ясенецкого

в больнице: «...нет, нельзя допустить, чтобы он (профессор Войно-Ясенец-
кий — В. Л.) работал в районной больнице».

Однако секретарь райкома и начальник районного НКВД дали согласие

на работу епископа Луки в больнице. Поселили его в крохотной комнатуш-
ке рядом с кухней, где раньше жила кухарка. «Жил профессор бедно, ...
недоедал». Его старалась унижать и притеснять при всех возможных случа-
ях жена главврача больницы: «Обстановку, в которой он работал, можете
представить, ведь он был ссыльный... Барская учитывала это и кое-где могла
поиграть на его нервах», — вспоминает бывший секретарь райкома П. Му-
сальников.

Работал в ссылке епископ чрезвычайно много, несмотря на козни окру-

жения. Молиться ходил в ближайшую рощу, т.к. церковь взорвали в 1936

году. Верность богу не могли простить партийные товарищи. Они нашли
иезуитский способ унижения и оскорбления религиозных чувств епископа.
По их наущению сельские малолетки бегали в эту рощу и нарочно гадили
в том месте, где молился Владыко Лука. Его обращения в райком с просьбой
оградить от этих унижений заканчивались злорадным ухмылками.

Находясь в ссылке, да и накануне ее, в тюрьме, епископ неоднократно

обращался к советским лидерам И. Сталину, К. Ворошилову, С. Буденному и

другим с просьбами разрешить ему закончить крупное исследование, «ввиду

большой важности его для военно-полевой хирургии».

Грянула Великая Отечественная война и архиепископ Лука пишет И. Ста-

лину прошение разрешить ему работать в ссылке по специальности на бла-

го спасения Отечества. И 30 сентября 1941 года его переводят на поселение
в Красноярск, назначая консультантом эвакогоспиталя 1515. А случилось
это следующим образом. В первые дни войны он направил телеграмму Пред-

седателю президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинину: «Я, епис-
коп Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая
Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии,
могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет
мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По
окончании войны готов вернуться в ссылку (подчеркнуто мною — В. Л.).
Епископ Лука». Вот оно, высшее служение Богу, полная самоотдача, само-