Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год)

друг, я тоже молод, но волосы мои седы, глаза мои впалы, я в цвете лет

сделался стариком

- я приподнял край покрывала, я заглянул в

таинственный мир. Я так же, как и вы, тогда не верил ничему, что люди

условились называть сверхъестественным; но, несмотря на то, нередко

в груди моей раздавались странные отголоски, противоречившие моему

убеждению. Я любил к ним прислушиваться, потому что мне нравилась

противоположность мира, тогда передо мною открывшегося, с холодною

прозою мира настоящего; но я смотрел на картины, которые развивались

передо мною, как зритель смотрит на интересную драму. Живая игра

актёров его увлекает, но между тем он знает, что кулисы бумажные и

что герой, покинув сцену, снимет шлем и наденет колпак. Поэтому, когда

я затеял ночевать в villa Urgina, я не ожидал никаких приключений, но

только хотел возбудить в себе то чувство чудесного, которого искал так

жадно. О, сколь жестоко я обманулся! Но если моё несчастие послужит

уроком для других, то это мне будет утешением и пребывание моё в

доме дон Пьетро принесёт хотя какую-нибудь пользу.

5. Представьте себя в роли цензора и напишите от его лица

цензурное заключение (запрещение или одобрение с обоснованием)

на одно из произведений русской литературы второй половины XIX

века.

Максимально возможный балл - 20

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

11 класс

1 тур

Комплексный анализ прозаического произведения

Е.И. Замятин

Мамай

По вечерам и по ночам

- домов в Петербурге больше нет: есть

шестиэтажные каменные корабли. Одиноким шестиэтажным миром несётся

корабль по каменным волнам среди других одиноких шестиэтажных миров;

огнями бесчисленных кают сверкает корабль в разбунтовавшийся каменный

океан улиц. И, конечно, в каютах не жильцы: там

- пассажиры. По-

корабельному просто все незнакомо-знакомы друг с другом, все - граждане

осаждённой ночным океаном шестиэтажной республики.

Пассажиры каменного корабля № 40 по вечерам неслись в той части

петербургского океана, что обозначена на карте под именем Лахтинской улицы.

Осип, бывший швейцар, а ныне - гражданин Малафеев, стоял у парадного

трапа и сквозь очки глядел туда, во тьму: изредка волнами ещё прибивало

одного, другого. Мокрых, засыпанных снегом, вытаскивал их из тьмы

гражданин Малафеев и, передвигая очки на носу, - регулировал для каждого

уровень почтения: бассейн, откуда изливалось почтение, сложным механизмом

был связан очками.

Вот

- очки на кончике носа, как у строгого педагога: это Петру

Петровичу Мамаю.

- Вас, Петр Петрович, супруга дожидают обедать. Сюда приходили,

очень расстроенные. Как же это вы поздно так?

Затем очки плотно, оборонительно уселись в седле: тот, носатый из

двадцать пятого

- на автомобиле. С носатым

- очень затруднительно:

«господиномª его нельзя, «товарищемª - будто неловко. Как бы это так, чтобы

оно...

- А, господин-товарищ Мыльник! Погодка-то, господин-товарищ

Мыльник... затруднительная...

И, наконец - очки наверх, на лоб: на борт корабля «ступалª Елисей

Елисеич.

- Ну, слава Богу! Благополучно? В шубе-то вы, не боитесь - снимут?

Позвольте - обтряхну...

Елисей Елисеич - капитан корабля: уполномоченный дома. И Елисей

Елисеич - один из тех сумрачных Атласов, что, согнувшись, страдальчески

сморщившись, семьдесят лет несут по Миллионной карниз Эрмитажа.

Сегодня карниз был, явно, ещё тяжелее, чем всегда. Елисей Елисеич

задыхался:

- По всем квартирам... Скорее... На собрание... В клуб...

- Батюшки! Елисей Елисеич, или опять что... затруднительное?

Но ответа не нужно: только взглянуть на страдальчески сморщенный лоб,

на придавленные тяжестью плечи. И гражданин Малафеев, виртуозно управляя

очками, побежал по квартирам. Набатный его стук у двери - был как труба

архангела: замерзали объятия, неподвижными пушечными дымками застывали

ссоры, на пути ко рту останавливалась ложка с супом.

Суп ел Пётр Петрович Мамай. Или точнее: его строжайше кормила

супруга. Восседая на кресле величественно, милостиво, многогрудно,

буддоподобно - она кормила земного человечка созданным ею супом:

- Ну, скорей же, Петенька, суп остынет. Сколько раз говорить: я не

люблю, когда за обедом с книгой...

- Ну, Аленька - ну, я сейчас - ну, сейчас... Ведь шестое издание! Ты

понимаешь: «Душенькаª Богдановича - шестое издание! В двенадцатом году

при французах всё целиком сгорело, и все думали - уцелело только три

экземпляра... А вот - четвёртый: понимаешь? Я на Загородном вчера нашёл...

Мамай

1917 года

- завоевывал книги. Десятилетним вихрастым

мальчиком он учил закон Божий, радовался перьям, и его кормила мать;

сорокалетним лысеньким мальчиком

- он служил в страховом обществе,

радовался книгам, и его кормила супруга.

Ложка супу - жертвоприношение Будде - и снова земной человечек

суетно забыл о провидении в обручальном кольце - и нежно гладил, ощупывал

каждую букву. «В точности против первого издания... С одобрения Ценсурнаго

Комитетаª... Ну, до чего приятное, до чего умильное т на трёх толстеньких

ножках...

- Ну, Петенька, да что это? Кричу-кричу, а ты с своей книгой... Оглох,

что ли: стучат.

Пётр Петрович - со всех ног в переднюю. В дверях - очки на кончике

носа:

- Елисей Елисеич велели - чтоб на собрание. Скорее.

- Ну вот, только за книгу сядешь... Ну, что ещё такое? - у лысенького

мальчика в голосе слёзы.

- Не могу знать. А только чтоб скорее... - Дверь каюты захлопнулась,

очки понеслись дальше...

На корабле было явно неблагополучно: быть может, потерян курс; быть

может, где-нибудь в днище - невидимая пробоина, и жуткий океан улиц уже

грозит хлынуть внутрь. Где-то вверху, и вправо, и влево - тревожно, дробно

стучат в двери кают; где-то на полутёмных площадках

- потушенные,

вполголоса разговоры; и топот быстро сбегающих по ступенькам подошв: вниз,

в кают-компанию, в домовый клуб.

Там - оштукатуренное небо, всё в табачных грозовых тучах. Душная

калориферная тишина, чуть-чуть чей-то шепот. Елисей Елисеич позвонил в

колокольчик, согнулся, наморщился - слышно было в тишине, как хрустнули

плечи - поднял карниз невидимого Эрмитажа и обрушил на головы, вниз:

- Господа. По достоверным сведениям - сегодня ночью обыски.

Гул, грохот стульев; чьи-то выстреленные головы, пальцы с перстнями,

бородавки, бантики, баки. И на согнувшегося Атласа - ливень из табачных туч:

- Нет, позвольте! Мы обязаны...

- Как? И бумажные деньги?

- Елисей Елисеич, я предлагаю, чтобы ворота...

- В книги, самое верное - в книги...

Елисей Елисеич, согнувшись, каменно выдерживал ливень. И Осипу, не

поворачивая головы (быть может, она и не могла повернуться):

- Осип, кто нынче на дворе в ночной смене?

Осипов палец медленно, среди тишины, пролагал путь по расписанию на

стене: палец двигал не буквы, а тяжёлые мамаевские шкафы с книгами.

- Нынче М: гражданин Мамай, гражданин Малафеев.

- Ну вот. Возьмёте револьверы - и в случае, если без ордера...

Каменный корабль № 40 нёсся по Лахтинской улице сквозь шторм.

Качало, свистело, секло снегом в сверкающие окна кают, и где-то невидимая

пробоина, и неизвестно: пробьётся ли корабль сквозь ночь к утренней пристани

- или пойдёт ко дну. В быстро пустеющей кают-компании пассажиры

цеплялись за каменно-неподвижного капитана:

- Елисей Елисеич, а если в карманы? Ведь не будут же...

- Елисей Елисеич, а если я повешу в уборной, как пипифакс, а?

Пассажиры юркали из каюты в каюту и в каютах вели себя необычайно:

лежа на полу, шарили рукою под шкафом; святотатственно заглядывали внутрь

гипсовой головы Льва Толстого; вынимали из рамы пятьдесят лет на стене

безмятежно улыбавшуюся бабушку.

Земной человечек Мамай - стоял лицом к лицу с Буддой и прятал глаза от

всевидящего, пронизывающего трепетом ока. Руки у него были совершенно

чужие, ненужные: куцые пингвиньи крылышки. Руки ему мешали уже сорок

лет, и если бы не мешали сейчас - может, ему очень просто было бы сказать то,

что надо сказать - и так страшно, так немыслимо...

- Не понимаю: ты-то чего струсил? Даже нос побелел! Нам-то что? Какие

такие тысячи у нас?

Бог знает, если бы у Мамая 1300 какого-то года были бы тоже чужие

руки, и такая же тайна, и такая же супруга - может быть, он поступил бы так

же, как Мамай 1917 года: где-то среди грозной тишины в уголку заскребла

мышь - и туда со всех ног глазами кинулся Мамай 1917 года и, забившись в

мышиную нору, продолжал:

- У меня... то есть - у нас... Че... четыре тысячи двести.

- Что-о? У тебя-а? Откуда?

- Я... я понемногу все время... Я боялся у тебя каждый раз...

- Что-о? Значит, крал? Значит, меня обманывал? А я-то, несчастная - я-то

думала: уж мой Петенька... Несчастная!

- Я - для книг...

- Знаю я эти книги в юбках! Молчи!

Десятилетнего Мамая мать секла только один раз в жизни: когда у только

что заведённого самовара он отвернул кран - вода вытекла, всё распаялось -

кран печально повис. И теперь второй раз в жизни чувствовал Мамай: голова

зажата у матери под мышкой, спущены штаны - и...

И вдруг мальчишечьим хитрым нюхом Мамай учуял, как заставить

забыть печально повисший кран - четыре тысячи двести. Жалостным голосом:

- Мне нынче дежурить во дворе до четырёх утра. С револьвером. И

Елисей Елисеич сказал, если придут без ордера...

Мгновенно - вместо молниеносного Будды - много-грудая, сердобольная

мать.

- Господи! Да что они - все с ума посошли? Это все Елисей Елисеич. Ты

смотри у меня - и в самом деле не вздумай...

- Не-ет, я только так, в кармане. Разве я могу? Я и муху-то...

И правда: если Мамаю попадала муха в стакан - всегда возьмёт её

осторожно, обдует и пустит - лети! Нет, это не страшно. А вот четыре тысячи

двести...

И снова - Будда:

- Ну, что мне за наказание с тобой! Ну, куда ты теперь денешь эти твои

краденые - нет уж, молчи, пожалуйста - краденые, да...

Книги; калоши в передней; пипифакс; самоварная труба; ватная

подкладка у Мамаевой шапки; ковёр с голубым рыцарем па стене в спальне;

полураскрытый мокрый от снега зонтик; небрежно брошенный на столе

конверт с наклеенной маркой и чётко написанным адресом воображаемому

товарищу Гольдебаеву... Нет, опасно... И, наконец, около полночи решено все

построить на тончайшем психологическом расчёте: будут искать где угодно -

только не на пороге, а у порога шатается вот этот квадратик паркета.

Кинжальчиком для разрезывания книг искусно поднят квадратик. Краденые

четыре тысячи («Нет, уж пожалуйста - пожалуйста, молчи!ª) завёрнуты в

вощёную от бисквитов бумагу (под порогом может быть сыро) - и четыре

тысячи погребены под квадратиком.

Корабль

№ 40 - весь как струна, на цыпочках, шёпотом. Окна

лихорадочно сверкают в тёмный океан улиц, и в пятом, во втором, в третьем

этаже отодвигается штора, в сверкающем окне - тёмная тень. Нет, ни зги.

Впрочем, ведь там на дворе - двое, и когда начнётся - они дадут знать...

Третий час. На дворе тишина. Вокруг фонаря над воротами - белые мухи:

без конца, без числа - падали, вились роем, падали, обжигались, падали вниз.

Внизу, с очками на кончике носа, философствовал гражданин Малафеев:

- Я - человек тихий, натурливый, мне затруднительно в этакой во злобе

жить. Дай, думаю, в Осташков к себе съезжу. Приезжаю - международное

положение - ну прямо невозможное: все друг на дружку - чисто волки. А я так

не могу: я человек тихий...

В руках у тихого человека - револьвер, с шестью спрессованными в

патронах смертями.

- А как же вы, Осип, на японской: убивали?

- Ну, на войне! На войне - известно.

- Ну, а как же штыком-то?

- Да как-как... Оно вроде как в арбуз: сперва туго идёт - корка, а потом -

ничего, очень свободно.

У Мамая от арбуза - мороз по спине.

- А я бы... Вот хоть бы меня самого сейчас - ни за что!

- Погодите! Приспичит - так и вы...

Тихо. Белые мухи вокруг фонаря. Вдруг издали - длинным кнутом

винтовочный выстрел, и опять тихо, мухи. Слава Богу: четыре часа, нынче уже

не придут. Сейчас смена - и к себе в каюту, спать...

В мамаевской спальне на стене - голубой клетчатый рыцарь замахнулся

голубым мечом и застыл: перед глазами у рыцаря совершалось человеческое

жертвоприношение.

На белых полотняных облаках покоилась госпожа Мамай

всеобъемлющая, многогрудая, буддоподобная. Вид её говорил: сегодня она

кончила сотворение мира и признала, что всё - добро зело, даже и этот

маленький человечек, несмотря на четыре тысячи двести. Маленький человечек

обречённо стоял возле кровати, иззябший, с покрасневшим носиком, куцые,

чужие, пингвиньи крылышки-руки.

- Ну иди уж, иди...

Голубой рыцарь зажмурил глаза: так ясно, до жути

- вот сейчас

перекрестится человечек, вытянет вперёд руки - и как в воду с головою -

бултых!

Корабль № 40 благополучно пронёсся сквозь шторм и пристал к утренней

пристани. Пассажиры торопливо вытаскивали деловые портфели, корзиночки

для провизии и мимо Осиповых очков спешили на берег: корабль у пристани -

только до вечера, а там - опять в океан.

Согнувшись, Елисей Елисеич пронёс мимо Осипа карниз невидимого

Эрмитажа - и обрушил на Осипа сверху:

- Уж нынче ночью - обыск наверное. Так пусть все и знают.

Но до ночи - ещё жить целый день. И в странном, незнакомом городе -

Петрограде - растерянно бродили пассажиры. Так чем-то похоже - и так

непохоже - на Петербург, откуда отплыли уже почти год и куда едва ли когда-

нибудь вернутся. Странные, намёрзшие за ночь каменноснежные волны: горы и

ямы. Воины из какого-то неизвестного племени - в странных лохмотьях,

оружие на верёвочках за плечами. Чужеземный обычай - ходить в гости с

ночёвкой: на улицах ночью - вальтер-скоттовские роб-рои. И вот тут на

Загородном - выжженные в снегу капельки крови... Нет, не Петербург!

По незнакомому Загородному потерянно бродил Мамай. Пингвиньи

крылышки мешали; голова висела, как кран у распаявшегося самовара; на

левом стоптанном каблуке - снежный globus hystericus¹, мучителен каждым

шаг.

¹ В буквальном смысле - медицинский термин, обозначающий невротический синдром

«комка в горлеª.

И вдруг подернулась голова, ноги загарцевали двадцатипятилетне, на

щеках - маки: из окна улыбалась Мамаю - ...

- Эй, зёва, с дороги!

- навстречу, напролом краснорожие пёрли с

огромными торбами.

Мамай отскочил, не отрывая глаз от окна, и чуть только пропёрли - снова

к окну: оттуда ему улыбалась - ...

«Да, ради этой - и украдёшь, и обманешь, и всёª.

Из окна улыбалась, раскинувшись соблазнительно, сладострастно

екатерининских времен книга:

«Описательное изображение прекрасностей

Санкт-Питербурхаª. И небрежным движением, с женским лукавством, давала

заглянуть внутрь - туда, в тёплую ложбинку между двух упруго изогнутых,

голубовато-мраморных страниц.

Мамай был двадцатипятилетне влюблён. Каждый день ходил на

Загородный под окно и молча, глазами, пел серенады. Не спал по ночам - и

хитрил сам с собой: будто оттого не спит, что под полом где-то работает мышь.

Уходил по утрам - и всякое утро тот самый паркетный квадратик на пороге

колол сладким гвоздём: под квадратиком погребено было мамаево счастье, так

близко, так далеко. Теперь, когда всё открылось про четыре тысячи двести, -

теперь как же?

На четвёртый день, как трепыхающегося воробья - зажав сердце в кулак,

Мамай вошёл в ту самую дверь на Загородном. За прилавком - седобородый,

кустобровый Черномор, в плену у которого обитала она. В Мамае воскрес его

воинственный предок: Мамай храбро двинулся на Черномора.

- А, господин Мамай! Давненько, давненько... У меня для вас кой-что

отложено.

Зажав воробья ещё крепче, Мамай перелистывал, притворно-любовно

поглаживал книги, но жил спиною: за спиной в витрине улыбалась о н а.

Выбрав пожелтевший 1835 года «Телескопª, долго торговался Мамай - и

безнадежно махнул рукой. Потом, лисьими кругами рыская по полкам,

добрался до окна - и так, будто между прочим:

- Ну, а это сколько?

Ёк - воробей выпорхнул - держи! держи! Черномор програбил пальцами

бороду:

- Да что же - для почину... с вас полтораста.

- Гм... Пожалуй... (Ура! Колокола! Пушки!) - Что же, пожалуй... Завтра

принесу деньги и заберу.

Теперь надо через самое страшное: квадратик возле порога. Ночь Мамай

пёкся на угольях: нужно, нельзя, можно, немыслимо, можно, нельзя, нужно...

Всеведущее, милостивое, грозное - провидение в обручальном кольце

пило чай.

- Ну кушай же, Петенька. Ну что ты такой какой-то... Не спал опять?

- Да. Мы... мыши... не знаю...

- Брось платок, не крути! Что это такое в самом деле!

- Я... я не кручу...

И вот, наконец, выпит стакан: не стакан - бездонная, сорокавёдерная

бочка. Будда на кухне принимала жертвоприношение от кухарки. Мамай в

кабинете один.

Мамай тикнул, как часы - перед тем как пробить двенадцать. Глотнул

воздуху, прислушался, на цыпочках - к письменному столу: там кинжальчик

для книг. Потом в лихорадке гномиком скорчился на пороге, на лысине -

ледяная роса, запустил кинжальчик под квадрат, ковырнул - и... отчаянный

вопль!

На вопль Будда пригремела из кухни - и у ног увидала: тыквенная

лысинка, ниже

- скорченный гномик с кинжальчиком, и ещё ниже

мельчайшая бумажная труха.

- Четыре тысячи - мыши... Вон-вон она! Вон!

Жестокий, беспощадный, как Мамай 1300 какого-то года, Мамай 1917

года воспрянул с карачек

- и с мечом в угол у двери: в угол забилась

вышарахнувшая из-под квадратика мышь. И мечом кровожадно Мамай

прогвоздил врага. Арбуз: одну секунду туго - корка, потом легко - мякоть, и

стоп: квадратик паркета, конец.

1920

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

11 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

Л.Н. Мартынов

Народ-победитель

Возвращались солдаты с войны.

По железным дорогам страны

День и ночь поезда их везли.

Гимнастёрки их были в пыли

И от пота ещё солоны

В эти дни бесконечной весны.

Возвращались солдаты с войны.

И прошли по Москве, точно сны, —

Были жарки они и хмельны,

Были парки цветами полны.

В Зоопарке трубили слоны, —

Возвращались солдаты с войны!

Возвращались домой старики

И совсем молодые отцы —

Москвичи, ленинградцы, донцы...

Возвращались сибиряки!

Возвращались сибиряки —

И охотники, и рыбаки,

И водители сложных машин,

И властители мирных долин, —

Возвращался народ-исполин...

1945

М.В. Исаковский

Враги сожгли родную хату

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошёл солдат в глубоком горе

На перекрёсток двух дорог,

Нашёл солдат в широком поле

Травой заросший бугорок.

Стоит солдат — и словно комья

Застряли в горле у него.

Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,

Героя — мужа своего.

Готовь для гостя угощенье,

Накрой в избе широкий стол, —

Свой день, свой праздник возвращенья

К тебе я праздновать пришёл...ª

Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал,

И только тёплый летний ветер

Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,

Раскрыл мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил

На серый камень гробовой.

«Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришёл к тебе такой:

Хотел я выпить за здоровье,

А должен пить за упокой.

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

11 класс

3 тур

1. Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение).

Максимально возможный балл - 5

А. Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет,

холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с

охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно

в комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят.

Серенькая погода, оттепель.

Капает за окном - как плачет. Старый наш плотник - «филёнщик»

Горкин, сказал вчера, что масленица уйдёт - заплачет. Вот и заплакала -

кап... кап... кап... Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки,

на золочёный пряник «масленицы» - игрушки, принесённой вчера из

бань: нет ни медведиков, ни горок, - пропала радость. И радостное что-то

копошится в сердце: новое всё теперь, другое. <«>

Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. <«>

- Вставай, милок, не нежься... - ласково говорит он мне« - На

постный рынок с тобой поедем«

Б. Почти каждый день на дворе, от полудня до вечера, играли трое

мальчиков, одинаково одетые в серые куртки и штаны, в одинаковых

шапочках, круглолицые, сероглазые , похожие друг на друга до того, что я

различал их только по росту.

Я наблюдал за ними в щели забора, они не замечали меня, а мне

хотелось, чтобы заметили. Нравилось мне, как хорошо, весело и дружно

они играют в незнакомые мне игры. Нравились мне их костюмы, хорошо

заботились друг о друге, особенно заметная в отношении старших к

маленькому брату, смешному и бойкому коротышке. Если он падал - они

смеялись, как всегда смеются над упавшим, но смеялись не злорадно,

тотчас же помогали ему встать, а если он выпачкал руки или колена, они

вытирали пальцы его и штаны листьями лопуха, платками, а средний

мальчик добродушно говорил:

- Вот ус неуклюзый!..

Они никогда не ругались друг с другом, не обманывали один

другого, и все трое были очень ловки, сильны, неутомимы.

В. И снова в грязной и душной парикмахерской звучало отрывистое:

«Мальчик, воды», и посетитель видел, как к подзеркальнику

протягивалась маленькая грязная рука, и слышал неопределённо

угрожающий шёпот: «Вот, погоди!» Это значило, что сонливый мальчик

разлил воду или перепутал приказания. А по ночам, в том месте, где

спали рядом Николка и Петька, звенел и волновался тихий голосок и

рассказывал о даче, и говорил о том, чего не бывает, чего никто не видел

никогда и не слышал. В наступавшем молчании слышалось неровное

дыхание детских грудей, и другой голос, не по-детски грубый и

энергичный, произносил:

-Вот черти! Чтоб им повылазило!

-Кто черти?

-Да так... Все.

Г. На нём новая длинная шинель, светло-серая, с белыми серебряными

пуговицами, новый синий картуз с серебряными пальмовыми веточками

над козырьком: он ещё во всем, во всем новичок! И до чего эта шинель,

этот картуз, эти веточки идут к нему, - к его небесно-голубым, ясным

глазкам, к его чистому, нежному личику, к новизне и свежести всего его

существа, его младенчески-простодушного дыхания, его доверчивого,

внимательного взгляда, ещё так недавно раскрывшегося на мир Божий, и

непорочного звука голоса, почти всегда вопросительного! <«>

Умывшись, он становится во фронт и учтиво, но рассеянно крестится

и кланяется в угол, потом шаркает отцу ножкой и целует его большую

руку. Он счастлив, он свеж и чист, как ангел. Он кладёт в стакан целых

пять кусочков сахару, съедает целый калач и опять шаркает ножкой:

- Мерси, папочка!

Д. И мать, наперекор всем несчастьям, собрала меня, хотя до того никто

из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал,

как следует, что мне предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика,

на новом месте.

Учился я и тут хорошо. Что мне оставалось? - затем я сюда и

приехал, другого дела у меня здесь не было, а относиться спустя рукава к

тому, что на меня возлагалось, я тогда ещё не умел. Едва ли осмелился бы

я пойти в школу, останься у меня невыученным хоть один урок, поэтому

по всем предметам, кроме французского, у меня держались пятёрки.

2. Соотнесите имена русских писателей и названия мест, где

существуют их музеи.

Максимально возможный балл - 5

А.А. Блок

Вёшенская

В.М. Шукшин

Казань

М.А. Шолохов

Шахматово

М.И. Цветаева

Сростки

М. Горький

Елабуга

Дайте историко-литературный комментарий

следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 13

С.А. Есенин

На Кавказе

Издревле русский наш Парнас

Тянуло к незнакомым странам,

И больше всех лишь ты, Кавказ,

Звенел загадочным туманом.

Здесь Пушкин в чувственном огне

Слагал душой своей опальной:

«Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной».

И Лермонтов, тоску леча,

Нам рассказал про Азамата,

Как он за лошадь Казбича

Давал сестру заместо злата.

За грусть и жёлчь в своём лице

Кипенья жёлтых рек достоин,

Он, как поэт и офицер,

Был пулей друга успокоен.

И Грибоедов здесь зарыт,

Как наша дань персидской хмари,

В подножии большой горы

Он спит под плач зурны и тари.

А ныне я в твою безгладь

Пришёл, не ведая причины:

Родной ли прах здесь обрыдать

Иль подсмотреть свой час кончины!

Мне всё равно! Я полон дум

О них, ушедших и великих.

Их исцелял гортанный шум

Твоих долин и речек диких.

Они бежали от врагов

И от друзей сюда бежали,

Чтоб только слышать звон шагов

Да видеть с гор глухие дали.

И я от тех же зол и бед

Бежал, навек простясь с богемой,

Зане созрел во мне поэт

С большой эпическою темой.

Мне мил стихов российский жар.

Есть Маяковский, есть и кроме,

Но он, их главный штабс-маляр,

Поёт о пробках в Моссельпроме.

И Клюев, ладожский дьячок,

Его стихи как телогрейка,

Но я их вслух вчера прочёл,

И в клетке сдохла канарейка.

Других уж нечего считать,

Они под хладным солнцем зреют,

Бумаги даже замарать

И то, как надо, не умеют.

Прости, Кавказ, что я о них

Тебе промолвил ненароком,

Ты научи мой русский стих

Кизиловым струиться соком,

Чтоб, воротясь опять в Москву,

Я мог прекраснейшей поэмой

Забыть ненужную тоску

И не дружить вовек с богемой.

И чтоб одно в моей стране

Я мог твердить в свой час прощальный:

«Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной».

Сентябрь 1924

Тифлис

Черты какого литературного направления

(течения)

присутствуют в данном отрывке? Обоснуйте свою точку зрения,

опираясь на текст.

Максимально возможный балл - 7

Солнцем сердце зажжено.

Солнце - к вечному стремительность.

Солнце - вечное окно

в золотую ослепительность.

Роза в золоте кудрей.

Роза нежно колыхается.

В розах золото лучей

красным жаром разливается.

В сердце бедном много зла

сожжено и перемолото.

Наши души - зеркала,

отражающие золото.

Напишите в Оргкомитет международной литературной премии

представление к премии одного из современных русских писателей.

Обоснуйте свою точку зрения, обращаясь к конкретным

произведениям.

Максимально возможный балл - 20

Задания для регионального этапа Всероссийской олимпиады

школьников по литературе (2010-2011 учебный год)

Региону предоставляется выбор из двух вариантов для каждого класса

9 класс

Вариант 1

Комплексный анализ художественного текста.

М.Е. Салтыков-Щедрин

Самоотверженный заяц

Однажды заяц перед волком провинился. Бежал он, видите ли, неподалеку от

волчьего логова, а волк увидел его и кричит: «Заинька! остановись, миленький!» А заяц не

только не остановился, а еще пуще ходу прибавил. Вот волк в три прыжка его поймал, да

и говорит: «За то, что ты с первого моего слова не остановился, вот тебе мое решение:

приговариваю я тебя к лишению живота посредством растерзания. А так как теперь и я

сыт, и волчиха моя сыта, и запасу у нас еще дней на пять хватит, то сиди ты вот под этим

кустом и жди очереди. А может быть... ха-ха... я тебя и помилую!»

Сидит заяц на задних лапках под кустом и не шевельнется. Только об одном

думает: «Через столько-то суток и часов смерть должна прийти». Глянет он в сторону, где

находится волчье логово, а оттуда на него светящееся волчье око смотрит. А в другой раз

и еще того хуже: выйдут волк с волчихой и начнут по полянке мимо него погуливать.

Посмотрят на него, и что-то волк волчихе по-волчьему скажет, и оба зальются: «Ха-ха!» И

волчата тут же за ними увяжутся; играючи, к нему подбегут, ласкаются, зубами стучат... А

у него, у зайца, сердце так и закатится!

Никогда он так не любил жизни, как теперь. Был он заяц обстоятельный,

высмотрел у вдовы, у зайчихи, дочку и жениться хотел. Именно к ней, к невесте своей, он

и бежал в ту минуту, как волк его за шиворот ухватил. Ждет, чай, его теперь невеста,

думает: «Изменил мне косой!» А может быть, подождала-подождала, да и с другим...

слюбилась... А может быть и так: играла бедняжка, в кустах, а тут ее волк... и слопал!..

Думает это бедняга и слезами так и захлебывается. Вот они, заячьи-то мечты!

жениться рассчитывал, самовар купил, мечтал, как с молодой зайчихой будет чай-сахар

пить, и вместо всего — куда угодил! А сколько, бишь, часов до смерти-то осталось?

И вот сидит он однажды ночью и дремлет. Снится ему, будто волк его при себе

чиновником особых поручений сделал, а сам, покуда он по ревизиям бегает, к его зайчихе

в гости ходит... Вдруг слышит, словно его кто-то под бок толкнул. Оглядывается — ан это

невестин брат.

— Невеста-то твоя помирает, — говорит. — Прослышала, какая над тобой беда

стряслась, и в одночасье зачахла. Теперь только об одном и думает: «Неужто я так и

помру, не простившись с ненаглядным моим!»

Слушал эти слова осужденный, и сердце его на части разрывалося. За что? чем

заслужил он свою горькую участь? Жил он открыто, революций не пущал, с оружием в

руках не выходил, бежал по своей надобности — неужто ж за это смерть? Смерть!

подумайте, слово-то ведь какое! И не ему одному смерть, а и ей, серенькой заиньке,

которая тем только и виновата, что его, косого, всем сердцем полюбила! Так бы он к ней и

полетел, взял бы ее, серенькую заиньку, передними лапками за ушки, и все бы миловал да

по головке бы гладил.

— Бежим! — говорил между тем посланец.

Услыхавши это слово, осужденный на минуту словно преобразился. Совсем уж в

комок собрался и уши на спину заложил. Вот-вот прянет — и след простыл. Не следовало

ему в эту минуту на волчье логово смотреть, а он посмотрел. И закатилось заячье сердце.

— Не могу, — говорит, — волк не велел.

А волк между тем все видит и слышит, и потихоньку по-волчьи с волчихой

перешептывается: должно быть, зайца за благородство хвалят.

— Бежим! — опять говорит посланец.

— Не могу! — повторяет осужденный.

— Что вы там шепчетесь, злоумышляете? — как гаркнет вдруг волк.

Оба зайца так и обмерли. Попался и посланец! Подговор часовых к побегу — что,

бишь, за это по правилам-то полагается? Ах, быть серой заиньке и без жениха, и без

братца — обоих волк с волчихой слопают!

Опомнились косые — а перед ними и волк, и волчиха зубами стучат, а глаза у

обоих в ночной темноте, словно фонари, так и светятся.

— Мы, ваше благородие, ничего... так, промежду себя... землячок проведать меня

пришел! — лепечет осужденный, а сам так и мрет от страху.

— То-то «ничего»! знаю я вас! пальца вам тоже в рот не клади! Сказывайте, в чем

дело?

— Так и так, ваше благородие, — вступился тут невестин брат, — сестрица моя, а

его невеста, помирает, так просит, нельзя ли его проститься с нею отпустить?

— Гм... это хорошо, что невеста жениха любит, — говорит волчиха. — Это значит,

что зайчат у них много будет, корму волкам прибавится. И мы с волком любимся, и у нас

волчат много. Сколько по воле ходят, а четверо и теперь при нас живут. Волк, а волк!

отпустить, что ли, жениха к невесте проститься?

— Да ведь его на послезавтра есть назначено...

— Я, ваше благородие, прибегу... я мигом оборочу... у меня это... вот как Бог свят

прибегу! — заспешил осужденный, и чтобы волк не сомневался, что он может мигом

оборотить, таким вдруг молодцом прикинулся, что сам волк на него залюбовался и

подумал: «Вот кабы у меня солдаты такие были!»

А волчиха пригорюнилась и молвила:

— Вот, поди ж ты! заяц, а как свою зайчиху любит!

Делать нечего, согласился волк отпустить косого в побывку, но с тем, чтобы как

раз к сроку оборотил. А невестина брата аманатом¹ у себя оставил.

— Коли не воротишься через двое суток к шести часам утра, — сказал он, — я его

вместо тебя съем; а коли воротишься — обоих съем, а может быть... ха-ха... и помилую!

Пустился косой, как из лука стрела. Бежит, земля дрожит. Гора на пути встренется

— он ее «на уру» возьмет; река — он и броду не ищет, прямо вплавь так и чешет; болото

— он с пятой кочки на десятую перепрыгивает. Шутка ли? в тридевятое царство поспеть

надо, да в баню сходить, да жениться («непременно женюсь!» ежеминутно твердил он

себе), да обратно, чтобы к волку на завтрак попасть...

Даже птицы быстроте его удивлялись,

— говорили:

«Вот в

„Московских

ведомостях― пишут, будто у зайцев не душа, а пар — а вон он как... улепетывает!»

Прибежал, наконец. Сколько тут радостей было — этого ни в сказке не сказать, ни

пером описать. Серенькая заинька, как увидела своего ненаглядного, так и про хворь

позабыла. Встала на задние лапки, надела на себя барабан, и ну лапками «кавалерийскую

рысь» выбивать — это она сюрприз жениху приготовила! А вдова-зайчиха так просто

засовалась совсем: не знает, где усадить нареченного зятюшку, чем накормить.

Прибежали тут тетки со всех сторон, да кумы, да сестрицы — всем лестно на жениха

посмотреть, а может быть, и лакомого кусочка в гостях отведать.

¹ Заложником.

Один жених словно не в себе сидит. Не успел с невестой намиловаться, как уж

затвердил:

— Мне бы в баню сходить да жениться поскорее!

— Что больно к спеху занадобилось? — подшучивает над ним зайчиха-мать.

— Обратно бежать надо. Только на одни сутки волк и отпустил.

Рассказал он тут, как и что. Рассказывает, а сам горькими слезами разливается. И

воротиться-то ему не хочется, и не воротиться нельзя. Слово, вишь, дал, а заяц своему

слову — господин. Судили тут тетки и сестрицы — и те в один голос сказали: «Правду

ты, косой, молвил: не давши слова — крепись, а давши — держись! никогда во всем

нашем заячьем роду того не бывало, чтобы зайцы обманывали!»

Скоро сказка сказывается, а дело промежду зайцев еще того скорее делается. К

утру косого окрутили, а перед вечером он уж прощался-с молодой женой.

— Беспременно меня волк съест, — говорил он, — так ты будь мне верна. А ежели

родятся у тебя дети, то воспитывай их строго. Лучше же всего отдай ты их в цирк: там их

не только в барабан бить, но и в пушечку горохом стрелять научат.

И вдруг, словно в забытьи (опять, стало быть, про волка вспомнил), прибавил:

— А может быть, волк меня... ха-ха... и помилует!

Только его и видели.

Между тем, покуда косой жуировал да свадьбу справлял, на том пространстве,

которое разделяло тридевятое царство от волчьего логова, великие беды приключились. В

одном месте дожди пролились, так что река, которую за сутки раньше заяц шутя

переплыл, вздулась и на десять верст разлилась. В другом месте король Андрон королю

Никите войну объявил, и на самом заячьем пути сраженье кипело. В третьем месте холера

проявилась — надо было целую карантинную цепь верст на сто обогнуть... А кроме того,

волки, лисицы, совы — на каждом шагу так и стерегут.

Умен был косой; зараньше так рассчитал, чтобы три часа у него в запасе

оставалось, однако, как пошли одни за другими препятствия, сердце в нем так и

похолодело. Бежит он вечер, бежит полночи; ноги у него камнями иссечены, на боках от

колючих ветвей шерсть клочьями висит, глаза помутились, у рта кровавая пена сочится, а

ему вон еще сколько бежать осталось! И все-то ему друг аманат, как живой, мерещится.

Стоит он теперь у волка на часах и думает: «Через столько-то часов милый зятек на

выручку прибежит!» Вспомнит он об этом — и еще шибче припустит. Ни горы, ни долы,

ни леса, ни болота — все ему нипочем! Сколько раз сердце в нем разорваться хотело, так

он и над сердцем власть взял, чтобы бесплодные волнения его от главной цели не

отвлекали. Не до горя теперь, не до слез; пускай все чувства умолкнут, лишь бы друга из

волчьей пасти вырвать!

Вот уж и день заниматься стал. Совы, сычи, летучие мыши на ночлег потянули; в

воздухе холодком пахнуло. И вдруг все крутом затихло, словно помертвело. А косой все

бежит и все одну думу думает: «Неужто ж я друга не выручу!»

Заалел восток; сперва на дальнем горизонте слегка на облака огнем брызнуло,

потом пуще и пуще, и вдруг — пламя! Роса на траве загорелась; проснулись птицы

денные, поползли муравьи, черви, козявки; дымком откуда-то потянуло; во ржи и в овсах

словно шепот пошел, слышнее, слышнее... А косой ничего не видит, не слышит, только

одно твердит: «Погубил я друга своего, погубил!»

Но вот, наконец, гора. За этой горой — болото и в нем — волчье логово... Опоздал,

косой, опоздал!

Последние силы напрягает он, чтоб вскочить на вершину горы... вскочил! Но он уж

не может бежать, он падает от изнеможения... неужто ж он так и не добежит?

Волчье логово перед ним как на блюдечке. Где-то вдали, на колокольне, бьет шесть

часов, и каждый удар колокола словно молотом бьет в сердце измученного зверюги. С

последним ударом волк поднялся с логова, потянулся и хвостом от удовольствия замахал.

Вот он подошел к аманату, сгреб его в лапы и запустил когти в живот, чтобы разодрать

Вариант 2

Сопоставительный анализ поэтических произведений.

Сопоставьте думу К.Ф. Рылеева «Смерть Ермака» и народную песню, созданную на

основе этого литературного произведения.

К.Ф. Рылеев

Смерть Ермака

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали...

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

Товарищи его трудов,

Побед и громозвучной славы,

Среди раскинутых шатров

Беспечно спали близ дубравы.

«О, спите, спите,— мнил герой,—

Друзья, под бурею ревущей;

С рассветом глас раздастся мой,

На славу иль на смерть зовущий!

Вам нужен отдых; сладкий сон

И в бурю храбрых успокоит;

В мечтах напомнит славу он

И силы ратников удвоит.

Кто жизни не щадил своей

В разбоях, злато добывая,

Тот думать будет ли о ней,

За Русь святую погибая?

Своей и вражьей кровью смыв

Все преступленья буйной жизни

И за победы заслужив

Благословения отчизны,—

Нам смерть не может быть страшна;

Свое мы дело совершили:

Сибирь царю покорена,

И мы — не праздно в мире жили!»

Но роковой его удел

Уже сидел с героем рядом

И с сожалением глядел

На жертву любопытным взглядом.

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

Иртыш кипел в крутых брегах,

Вздымалися седые волны,

И рассыпались с ревом в прах,

Бия о брег, козачьи челны.

С вождем покой в объятьях сна

Дружина храбрая вкушала;

С Кучумом буря лишь одна

На их погибель не дремала!

Страшась вступить с героем в бой,

Кучум к шатрам, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой,

Татар толпами окруженный.

Мечи сверкнули в их руках —

И окровавилась долина,

И пала грозная в боях,

Не обнажив мечей, дружина...

Ермак воспрянул ото сна

И, гибель зря, стремится в волны,

Душа отвагою полна,

Но далеко от брега челны!

Иртыш волнуется сильней —

Ермак все силы напрягает

И мощною рукой своей

Валы седые рассекает...

Плывет... уж близко челнока —

Но сила року уступила,

И, закипев страшней, река

Героя с шумом поглотила.

Лишивши сил богатыря

Бороться с ярою волною,

Тяжелый панцирь — дар царя

Стал гибели его виною.

Ревела буря... вдруг луной

Иртыш кипящий серебрился,

И труп, извергнутый волной,

В броне медяной озарился.

Носились тучи, дождь шумел,

И молнии еще сверкали,

И гром вдали еще гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

1821

Ревела буря, дождь шумел…

(народная песня)

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии блистали,

И беспрерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали«

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

Товарищи его трудов,

Побед и громкозвучной славы

Среди раскинутых шатров

Беспечно спали средь дубравы.

Страшась вступать с героем в бой,

Кучум к шатрам, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой,

Татар толпами окруженный.

Мечи сверкнули в их руках,

И окровавилась долина,

И пала, грозная в боях,

Не обнажив мечей, дружина.

Ермак воспрянул ото сна

И, гибель зря, стремится в волны,

Душа отвагою полна«

Но далеко от брега челны!

Иртыш волнуется сильней«

Ермак все силы напрягает -

И мощною рукой своей

Валы седые рассекает.

Ревела буря« Вдруг луной

Иртыш кипящий осребрился,

И труп, извергнутый волной,

В броне медяной озарился.

Носились тучи, дождь шумел,

И молнии еще сверкали,

Задания для регионального этапа Всероссийской олимпиады

школьников по литературе (2010-2011 учебный год)

Региону предоставляется выбор из двух вариантов для каждого класса

10 класс

Вариант 1

Комплексный анализ художественного текста.

В.М. Гаршин

Четыре дня

Я помню, как мы бежали по лесу, как жужжали пули, как падали отрываемые ими

ветки, как мы продирались сквозь кусты боярышника. Выстрелы стали чаще. Сквозь

опушку показалось что-то красное, мелькавшее там и сям. Сидоров, молоденький

солдатик первой роты («как он попал в нашу цепь?» — мелькнуло у меня в голове), вдруг

присел к земле и молча оглянулся на меня большими испуганными глазами. Изо рта у

него текла струя крови. Да, я это хорошо помню. Я помню также, как уже почти на

опушке, в густых кустах, я увидел« его. Он был огромный толстый турок, но я бежал

прямо на него, хотя я слаб и худ. Что-то хлопнуло, что-то, как мне показалось; огромное

пролетело мимо; в ушах зазвенело. «Это он в меня выстрелил», — подумал я. А он с

воплем ужаса прижался спиною к густому кусту боярышника. Можно было обойти куст,

но от страха он не помнил ничего и лез на колючие ветви. Одним ударом я вышиб у него

ружьѐ, другим воткнул куда-то свой штык. Что-то не то зарычало, не то застонало. Потом

я побежал дальше. Наши кричали «ура!», падали, стреляли. Помню, и я сделал несколько

выстрелов, уже выйдя из лесу, на поляне. Вдруг «ура» раздалось громче, и мы сразу

двинулись вперѐд. То есть не мы, а наши, потому что я остался. Мне это показалось

странным. Ещѐ страннее было то, что вдруг всѐ исчезло; все крики и выстрелы смолкли. Я

не слышал ничего, а видел только что-то синее; должно быть, это было небо. Потом и оно

исчезло.

Я никогда не находился в таком странном положении. Я лежу, кажется, на животе и

вижу перед собою только маленький кусочек земли. Несколько травинок, муравей,

ползущий с одной из них вниз головою, какие-то кусочки сора от прошлогодней травы —

вот весь мой мир, И вижу я его только одним глазом, потому что другой зажат чем-то

твѐрдым, должно быть веткою, на которую опирается моя голова. Мне ужасно неловко, и

я хочу, но решительно не понимаю, почему не могу, шевельнуться. Так проходит время. Я

слышу треск кузнечиков, жужжание пчелы. Больше нет ничего. Наконец я делаю усилие,

освобождаю правую руку из-под себя и, упираясь обеими руками о землю, хочу встать на

колени.

Что-то острое и быстрое, как молния, пронизывает всѐ моѐ тело от колен к груди и

голове, и я снова падаю. Опять мрак, опять ничего нет.

Я проснулся. Почему я вижу звѐзды, которые так ярко светятся на чѐрно-синем

болгарском небе? Разве я не в палатке? Зачем я вылез из неѐ? Я делаю движение и

ощущаю мучительную боль в ногах.

Да, я ранен в бою. Опасно или нет? Я хватаюсь за ноги там, где болит. И правая и

левая ноги покрылись заскорузлой кровью. Когда я трогаю их руками, боль ещѐ сильнее.

Боль, как зубная: постоянная, тянущая за душу. В ушах звон, голова отяжелела. Смутно

понимаю я, что ранен в обе ноги. Что ж это такое? Отчего меня не подняли? Неужели

турки разбили нас? Я начинаю припоминать бывшее со мной, сначала смутно, потом

яснее, и прихожу к заключению, что мы вовсе не разбиты. Потому что я упал (этого,

впрочем, я не помню, но помню, как все побежали вперѐд, а я не мог бежать, и у меня

осталось только что-то синее перед глазами) — и упал на полянке, наверху холма. На эту

полянку нам показывал наш маленький батальонный.

«Ребята, мы будем там!»

—

закричал он нам своим звонким голосом. И мы были там: значит, мы не разбиты«

Почему же меня не подобрали? Ведь здесь, на поляне, открытое место, всѐ видно. Ведь,

наверное, не я один лежу здесь. Они стреляли так часто. Нужно повернуть голову и

посмотреть. Теперь это сделать удобнее, потому что ещѐ тогда, когда я, очнувшись, видел

травку и муравья, ползущего вниз головою, я, пытаясь подняться, упал не в прежнее

положение, а повернулся на спину. Оттого-то мне и видны эти звѐзды.

Я приподнимаюсь и сажусь. Это делается трудно, когда обе ноги перебиты. Несколько

раз приходится отчаиваться; наконец со слезами на глазах, выступившими от боли, я

сажусь.

Надо мною — клочок чѐрно-синего неба, на котором горит большая звезда и

несколько маленьких, вокруг что-то тѐмное, высокое. Это — кусты. Я в кустах: меня не

нашли!

Я чувствую, как шевелятся корни волос на моей голове.

Однако как это я очутился в кустах, когда они выстрелили в меня на полянке? Должно

быть, раненный, я переполз сюда, не помня себя от боли. Странно только, что теперь я не

могу пошевельнуться, а тогда сумел дотащиться до этих кустов. А быть может, у меня

тогда была только одна рана и другая пуля доконала меня уже здесь.

Бледные розоватые пятна заходили вокруг меня. Большая звезда побледнела,

несколько маленьких исчезли. Это всходит луна. Как хорошо теперь дома!..

Какие-то странные звуки доходят до меня« Как будто бы кто-то стонет. Да, это —

стон. Лежит ли около меня какой-нибудь такой же забытый, с перебитыми ногами или с

пулей в животе? Нет, стоны так близко, а около меня, кажется, никого нет« Боже мой, да

ведь это — я сам! Тихие, жалобные стоны; неужели мне в самом деле так больно? Должно

быть. Только я не понимаю этой боли, потому что у меня в голове туман, свинец. Лучше

лечь и уснуть, спать, спать« Только проснусь ли я когда-нибудь? Это всѐ равно.

В ту минуту, когда я собираюсь ловиться, широкая бледная полоса лунного света ясно

озаряет место, где я лежу, и я вижу что-то тѐмное и большое, лежащее шагах в пяти от

меня. Кое-где на нѐм видны блики от лунного света. Это пуговицы или амуниция. Это —

труп или раненый

Всѐ равно, я лягу«

Нет, не может быть! Наши не ушли. Они здесь, они выбили турок и остались на этой

позиции. Отчего же нет ни говора, ни треска костров? Да ведь я от слабости ничего не

слышу. Они, наверное, здесь.

«Помогите!.. Помогите!»

Дикие, безумные хриплые вопли вырываются из моей груди, и нет на них ответа.

Громко разносятся они в ночном воздухе. Всѐ остальное молчит. Только сверчки трещат

по-прежнему неугомонно. Луна жалобно смотрит на меня круглым лицом.

Если бы он был раненый, он очнулся бы от такого крика. Это труп. Наш или турок?

Ах, боже мой! Будто не всѐ равно! И сон опускается на мои воспалѐнные глаза!

Я лежу с закрытыми глазами, хотя уже давно проснулся. Мне не хочется открыть

глаза, потому что я чувствую сквозь закрытые веки солнечный свет: если я открою глаза,

то он будет резать их. Да и лучше не шевелиться« Вчера (кажется, это было вчера?) меня

ранили; прошли сутки, пройдут другие, я умру. Всѐ равно. Лучше не шевелиться. Пусть

тело будет неподвижно. Как было бы хорошо остановить и работу мозга! Но еѐ ничем не

задержишь. Мысли, воспоминания теснятся в голове. Впрочем, всѐ это ненадолго, скоро

конец. Только в газетах останется несколько строк, что, мол, потери наши незначительны:

ранено столько-то; убит рядовой из вольноопределяющихся Иванов. Нет, и фамилии не

напишут; просто скажут: убит один. Один рядовой, как та одна собачонка«

Целая картина ярко вспыхивает в моѐм воображении.

Это было давно; впрочем, всѐ, вся моя жизнь, та жизнь, когда я не лежал ещѐ здесь с

перебитыми ногами, была так давно« Я шѐл по улице, кучка народа остановила меня.

Толпа стояла и молча глядела на что-то беленькое, окровавленное, жалобно визжавшее.

Это была маленькая хорошенькая собачка; вагон конно-железной дороги переехал еѐ. Она

умирала, вот как теперь я. Какой-то дворник растолкал толпу, взял собачку за шиворот и

унѐс.

Толпа разошлась.

Унесѐт ли меня кто-нибудь? Нет, лежи и умирай. А как хороша жизнь!.. В тот день

(когда случилось несчастье с собачкой) я был счастлив. Я шѐл в каком-то опьянении, да и

было отчего. Вы, воспоминания, не мучьте меня, оставьте меня! Былое счастье, настоящие

муки« пусть бы остались одни мученья, пусть не мучат меня воспоминания, которые

невольно заставляют сравнивать. Ах, тоска, тоска! Ты хуже ран.

Однако становится жарко. Солнце жжѐт. Я открываю глаза, вижу те же кусты, то же

небо, только при дневном освещении. А вот и мой сосед. Да, это — турок, труп. Какой

огромный! Я узнаю его, это тот самый«

Передо мною лежит убитый мною человек. За что я его убил?

Он лежит здесь мѐртвый, окровавленный. Зачем судьба пригнала его сюда? Кто он?

Быть может, и у него, как у меня, есть старая мать. Долго она будет по вечерам сидеть у

дверей своей убогой мазанки да поглядывать на далѐкий север: не идѐт ли еѐ ненаглядный

сын, еѐ работник и кормилец?..

А я? И я также« Я бы даже поменялся с ним. Как он счастлив: он не слышит ничего,

не чувствует ни боли от ран, ни смертельной тоски, ни жажды« Штык вошѐл ему прямо в

сердце« Вот на мундире большая чѐрная дыра; вокруг неѐ кровь. Это сделал я.

Я не хотел этого. Я не хотел зла никому, когда шѐл драться. Мысль о том, что и мне

придѐтся убивать людей, как-то уходила от меня. Я представлял себе только, как я буду

подставлять свою грудь под пули. И я пошѐл и подставил.

Ну и что же? Глупец, глупец! А этот несчастный феллах (на нѐм египетский мундир)

— он виноват ещѐ меньше. Прежде чем их посадили, как сельдей в бочку, на пароход и

повезли в Константинополь, он и не слышал ни о России, ни о Болгарии. Ему велели идти,

он и пошѐл. Если бы он не пошѐл, его стали бы бить палками, а то, быть может, какой-

нибудь паша всадил бы в него пулю из револьвера. Он шѐл длинным, трудным походом от

Стамбула до Рущука. Мы напали, он защищался. Но видя, что мы, страшные люди, не

боящиеся его патентованной английской винтовки Пибоди и Мартини, всѐ лезем и лезем

вперѐд, он пришѐл в ужас. Когда он хотел уйти, какой-то маленький человечек, которого

он мог бы убить одним ударом своего чѐрного кулака, подскочил и воткнул ему штык в

сердце.

Чем же он виноват?

И чем виноват я, хотя я и убил его? Чем я виноват? За что меня мучает жажда?

Жажда! Кто знает, что значит это слово! Даже тогда, когда мы шли по Румынии, делая в

ужасные сорокаградусные жары переходы по пятидесяти вѐрст, тогда я не чувствовал

того, что чувствую теперь. Ах, если бы кто-нибудь пришѐл!

Боже мой! Да у него в этой огромной фляге, наверно, есть вода! Но надо добраться до

него. Что это будет стоить! Всѐ равно, доберусь.

Я ползу. Ноги волочатся, ослабевшие руки едва двигают неподвижное тело. До трупа

сажени две, но для меня это больше — не больше, а хуже — десятков вѐрст. Всѐ-таки

нужно ползти. Горло горит, жжѐт, как огнѐм. Да и умрѐшь без воды скорее. Всѐ-таки,

может быть«

И я ползу. Ноги цепляются за землю, и каждое движение вызывает нестерпимую боль.

Я кричу, кричу с воплями, а всѐ-таки ползу. Наконец вот и он. Вот фляга« в ней есть вода

— и как много! Кажется, больше полфляги. О! Воды мне хватит надолго« до самой

смерти!

Ты спасаешь меня, моя жертва!.. Я начал отвязывать флягу, опершись на один локоть,

и вдруг, потеряв равновесие, упал лицом на грудь своего спасителя. От него уже был

слышен сильный трупный запах.

Я напился. Вода была тепла, но не испорчена, и притом еѐ было много. Я проживу ещѐ

несколько дней. Помнится, в «Физиологии обыденной жизни» сказано, что без пищи

человек может прожить больше недели, лишь бы была вода. Да, там ещѐ рассказана

история самоубийцы, уморившего себя голодом. Он жил очень долго, потому что пил.

Ну, и что же? Если я и проживу ещѐ дней пять-шесть, что будет из этого? Наши ушли,

болгары разбежались. Дороги близко нет. Всѐ равно

— умирать. Только вместо

трѐхдневной агонии я сделал себе недельную. Не лучше ли кончить? Около моего соседа

лежит его ружьѐ, отличное английское произведение. Стоит только протянуть руку; потом

— один миг, и конец. Патроны валяются тут же, кучею. Он не успел выпустить всех.

Так кончать или ждать? Чего? Избавления? Смерти? Ждать, пока придут турки и

начнут сдирать кожу с моих раненых ног? Лучше уж самому«

Нет, не нужно падать духом; буду бороться до конца, до последних сил. Ведь если

меня найдут, я спасѐн. Быть может, кости не тронуты; меня вылечат. Я увижу родину,

мать, Машу«

Господи, не дай им узнать всю правду! Пусть думают, что я убит наповал. Что будет с

ними, когда они узнают, что я мучился два, три, четыре дня!

Голова кружится; моѐ путешествие к соседу меня совершенно измучило. А тут ещѐ

этот ужасный запах. Как он почернел« что будет с ним завтра или послезавтра? И теперь

я лежу здесь только потому, что нет силы оттащиться. Отдохну и поползу на старое место;

кстати, ветер дует оттуда и будет относить от меня зловоние.

Я лежу в совершенном изнеможении. Солнце жжѐт мне лицо и руки. Накрыться

нечем. Хоть бы ночь поскорее; это, кажется, будет вторая.

Мысли путаются, и я забываюсь.

Я спал долго, потому что, когда проснулся, была уже ночь. Всѐ по-прежнему: раны

болят, сосед лежит, такой же огромный и неподвижный.

Я не могу не думать о нѐм. Неужели я бросил всѐ милое, дорогое, шѐл сюда

тысячевѐрстным походом, голодал, холодал, мучился от зноя; неужели, наконец, я лежу

теперь в этих муках — только ради того, чтобы этот несчастный перестал жить? А ведь

разве я сделал что-нибудь, полезное для военных целей, кроме этого убийства?

Убийство, убийца« И кто же? Я!

Когда я затеял идти драться, мать и Маша отговаривали меня, хотя и плакали надо

мною. Ослеплѐнный идеею, я не видел этих слѐз. Я не понимал (теперь я понял), что я

делал с близкими мне существами.

Да вспоминать ли? Прошлого не воротишь.

А какое странное отношение к моему поступку явилось у многих знакомых! «Ну,

юродивый! Лезет, сам не зная чего!» Как могли они говорить это? Как вяжутся такие

слова с их представлениями о геройстве, любви к родине и прочих таких вещах? Ведь в их

глазах я представлял все эти доблести. И тем не менее — я «юродивый».

И вот я еду в Кишинѐв; на меня навьючивают ранец и всякие военные

принадлежности. И я иду вместе с тысячами, из которых разве несколько наберѐтся,

подобно мне, идущих охотно. Остальные остались бы дома, если бы им позволили.

Однако они идут так же, как и мы, «сознательные», проходят тысячи вѐрст и дерутся так

же, как и мы, или даже лучше. Они исполняют свои обязанности, несмотря на то, что

сейчас же бросили бы и ушли — только бы позволили.

Понесло резким утренним ветерком. Кусты зашевелились, вспорхнула полусонная

птичка. Звѐзды померкли. Тѐмно-синее небо посерело, подѐрнулось нежными перистыми

облачками; серый полумрак поднимался с земли. Наступал третий день моего« Как это

назвать? Жизнь? Агония?

Третий« Сколько их ещѐ осталось? Во всяком случае, немного« Я очень ослабел и,

кажется, даже не смогу отодвинуться от трупа. Скоро мы поравняемся с ним и не будем

неприятны друг другу.

Нужно напиться. Буду пить три раза в день: утром, в полдень и вечером. Солнце

взошло. Его огромный диск, весь пересечѐнный и разделѐнный чѐрными ветвями кустов,

красен, как кровь. Сегодня будет, кажется, жарко. Мой сосед — что станется с тобой? Ты

и теперь ужасен.

Да, он был ужасен. Его волосы начали выпадать. Его кожа, чѐрная от природы,

побледнела и пожелтела; раздутое лицо натянуло еѐ до того, что она лопнула за ухом. Там

копошились черви. Ноги, затянутые в штиблеты, раздулись и между крючками штиблет

вылезли огромные пузыри. И весь он раздулся горою. Что сделает с ним солнце сегодня?

Лежать так близко к нему невыносимо. Я должен отползти во что бы то ни стало. Но

смогу ли я? Я ещѐ могу поднять руку, открыть фляжку, напиться; но — передвинуть своѐ

тяжѐлое, неподвижное тело? Всѐ-таки буду двигаться, хоть понемногу, хоть на полшага в

час.

Всѐ утро проходит у меня в этом передвижении. Боль сильная, но что мне она теперь?

Я уже не помню, не могу представить себе ощущений здорового человека. Я даже будто

привык к боли. В это утро я отполз-таки сажени на две и очутился на прежнем месте. Но я

недолго пользовался свежим воздухом, если может быть свежий воздух в шести шагах от

гниющего трупа. Ветер переменяется и снова наносит на меня зловоние до того сильное,

что меня тошнит. Пустой желудок мучительно и судорожно сокращается; все

внутренности переворачиваются. А зловонный, заражѐнный воздух так и плывѐт на меня.

Я прихожу в отчаяние и плачу«

Совсем разбитый, одурманенный, я лежал почти в беспамятстве. Вдруг« Не обман ли

это расстроенного воображения? Мне кажется, что нет. Да, это — говор. Конский топот,

людской говор. Я едва не закричал, но удержался. А что, если это турки? Что тогда? К

этим мучениям прибавятся ещѐ другие, более ужасные, от которых дыбом волос

становится, даже когда о них читаешь в газетах. Сдерут кожу, поджарят раненые ноги«

Хорошо, если ещѐ только это; но ведь они изобретательны. Неужели лучше кончить

жизнь в их руках, чем умереть здесь? А если это — наши? О проклятые кусты! Зачем вы

обросли вокруг меня таким густым забором? Ничего я не вижу сквозь них; только в одном

месте будто окошко между ветвями открывает мне вид вдаль, в лощину. Там, кажется,

есть ручеѐк, из которого мы пили перед боем. Да, вон и огромная песчаниковая плита,

положенная через ручеѐк как мостик. Они, наверно, поедут через неѐ. Говор умолкает. Я

не могу расслышать языка, на котором они говорят: у меня и слух ослабел. Господи! Если

это наши« Я закричу им; они услышат меня и от ручейка. Это лучше, чем рисковать

попасть в лапы башибузукам. Что ж они так долго не едут? Нетерпение томит меня; я не

замечаю даже и запаха трупа, хотя он нисколько не ослабел.

И вдруг на переходе через ручей показываются казаки! Синие мундиры, красные

лампасы, пики. Их целая полусотня. Впереди, на превосходной лошади, чернобородый

офицер. Только что полусотня перебралась через ручей, он повернулся на седле всем

телом назад и закричал:

— Рысью, маарш!

— Стойте, стойте, Бога ради! Помогите, помогите, братцы! — кричу я; но топот

дюжих коней, стук шашек и шумный казачий говор громче моего хрипенья, — и меня не

слышат!

О, проклятие! Я в изнеможении падаю лицом к земле и начинаю рыдать. Из

опрокинутой мною фляжки течѐт вода, моя жизнь, моѐ спасенье, моя отсрочка смерти. Но

я замечаю это уже тогда, когда воды осталось не больше полстакана, а остальная ушла в

жадную сухую землю.

Могу ли я припомнить то оцепенение, которое овладело мною после этого ужасного

случая? Я лежал неподвижно, с полузакрытыми глазами. Ветер постоянно переменялся и

то дул на меня свежим, чистым воздухом, то снова обдавал меня вонью. Сосед в этот день

сделался страшнее всякого описания. Раз, когда я открыл глаза, чтобы взглянуть на него, я

ужаснулся. Лица у него уже не было. Оно сползло с костей. Страшная костяная улыбка,

вечная улыбка показалась мне такой отвратительной, такой ужасной, как никогда, хотя

мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы. Этот скелет в

мундире с светлыми пуговицами привѐл меня в содрогание. «Это война, — подумал я, —

вот еѐ, изображение».

А солнце жжѐт и печѐт по-прежнему. Руки и лицо у меня уже давно обожжены.

Оставшуюся воду я выпил всю. Жажда мучила так сильно, что, решившись выпить

маленький глоток, я залпом проглотил всѐ. Ах, зачем я не закричал казакам, когда они

были так близко от меня! Если бы даже это были и турки, всѐ-таки лучше. Ну, мучили бы

час, два, а тут я и не знаю ещѐ, сколько времени придѐтся валяться здесь и страдать. Мать

моя, дорогая моя! Вырвешь ты свои седые косы, ударишься головою об стену,

проклянѐшь тот день, когда родила меня, весь мир проклянѐшь, что выдумал на страдание

людям войну!

Но вы с Машей, должно быть, и не услышите о моих муках. Прощай, мать, прощай,

моя невеста, моя любовь! Ах, как тяжко, горько! Под сердце подходит что-то«

Опять эта беленькая собачка! Дворник не пожалел еѐ, стукнул головою об стену и

бросил в яму, куда бросают сор и льют помои. Но она была жива. И мучилась ещѐ целый

день. А я несчастнее еѐ, потому что мучаюсь целые три дня. Завтра — четвѐртый, потом

пятый, шестой« Смерть, где ты? Иди, иди! Возьми меня!

Но смерть не приходит и не берѐт меня. И я лежу под этим страшным солнцем, и нет у

меня глотка воды, чтоб освежить воспалѐнное горло, и труп заражает меня. Он совсем

расплылся. Мириады червей падают из него. Как они копошатся! Когда он будет съеден и

от него останутся одни кости и мундир, тогда — моя очередь. И я буду таким же.

Проходит день, проходит ночь. Всѐ то же. Наступает утро. Всѐ то же. Проходит ещѐ

день«

Кусты шевелятся и шелестят, точно тихо разговаривают. «Вот ты умрѐшь, умрѐшь,

умрѐшь!» — шепчут они. «Не увидишь, не увидишь, не увидишь!» — отвечают кусты с

другой стороны.

— Да тут их и не увидишь! — громко раздаѐтся около меня.

Я вздрагиваю и разом прихожу в себя. Из кустов глядят на меня добрые голубые глаза

Яковлева, нашего ефрейтора.

— Лопаты! — кричит он. — Тут ещѐ двое, наш да ихний.

«Не надо лопат, не надо зарывать меня, я жив!» — хочу я закричать, но только слабый

стон выходит из запѐкшихся губ.

— Господи! Да никак он жив? Барин Иванов! Ребята! Вали сюда, наш барин жив! Да

доктора зови!

Через полминуты мне льют в рот воду, водку и ещѐ что-то. Потом всѐ исчезает.

Мерно качаясь, двигаются носилки. Это мерное движение убаюкивает меня. Я то

проснусь, то снова забудусь. Перевязанные раны не болят; какое-то невыразимо отрадное

чувство разлито во всѐм теле«

— Сто-о-ой! O-oпуска-а-й! Санитары, четвѐртая смена, марш! За носилки! Берись,

поды-ма-ай!

Это командует Пѐтр Иваныч, наш лазаретный офицер, высокий, худой и очень добрый

человек. Он так высок, что, обернув глаза в его сторону, я постоянно вижу его голову с

редкой длинной бородой и плечи, хотя носилки несут на плечах четыре рослые солдата.

— Пѐтр Иваныч! — шепчу я.

— Что, голубчик?

Пѐтр Иваныч наклоняется надо мною.

— Пѐтр Иваныч, что вам сказал доктор? Скоро я умру?

— Что вы, Иванов, полноте! Не умрѐте вы. Ведь у вас все кости целы. Этакий

счастливец! Ни кости, ни артерии.

— Да как вы выжили эти четыре с половиною суток? Что вы ели?

— Ничего.

— А пили?

— У турка взял флягу. Пѐтр Иваныч, я не могу говорить теперь. После.

— Ну, господь с вами, голубчик, спите себе.

Снова сон, забытьѐ«

Я очнулся в дивизионном лазарете. Надо мною стоят доктора, сѐстры милосердия, и,

кроме них, я вижу ещѐ знакомое лицо знаменитого петербургского профессора,

наклонившегося над моими ногами. Его руки в крови. Он возится у моих ног недолго и

обращается ко мне:

— Ну, счастлив ваш бог, молодой человек! Живы будете. Одну ножку-то мы от вас

взяли; ну, да ведь это пустяки. Можете вы говорить?

Я могу говорить и рассказываю им всѐ, что здесь написано.

1877

Вариант 2

Сопоставительный анализ поэтических произведений.

Сопоставьте одноименные стихотворения М.Ю. Лермонтова, Я.П.Полонского,

И.С.Никитина.

М.Ю. Лермонтов

Нищий

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою!

1830

Я.П. Полонский

Нищий

Знавал я нищего: как тень,

С утра бывало целый день

Старик под окнами бродил

И подаяния просил...

Но все, что в день ни собирал,

Бывало к ночи раздавал

Больным, калекам и слепцам -

Таким же нищим, как и сам.

В наш век таков иной поэт.

Утратив веру юных лет,

Как нищий старец изнурен,

Духовной пищи просит он.-

И все, что жизнь ему ни шлет,

Он с благодарностью берет -

И душу делит пополам

С такими ж нищими, как сам...

1847

И.С. Никитин

Нищий

И вечерней и ранней порою

Много старцев, и вдов, и сирот

Под окошками ходит с сумою,

Христа ради на помощь зовет.

Надевает ли сумку неволя,

Неохота ли взяться за труд,—

Тяжела и горька твоя доля,

Бесприютный, оборванный люд!

Не откажут тебе в подаянье,

Не умрешь ты без крова зимой,—

Жаль разумное божье созданье,

Человека в грязи и с сумой!

Но беднее и хуже есть нищий:

Не пойдет он просить под окном,

Целый век, из одежды да пищи,

Он работает ночью и днем,

Спит в лачужке, на грязной соломе,

Богатырь в безысходной беде,

Крепче камня в несносной истоме,

Крепче меди в кровавой нужде.

По смерть зерна он в землю бросает,

По смерть жнет, а нужда продает;

О нем облако слезы роняет,

Про тоску его буря поет.

1857

Задания для регионального этапа Всероссийской олимпиады

школьников по литературе (2010-2011 учебный год)

Региону предоставляется выбор из двух вариантов для каждого класса.

11 класс

Вариант 1

Комплексный анализ художественного текста.

К.Д. Воробьев

Первое письмо

Прошлым летом я жил в Лосевке — дачной деревне из полутора десятков домов,

притаившихся на опушке знаменитой в нашем краю пущи. Хозяин, у которого я снимал

жилье, числился в какой-то артели надомным сапожником — до города было километров

пять, — зачем-то притворялся хворым и душевным человеком. У него были разноцветные

глаза — один голубой, а другой карий. Голубой глядел притворно-ласково, а карий

злобно. Просыпался хозяин чем свет, шел в одном белье в палисадник и просовывал

голову в окно моей комнаты.

— Уже маракуете? — сиповатым со сна голосом спрашивал он меня и опасливо

трогал клавиатуру пишущей машинки.

— Тружусь, Адам Егорович, — коротко отвечал я, но это не сообщало ему

уважения к моему занятию. Он начинал тихонько смеяться и подмигивать темноватым

глазом, будто намекал на что-то скверное, что я только что украдкой сделал, а он

подглядел. Потом вытирал глаза, хотя оставались они сухими и хитровато-насто-

роженными, и в десятый раз допытывался:

— И, говорите, платят за это? Уд-дивительно! На чем только городские не

поддедюливают!..

Я сразу припоминал косячки на своих ботинках — Адам Егорович взял с меня за

них шесть рублей вместо одного, и мне хотелось сказать ему нечто определенно-твердое,

но сознание, что Адам Егорович — хозяин, удерживало меня от этого: я, как и он, начинал

почему-то хихикать и подмигивать, словно соглашался с ним в оценке моего тяжелого и

неспокойного труда.

Так нас заставало солнце. Хозяин уходил одеваться, но в палисадник тут же вбегал

восьмилетний дачник — мой сосед. Он зарывался толстой тушкой в анютины глазки и

толстым голосом вопил; «Не хочу-уª. Простоволосая мамаша протягивала к нему сквозь

изгородь яйцо и колоратурным сопрано моляще грозила:

— Выпей третье, говорю! Выпей и не вынимай из меня последнее сердце!

На крик являлся Адам Егорович. Он начинал подсчитывать смятые головки цветов,

и мне приходилось отправляться в лес...

Верстах в четырех от Лосевки я знал одно дремучее место. Там постоянно таился

сумрак и прядали одряхлевшие вороны. Между седых сосен большие пауки ткали липкие

тугие сети. Длинные пегие ящерицы непуганно шныряли по земле, и временами что-то

непутево ухало на дне низины, у протекавшего там ручья. Я приходил сюда с ружьем для

бодрости и с корзинкой для боровиков — росли они тут сильные, коричневые, плотные.

Чтобы не озираться то и дело по сторонам и слышать хоть что-нибудь живое,

приходилось петь. В памяти тогда почему-то всплывали одни боевые мелодии, вроде того,

что «нас не трогай, и мы не тронем...ª Но даже вдвоем с песней трудно было оставаться в

этой глухомани более получаса — хотелось поскорее выйти к солнцу, к птичьим голосам,

к жизни.

В этом месте у подножия исполинского дуба я нашел однажды великолепный

белый гриб, а рядом с ним сухую ветку с красным лоскутком ветоши. Ни того ни другого

я не коснулся и прошел мимо, но чуть поодаль обнаружил еще два гриба под такими же

флажками.

Тогда мною овладело не совсем приятное чувство — я никогда никого не встречал

здесь, и заметки над грибами казались странными. Словом, я не захотел взять эти грибы,

потолковав сам с собой так: «Мало ли кому и для чего понадобилось примечать их тут?ª

Отойдя метров тридцать от дуба, я сел под лохматую ель завтракать. В лесу стояла

гнетущая тишина, пахло тленом, смолой и сыростью, и от всего этого охотно верилось в

сказочную Бабу Ягу и разную иную чертовщину. Дуб и зафлаженные грибы оказались у

меня за спиной, и это было почему-то неприятно. Я стал оборачиваться к ним лицом, и в

это мгновение в лесу метнулся и повис высокий, почти пронзительный детский голос:

Дор-рогая подруж-женька, Дор-рогая моя подруж-жка!..

Это было так неожиданно и так тесно связалось с моим лесным настроением, что я

выронил хлеб и схватил ружье. У дуба что-то мелькнуло и пропало, и на той же ноте, с

той же напряженной страстностью снова прозвенел голос:

Дор-рогая подруж-жепька, Дор-рогая моя подруж-жка!

Я отставил ружье — пел обыкновенный мальчик, которого я еще не видел, но уже

знал, зачем он кличет эту свою

«подружкуª: в голосе бился неприкрытый испуг,

удивление, задор и еще что-то такое, больше похожее на крик о помощи, чем на радость.

И тут я увидел певца — коренастого мальчугана в длинном, не своем, видать,

пиджаке, с большой плетеной корзинкой в левой руке и с палкой — в правой. Он быстро

собрал зафлаженные грибы, сунул красные лоскутки в карман, повел бледным лицом по

сторонам и снова прокричал свою песню — опять эти полкуплета, больше, наверно, не

знал.

Он не замечал меня, а я хорошо видел его из своего укрытия. В песне у него

участвовали только губы и голос, а глаза не моргали и стерегли пространство, и отто-

пыренные лопушки ушей чутко ловили малейший шорох и звук.

Я выждал, пока он отошел подальше, и под его «подружкуª, чтобы скрыть треск

валежника и не испугать человека, отделился от дерева и негромко запел «Колыбельнуюª

Моцарта — в песенке этой много ласковых слов и мирных созвучий.

Расчет был верный. Услыхав мой голос, юный грибник неторопливо оглянулся,

спокойно подтянул штаны и как-то бочком, бочком пошел ко мне на сближение.

И вот мы идем рядом. Белая голова незнакомца достает мне до пояса. Из-под

длинноватых штанин у него размеренно выныривают короткие квадратные ступни и

уютно тонут во мху и в сосновых иглах. Парень явно обрадован встрече и моему ружью,

но он из молчаливых, из тех, чьи мысли не разгадаешь сразу.

— Давай-ка, брат, познакомимся, — предложил я и назвал свое имя. — Наверное,

тебя тоже как-нибудь зовут?

— Васильем зовут, Трофимычем, — баском сообщил спутник и тут же заметил

маленький боровик, взбугривший упругой шляпкой пятачок песчаной земли у нас под

ногами.

— Тебе везет, Трофимыч! — шутливо сказал я, а он длинно поглядел на меня

круглыми серыми глазами, длинно и застенчиво улыбнулся чему-то и нехотя достал из

кармана красный лоскутик.

— Замечу. Пускай подрастет немножко...

Я заглянул в его корзинку и не увидел там мелких грибов. Раскрывалась, пожалуй,

загадка с флажками — Трофимыч был, видать, мужик хозяйственный и с мелочью

возиться не хотел.

— Так это твои грибы росли вон под тем дубом?— спросил я.

— Мои, — почему-то невесело признался Трофимыч и поинтересовался: — А чего

ж ты не взял их, раз нашел? Тут беляков много. Хватит и на двоих.

— Да разве, кроме нас, сюда никто не ходит? — притворился я удивленным.

— Нет, — коротко сказал Трофимыч и через несколько шагов пояснил: — Далѐко

очень. И буклы боятся.

— Какой буклы? — не понял я.

— Серой. Я ее видел. Мырнет головой в воду и ка-ак букнет! А сама — аж больше

меня и на двух лапах... Может, стрельнем, чтоб знали?

— Кто?

— А все, — ответил Трофимыч и кивнул на низину. Я поглядел туда и понял:

«попугать надо все, чего он тут боялся, — голубой сумрак, тишину, мшистые коряги,

красную плесень и таинственную «буклуª. Откровенно говоря, мне и самому захотелось

постращать все это, и я выстрелил сразу из обоих стволов.

Домой мы возвращались вместе — Трофимыч, оказывается, был жителем Лосевки.

Глядя себе под ноги, он сообщил, что отца его прибила в позапрошлом году гроза, мать

работает под городом на лесозаводе и что осенью он В первый раз пойдет в школу.

— А ты... нешто дачник? — вдруг спросил Трофимыч и поднял на меня глаза. В их

ожидании скрывалась какая-то откровенно-ревнивая надежда, но я не разгадал ее и

ответил утвердительно.

— А-а, — отозвался Трофимыч, и мне показалось, что он ускорил шаги.

Чем дальше уходили мы от сумрачной пади, тем отчужденней становился

Трофимыч, — у него пропал ко мне всякий интерес. Я ломал голову над причиной такой

резкой его перемены и с самоуверенностью взрослого решил, что дело тут в близости

деревни: в лесу Трофимыч приласкался ко мне от страха. Это было немного обидно, но

все же я сказал:

— А буклы ты зря боишься. Это выпь, птица такая, из породы цапель.

— Птички по-бычиному не кричат, — резонно ответил Трофимыч и свернул к

лосевским огородам.

А вечером я увидел его снова. Он шел куда-то вдоль улицы, то и дело поглядывал

на красный закат и что-то соображал. Над дорогой плавала розовая пыль, взбитая

велосипедами дачных ребятишек; в небе копнились прожаренные за день облака, и во

дворах оглушительно кричали дачные петухи, привязанные ситцевыми лентами за ноги,

— откармливались.

Мой юный сосед, не желавший по утрам пить третье яйцо, вечерами катался на

«Орленкеª, что-то пел под Утесова и никому не уступал дорогу. Не дал он ее и

Трофимычу, и когда тот шагнул вправо, туда же еще издали повернул и дачник, неистово

работая звонком и педалями. Трофимыч кинулся тогда влево, цепко следя за передним

колесом велосипеда, — оно вместе с песней стремительно накатывалось прямо на него.

Все остальное уместилось в одну секунду: Трофимыч прирос к дороге, сжался,

напружинился, а когда велосипед оказался от него в двух пядях, отпрыгнул в сторону и

каким-то судорожным толчком рта гневно и коротко крикнул что-то на дачника.

Дальнейшие события вылились в следующее: мой дачный сосед лежал в пыли

рядом с велосипедом и не хотел вставать. Из отверстого рта его тек густой рев, а из носа

— то, что в Лосевке зовут юшкой. Адам Егорович крепко держал за руку Трофимыча,

хотя он не пытался бежать и только временами все поглядывал на закат, — видно,

торопился куда-то. Чужая мать шелестела над ним китайским халатом, не без изящества

размахивала руками и умоляла меня позвать милицию.

— Скажите, она имеется тут или нет? Он же толкнул ребенка! Слышите? Толкнул...

— Я его не толкал, — без надежды на то, что ему поверят, сказал Трофимыч. — Он

сам все время задавливал меня... И нынче тоже. А я только гавкнул на него. Всего-навсего

раз...

— Вы слышали? Он на него гавкнул! Как вам это нравится? Он же мог убить

ребенка до смерти! Идите и позовите сельсовет, если в этой дыре нет милиции...

— Не надо сельсовета, — убежденно сказал я женщине.

— А что же, по-вашему, надо? — изумилась она.

— Выпороть. Вашего сына...

Больше мне не удалось сказать ей ни одного слова — дама в китайском халате

умела говорить такое, чего не умел я. Когда она ушелестела халатом, волоча за собой

упиравшегося сына, я предложил Адаму Егоровичу освободить руку Трофимыча.

— А мне думается, — возразил он, — что его лучше поучить пять минут

хворостиной сейчас, чем в совершеннолетии пятью годами по указу, а?

— А вы бы поучили дачника, — в тон ему предложил я, — он ведь у вас каждое

утро цветы мнет.

— То дело не по мне, — каким-то скучным голосом отозвался Адам Егорович. — У

него папаша на «Победеª ездит, пускай и учит...

Уходя, Трофимыч пытливо взглянул на меня и чему-то улыбнулся длинно и

загадочно.

В сумерках наступавшей ночи я сидел в палисаднике и вдруг услыхал на дороге

чьи-то шаги и голос Трофимыча:

— ...А грибы не жарил. Масло взяло и разлилось. Да ты не горюй! Завтра ж у нас с

тобой «получка...

Я выглянул из-за плетня. Трофимыч тесно шел с маленькой худенькой женщиной и

в одной руке держал ее руку, а в другой небольшую вязанку ослепительно белых в ночи

щепок... После в улице долго плавал терпкий запах скипидара и еще чего-то такого

чистого и свежего, чему я не знал названия...

Несколько дней после этого я не встречал Трофимыча, и вдруг однажды утром он

явился ко мне сам. Остановившись у дверей, он сперва стащил с головы видавший виды

картузик, потом уже сказал:

— А я картошку окучивал. Только вчерась управился... Может, сходим опять туда

за беляками? Там теперь страсть наросло их!..

Говорил он раздельно и четко, напирая на «рª, отчего речь его приобретала какой-

то особенно вдумчивый смысл.

Я заторопился в сборах, а Трофимыч осторожно присел на диван, незаметно

качнулся на пружинах, незаметно изобразил на лице «ишь тыª, затем стал разглядывать

пишущую машинку.

У меня давно хранились охотничьи сосиски, и так подсохли, что издавали звон,

когда я завертывал их в газету.

— Чтой-то? — удивился Трофимыч.

— Сосиски, — сказал я. — Вкусные. Никогда не пробовал?

— Мамка приносила раз, да только они не такие были, те мягкие, — сказал он и

сглотнул. Тогда я решил сперва позавтракать, а потом уже идти, но Трофимыч

отодвинулся от стола, спрятал руки между колен и заявил:

— Не буду... Это нехорошо.

— Что? — не понял я.

— Есть у чужих.

— Ну, — смешался я, — мы же с тобой не чужие. Мы ведь друзья.

— Все одно нехорошо, — стоял он на своем, а я подумал: «Ну подожди до леса.

Там я с тобой слажу!ª

Перед самым уходом я показал Трофимычу книжный снимок выпи. Он взглянул на

картинку и сразу же признал:

— Букла! Вот же гадость, зря только пужала! Ну теперь все! Теперь там остался

один что ни на есть волк. Я его тоже видал, изблизи прямо.

— Напугался небось? — равнодушно спросил я.

— А у него у самого из одного глаза слезы капали. И клочья на боках висели.

Болел, должно, чем...

Грибов и в самом деле наросло «страстьª. Мы быстро наполнили ими свои

корзинки, постреляли из ружья, потом сели завтракать. И тут мне впервые привелось

увидеть, как можно красиво и умно есть! Неторопливо и плавно Трофимыч взял правой

рукой хлеб, поднес его к глазам, бережно оглядел и бережно откусил — немного. С

первого и до последнего глотка он не положил рук на колени, он держал хлеб и сосиски на

весу, молчал, не спешил, не чавкал. Он ел, словно тихо беседовал с незримым и большим

своим другом, к которому у него много уважения и хорошей любви.

Я сразу же подчинился его манере и тоже держал на весу хлеб и сосиски, молчал и

в то же время гадал — откуда и отчего это в Трофимыче? От недостатка в доме еды? Но

Трофимыч был крепкий и сильный, и на щеках у него лежали плитки здорового

деревенского румянца. Не найдя причины, почему Трофимыч такой, а не этакий, я схватил

его за голову и без слов прижал к себе. Он удивленно притаился, и вдруг на мои руки

уронились теплые и легкие слезинки — не осилил человек внезапной чужой ласки...

С каждым днем я все больше и крепче привязывался к Трофимычу, и дело дошло

до того, что без него мне не думалось, не писалось, не жилось. Он, конечно, знал об этом,

но держался по-прежнему ровно, значительно и серьезно. Мне доставляло большую

радость то, с каким уважительным чувством наблюдал он процесс моей работы. Он мог

часами сидеть и следить за мной издали, а однажды, когда я смял и выбросил -под стол

исчерканную кипу бумаг, внимательно спросил:

— Трудно?

— Трудно, Трофимыч, — благодарно признался я. Он поощрительно кивнул

головой, подъехал ко мне на стуле и сказал:

— Зато знаешь чего? Зато когда пройдет трудно, то... знаешь как будет? Во как! —

он развел вширь руками.— Аж смеяться не про что захочешь!.. Вот нам с мамкой бывает

все трудно и трудно, а как получим получку, да как поедем в кино, и как наемся я там

мороженого— аж щекотно... А потом опять трудно, а там сызнова приходит нетрудное.

Так всегда и живем с нею...

Мои встречи с Трофимычем почему-то не нравились Адаму Егоровичу. Несколько

дней он подозрительно поглядывал на нас через окно, потом как-то спросил меня:

— Учите, что ли, его чему?.. Вы не ахти приручайте сироту к чужому дому. А то он

разнюхает тут ходы-выходы, а потом...

— Что же он сделает потом? — приподнялся я со стула.

— Сворует. Колодки, например...

Совсем нечаянно и на заре отчетливо я назвал тогда Адама Егоровича не по имени-

отчеству, а несколько иначе. Он прижмурил голубой глаз и вдруг прорвался площадной

руганью

...Вечером я уезжал из Лосевки. Трофимыч помогал мне грузить в машину книги,

был грустен и задумчив, и я не мог объяснить ему причину своего преждевременного

отъезда. Когда я, хорошо простясь с ним, сел в кабинку, он влез на подножку машины и

сплюснул нос о стекло дверцы.

— Я от что придумал, — сказал он угрюмым баском, — я тебе пришлю письмо.

Как только выучусь осенью в школе, так и... Ладно?

Дома я сколотил из фанеры ящик, вложил в него ученическую форму, букварь,

карандаши и стиралки и дней за десять до начала учебного года отнес посылку на почту.

А первого января посылка пришла назад. Я сорвал с ящика крышку и поверх ученической

формы увидел косо излинованный лист из тетрадки первака.

Прямыми, широкими и ясными буквами

— чувствовался его характер

—

Трофимыч писал:

«Посылаю сушеные грибы и мороженую рябину — целый пучок. Когда будешь

есть, то выбирай рябинки, что наклеваны, они самые что ни на есть сладкие. Это их

Вариант 2

Сопоставительный анализ поэтических произведений.

Сопоставьте стихотворения Н.С. Гумилева и А.А. Блока.

Н.С. Гумилев

Дон Жуан

Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста.

А в старости принять завет Христа,

Потупить взор, посыпать пеплом темя

И взять на грудь спасающее бремя

Тяжелого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,

Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей.

И никогда не звал мужчину братом.

1910

А.А. Блок

Шаги Командора

В.А.Зоргенфрею

Тяжкий, плотный занавес у входа,

За ночным окном - туман.

Что теперь твоя постылая свобода,

Страх познавший Дон-Жуан?

Холодно и пусто в пышной спальне,

Слуги спят, и ночь глуха.

Из страны блаженной, незнакомой, дальней

Слышно пенье петуха.

Что изменнику блаженства звуки?

Миги жизни сочтены.

Донна Анна спит, скрестив на сердце руки,

Донна Анна видит сны...

Чьи черты жестокие застыли,

В зеркалах отражены?

Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?

Сладко ль видеть неземные сны?

Жизнь пуста, безумна и бездонна!

Выходи на битву, старый рок!

И в ответ - победно и влюбленно -

В снежной мгле поет рожок...

Пролетает, брызнув в ночь огнями,

Черный, тихий, как сова, мотор,

Тихими, тяжелыми шагами

В дом вступает Командор...

Настежь дверь. Из непомерной стужи,

Словно хриплый бой ночных часов -

Бой часов: "Ты звал меня на ужин.

Я пришел. А ты готов?.."

На вопрос жестокий нет ответа,

Нет ответа - тишина.

В пышной спальне страшно в час рассвета,

Слуги спят, и ночь бледна.

В час рассвета холодно и странно,

В час рассвета - ночь мутна.

Дева Света! Где ты, донна Анна?

Анна! Анна! - Тишина.

Только в грозном утреннем тумане

Бьют часы в последний раз:

Донна Анна в смертный час твой встанет.

Анна встанет в смертный час.

Сентябрь 1910 - 16 февраля 1912

Критерии оценивания работ участников регионального этапа

Всероссийской олимпиады школьников по литературе

При оценке выполнения задания первого варианта (комплексный

анализ прозаического текста) учитываются следующие критерии:

- глубина постижения произведения (тематики и проблематики,

жанра, сюжета, героя, композиции, стиля, направления,

художественной идеи, образа повествователя) - до 20 баллов;

- знание фактического материала из истории и теории литературы

и умение использовать его при анализе текста - до 10 баллов;

- умение определять авторскую позицию, а также выражать свои

мысли и чувства - до 10 баллов;

- композиционная стройность, язык и стиль работы участника

Олимпиады (логичность, ясность изложения, речевая грамотность) -

до 10 баллов.

Максимальная общая сумма баллов - 50.

При оценке выполнения задания второго варианта

(сопоставительный анализ стихотворных произведений) учитываются

следующие критерии:

глубина и самостоятельность понимания проблемы,

предложенной в сопоставительном задании

(умение находить

основания для сопоставления произведений; способность видеть и

объяснять индивидуальность раскрытия близких тем в каждом из

произведений) - до 20 баллов;

- владение основами анализа поэтического текста (образный ряд,

ритмико-синтаксическое и фонетическое своеобразие) - до 10 баллов;

- восприятие образа лирического героя и умение истолковать его,

характеризовать поэтическую индивидуальность автора, а также

выражать свои мысли и чувства - до 10 баллов;

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

9 класс

1 тур

Комплексный анализ художественного текста

И.А. Бунин

Птицы небесные

C горы, по наглаженной, ухабистой дороге, спускался к реке студент Воронов. Возле

моста, положив руки на костыль и глядя на реку, стоял какой-то маленький человечек.

Изумрудные льдины лежали вокруг темно-лиловой проруби. Голоса баб,

полоскавших белье, звонко раздавались в морозном воздухе. Солнце скрывалось сзади, за

горою, снежная долина вся была в тени, но оконца изб и кресты церкви на

противоположной вороновской стороне еще горели лучистым золотом.

Глубокие январские снега, огромные снежные шапки на избах алели. Красновато

чернел и сквозил возле церкви сад вороновского поместья, густо и свежо темнели сосны

палисадника перед его домом. Дым из труб дома поднимался в чистое зеленое небо

ровными фиолетовыми столбами.

Казалось, что стоявший возле моста любуется.

Мимо него, со скрипом, раскатывались, неслись розвальни: шибко возвращался обоз

порожняком. И он благоразумно отошел к сторонке.

- Держись, срежу!

- крикнул один из обозчиков, сани которого раскатились

особенно лихо.

Стоявший обернулся, что-то крикнул в ответ... И, махнул рукой, закашлялся.

Студент сбежал к мосту, - он все кашлял. По вытянутой шее и склоненной голове,

по тому, как он отставил костыль, опершись на него обеими руками, видно было, что

кашель затяжной, мучительный. Но, должно быть, притворный: верно, что был дурачок,

бродяга по святым местам, и, верно, он заметил барина.

Студент поравнялся с ним, заглянул ему в лицо, под самодельную шапку с

наушниками и назатыльником, мехом внутрь. Тогда он смолк, низко поклонился и,

отдуваясь, медленно побрел по мосту, с визгом вонзая в морозный снег железный

наконечник костыля. Худые ноги в больших лаптях еле волочились...

Нет, не дурачок. Просто нищий и больной.

Необычна была только аккуратность, с которой лежали мешки за его спиной.

Необычен и зипунишка, старый, но тщательно заплатанный. И уже совсем необычно было

лицо - лицо подростка лет под сорок: бледное и изможденное, простое и печальное.

Черные глазки глядели со странным спокойствием. Печальные губы среди реденьких усов

и бороды полуоткрывались. Прядь длинных волос, по-женски ложившаяся на маленькое

восковое ухо под наушником, была суха и мертва. Тело - щуплое, тощее, с болезненно

приподнятыми плечами.

- Застыл, старик? - крикнул студент с деланой бодростью.

Нищий приостановился и тяжело перевел дыхание, раскрывая рот, поднимая грудь и

плечи.

- Нет, - ответил он неожиданно просто и даже как будто весело. - Застыть не

застыл...

И опять собрался с духом и прибавил еще бодрее, таким тоном, точно все обстояло

вполне благополучно, кроме того, с чем уж ничего не поделаешь:

- Застыть не застыл. А вот здоровье...

Он приподнял грудь:

- А вот здоровье все хужеет!

И легонько двинулся вперед.

Студент осмотрел его лапти, онучи: ноги тонки и слабы, онучи тонки и стары, лапти

разбиты, велики... И как это он ухитряется ходить по такому морозу?

- Уж очень у тебя, дядя, обужа-одежа плоха! - сказал студент.

- Обужа, верно, плоха, - согласился нищий. - А вот одежа... Нет, одежа ничего. У

меня под ней кофта ватная.

- Все-таки студишься небось без валенок-то?

- Студишься... Бока колет... Закашляешься - прямо смерть.

Говорить на ходу было трудно. И студент остановился. Остановился и нищий и

поспешил положить дрожавшие руки на костыль.

- Дальний?

- Дальний... Из-под Ливен.

- Давно удушье-то?

- Удушье-то? Давно...

- Селитру не жег? Очень помогает.

- Нет. Перец... пил. Студент покачал головою.

- Глупо, - сказал он. - Я вот на доктора учусь, доктором, значит, буду... Понимаешь?

- Дело хорошее... Как не понимать...

- Ну, так и послушайся меня: перец не пей, а купи селитры. И стоит-то всего две

копейки. Разведи, намочи бумагу, высуши и жги. Подышишь - полегчает.

И опять согласился нищий, не придав, видимо, ни малейшего значения селитре:

- Это можно. Деньги не велики.

- А ночевать-то где ноне будешь?

- Ночевать-то? Ночевать везде можно... В Знаменском ночую...

- Как в Знаменском? - сказал студент. - Но ведь ты туда к свету со своей ходьбой

придешь!

- Мне спешить некуда, - ответил нищий и так просто, что студент слегка смешался.

Помолчал и спросил:

- Побор в мешках-то?

- Ну, побор! Добришко... Рубахи, портки. Порток у меня много... Трое...

За мостом дорога раздваивалась: одна шла круто в гору, к вороновскому поместью,

другая, отлогая, наискось к церкви.

- Слушай, - сказал студент, - пойдем к нам. Я бы тебе деньжонок дал...

Солнце закатывалось. Нищий посмотрел на гору, на черную, густую зелень елок в

вороновском палисаднике, на мертвеющие сизые крыши усадьбы, на малахитовые снега

выгона... И не спеша ответил:

- Беден только бес, на нем креста нет. А мне они почесть без надобности. А коли

хочется, дай.

- Ну вот, и пойдем.

- А пойтить... не пойду. Ночую в Знаменском, ежели... дойду...

И, склонив голову, отдуваясь, полегоньку, нищий упорно побрел по дороге к церкви.

Студент забежал домой, захватил кошелек и догнал его на выезде в поле. Оттуда, с

севера, дуло острым ветром, клейко схватывавшим усы и ресницы. Темнела и вся

двигалась мутно-фиолетовая снежная равнина, отлого поднимавшаяся к высокому ветряку

Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год) - часть 27