Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год)

И, осмеяв его бессильный плач,

Я в жизнь вступил путем иных мечтаний:

К трудам благим, к решению задач,

На жаркий бой, на подвиг испытаний

Все помыслы, все силы, всю любовь

Направил я и гром далекий слышал!..

Лгала и ты, о молодая кровь.

Исчез обман, едва я в поле вышел!

И понял я, что спит желанный гром,

Что вместо битв нередко с бранным духом

За комаром бежим мы с топором,

За мухою гоняемся с обухом!

И понял я, что подвигов живых,

Блестящих жертв, борьбы великодушной

Пора прошла, - и нам в замену их

Борьбы глухой достался подвиг скучный!

Отважных сил не нужно в наши дни!

И юности лукавые порывы

Опасны нам, - затем, что все они

Так хороши, так ярки, так красивы!..

Есть путь иной, где вера не легка:

Сгорает в нем порыва скорый пламень;

Есть долгий труд, есть подвиг червяка:

Он точит дуб... Долбит и капля камень.

Невзрачный путь! тебе я верен был!

Лишен ты всей отрады упоенья,

И дерзко я на сердце наложил

Тяжелый гнет упорного терпенья!..

Но слышно мне порой, в тиши работ,

Что бурных сил не укротило время!..

Когда же власть, скажи, твоя пройдет,

О молодость, о тягостное бремя?

Ярославль. 23 ноября 1850 г.

Задания для регионального этапа Всероссийской олимпиады

школьников по литературе (2011-2012 учебный год)

Региону предоставляется выбор из двух вариантов для каждого класса

10 класс

Вариант 1

Комплексный анализ прозаического произведения

Д.Н. Мамин-Сибиряк

Приемыш

(Из рассказов старого охотника)

Дождливый летний день. Я люблю в такую погоду бродить по лесу,

особенно когда впереди есть теплый уголок, где можно обсушиться и

обогреться. Да к тому же летний дождь - теплый. В городе в такую погоду -

грязь, а в лесу земля жадно впитывает влагу, и вы идете по чуть

отсыревшему ковру из прошлогоднего палого листа и осыпавшихся игл

сосны и ели. Деревья покрыты дождевыми каплями, которые сыплются на

вас при каждом движении. А когда выглянет солнце после такого дождя, лес

так ярко зеленеет и весь горит алмазными искрами. Что-то праздничное и

радостное кругом вас, и вы чувствуете себя на этом празднике желанным,

дорогим гостем.

Именно в такой дождливый день я подходил к Светлому озеру, к

знакомому сторожу на рыбачьей сайме¹ Тарасу. Дождь уже редел. На одной

стороне неба показались просветы, еще немножко - и покажется горячее

летнее солнце. Лесная тропинка сделала крутой поворот, и я вышел на

отлогий мыс, вдававшийся широким языком в озеро. Собственно, здесь было

не самое озеро, а широкий проток между двумя озерами, и сайма

приткнулась в излучине на низком берегу, где в заливчике ютились рыбачьи

лодки. Проток между озерами образовался благодаря большому лесистому

острову, разлегшемуся зеленой шапкой напротив саймы.

Мое появление на мысу вызвало сторожевой оклик собаки Тараса, - на

незнакомых людей она всегда лаяла особенным образом, отрывисто и резко,

¹ Саймой на Урале называют рыбацкие стоянки. (Примеч. автора.)

точно сердито спрашивала: "Кто идет?" Я люблю таких простых собачонок

за их необыкновенный ум и верную службу...

Рыбачья избушка издали казалась повернутой вверх дном большой

лодкой,

- это горбилась старая деревянная крыша, проросшая веселой

зеленой травой. Кругом избушки поднималась густая поросль из иван-чая,

шалфея и "медвежьих дудок", так что у подходившего к избушке человека

виднелась одна голова. Такая густая трава росла только по берегам озера,

потому что здесь достаточно было влаги и почва была жирная.

Когда я подходил уже совсем к избушке, из травы кубарем вылетела на

меня пестрая собачонка и залилась отчаянным лаем.

- Соболько, перестань... Не узнал?

Соболько остановился в раздумье, но, видимо, еще не верил в старое

знакомство. Он осторожно подошел, обнюхал мои охотничьи сапоги и только

после этой церемонии виновато завилял хвостом. Дескать, виноват, ошибся,

- а все-таки я должен стеречь избушку.

Избушка оказалась пустой. Хозяина не было, то есть он, вероятно,

отправился на озеро осматривать какую-нибудь рыболовную снасть. Кругом

избушки все говорило о присутствии живого человека: слабо курившийся

огонек, охапка только что нарубленных дров, сушившаяся на кольях сеть,

топор, воткнутый в обрубок дерева. В приотворенную дверь саймы

виднелось все хозяйство Тараса: ружье на стене, несколько горшков на

припечке, сундучок под лавкой, развешанные снасти. Избушка была

довольно просторная, потому что зимой во время рыбного лова в ней

помещалась целая артель рабочих. Летом старик жил один. Несмотря ни на

какую погоду, он каждый день жарко натапливал русскую печь и спал на

полатях. Эта любовь к теплу объяснялась почтенным возрастом Тараса: ему

было около девяноста лет. Я говорю "около", потому что сам Тарас забыл,

когда он родился. "Еще до француза", как объяснял он, то есть до нашествия

французов в Россию в 1812 году.

Сняв намокшую куртку и развесив охотничьи доспехи по стенке, я

принялся разводить огонь. Соболько вертелся около меня, предчувствуя

какую-нибудь поживу. Весело разгорелся огонек, пустив кверху синюю

струйку дыма. Дождь уже прошел. По небу неслись разорванные облака,

роняя редкие капли. Кое-где синели просветы неба. А потом показалось и

солнце, горячее июльское солнце, под лучами которого мокрая трава точно

задымилась. Вода в озере стояла тихо-тихо, как это бывает только после

дождя. Пахло свежей травой, шалфеем, смолистым ароматом недалеко

стоявшего сосняка. Вообще хорошо, как только может быть хорошо в таком

глухом лесном уголке. Направо, где кончался проток, синела гладь Светлого

озера, а за зубчатой каймой поднимались горы. Чудный уголок! И недаром

старый Тарас прожил здесь целых сорок лет. Где-нибудь в городе он не

прожил бы и половины, потому что в городе не купишь ни за какие деньги

такого чистого воздуха, а главное - этого спокойствия, которое охватывало

здесь. Хорошо на сайме!.. Весело горит яркий огонек; начинает припекать

горячее солнце, глазам больно смотреть на сверкающую даль чудного озера.

Так сидел бы здесь и, кажется, не расстался бы с чудным лесным привольем.

Мысль о городе мелькает в голове, как дурной сон.

В ожидании старика я прикрепил на длинной палке медный походный

чайник с водой и повесил его над огнем. Вода уже начинала кипеть, а старика

все не было.

- Куда бы ему деться? - раздумывал я вслух. - Снасти осматривают

утром, а теперь полдень... Может быть, поехал посмотреть, не ловит ли кто

рыбу без спроса... Соболько, куда девался твой хозяин?

Умная собака только виляла пушистым хвостом, облизывалась и

нетерпеливо взвизгивала. По наружности Соболько принадлежал к типу так

называемых "промысловых" собак. Небольшого роста, с острой мордой,

стоячими ушами и загнутым вверх хвостом, он, пожалуй, напоминал

обыкновенную дворнягу с той разницей, что дворняга не нашла бы в лесу

белки, не сумела бы "облаять" глухаря, выследить оленя, - одним словом,

настоящая промысловая собака, лучший друг человека. Нужно видеть такую

собаку именно в лесу, чтобы в полной мере оценить все ее достоинства.

Когда этот "лучший друг человека" радостно взвизгнул, я понял, что

он завидел хозяина. Действительно, в протоке черной точкой показалась

рыбачья лодка, огибавшая остров. Это и был Тарас... Он плыл, стоя на ногах,

и ловко работал одним веслом - настоящие рыбаки все так плавают на своих

лодках-однодеревках, называемых не без основания "душегубками". Когда

он подплыл ближе, я заметил, к удивлению, плывшего перед лодкой лебедя.

- Ступай домой, гуляка! - ворчал старик, подгоняя красиво плывшую

птицу. - Ступай, ступай... Вот я тебе дам - уплывать Бог знает куда... Ступай

домой, гуляка!

Лебедь красиво подплыл к сайме, вышел на берег, встряхнулся и,

тяжело переваливаясь на своих кривых черных ногах, направился к избушке.

Старик Тарас был высокого роста, с окладистой седой бородой и

строгими большими серыми глазами. Он все лето ходил босой и без шляпы.

Замечательно, что у него все зубы были целы и волосы на голове

сохранились. Загорелое широкое лицо было изборождено глубокими

морщинами. В жаркое время он ходил в одной рубахе из крестьянского

синего холста.

- Здравствуй, Тарас!

- Здравствуй, барин!

- Откуда Бог несет?

- А вот за Приемышем плавал, за лебедем... Все тут вертелся в протоке,

а потом вдруг и пропал... Ну, я сейчас за ним. Выехал в озеро - нет; по

заводям проплыл - нет; а он за островом плавает.

- Откуда достал-то его, лебедя?

- А Бог послал, да!.. Тут охотники из господ наезжали; ну, лебедя с

лебедушкой и пристрелили, а вот этот остался. Забился в камыши и сидит.

Летать-то не умеет, вот и спрятался ребячьим делом. Я, конечно, ставил сети

подле камышей, ну и поймал его. Пропадет один-то, ястреба заедят, потому

как смыслу в ем еще настоящего нет. Сиротой остался. Вот я его привез и

держу. И он тоже привык... Теперь вот скоро месяц будет, как живем вместе.

Утром на заре поднимется, поплавает в протоке, покормится, потом и домой.

Знает, когда я встаю, и ждет, чтобы покормили. Умная птица, одним словом,

и свой порядок знает.

Старик говорил необыкновенно любовно, как о близком человеке.

Лебедь приковылял к самой избушке и, очевидно, выжидал какой-нибудь

подачки.

- Улетит он у тебя, дедушка... - заметил я.

- Зачем ему лететь? И здесь хорошо: сыт, кругом вода...

- А зимой?

- Перезимует вместе со мной в избушке. Места хватит, а нам с

Собольком веселей. Как-то один охотник забрел ко мне на сайму, увидал

лебедя и говорит вот так же: "Улетит, ежели крылья не подрежешь". А как же

можно увечить божью птицу? Пусть живет, как ей от господа указано...

Человеку указано одно, а птице - другое... Но возьму я в толк, зачем господа

лебедей застрелили. Ведь и есть не станут, а так, для озорства...

Лебедь точно понимал слова старика и посматривал на него своими

умными глазами.

- А как он с Собольком? - спросил я.

- Сперва-то боялся, а потом привык. Теперь лебедь-то в другой раз у

Соболька и кусок отнимает. Пес заворчит на него, а лебедь его - крылом.

Смешно на них со стороны смотреть. А то гулять вместе отправятся: лебедь

по воде, а Соболько - по берегу. Пробовал пес плавать за ним, ну, да

ремесло-то не то: чуть не потонул. А как лебедь уплывет, Соболько ищет его.

Сядет на бережку и воет... Дескать, скучно мне, псу, без тебя, друг

сердешный. Так вот и живем втроем.

Я очень любил старика. Рассказывал уж он очень хорошо и знал

много. Бывают такие хорошие, умные старики. Много летних ночей

приходилось коротать на сайме, и каждый раз узнаешь что-нибудь новое.

Прежде Тарас был охотником и знал места кругом верст за пятьдесят, знал

всякий обычай лесной птицы и лесного зверя; а теперь не мог уходить далеко

и знал одну свою рыбу. На лодке плавать легче, чем ходить с ружьем по лесу,

а особенно по горам. Теперь ружье оставалось у Тараса только по старой

памяти да на всякий случай, если бы забежал волк. По зимам волки

заглядывали на сайму и давно уже точили зубы на Соболька. Только

Соболько был хитер и не давался волкам.

Я остался на сайме на целый день. Вечером ездили удить рыбу и

ставили сети на ночь. Хорошо Светлое озеро, и недаром оно названо

Светлым, - вода в нем совершенно прозрачная, так что плывешь на лодке и

видишь все дно на глубине несколько сажен. Видны и пестрые камешки, и

желтый речной песок, и водоросли, видно, как и рыба ходит "руном", то есть

стадом. Таких горных озер на Урале сотни, и все они отличаются

необыкновенной красотой. От других Светлое озеро отличалось тем, что

прилегало к горам только одной стороной, а другой выходило "в степь", где

начиналась благословенная Башкирия. Кругом Светлого озера разлеглись

самые привольные места, а из него выходила бойкая горная река,

разливавшаяся по степи на целую тысячу верст. Длиной озеро было до

двадцати верст, да в ширину около девяти. Глубина достигала в некоторых

местах сажен пятнадцати... Особенную красоту придавала ему группа

лесистых островов. Один такой островок отдалился на самую середину озера

и назывался Голодаем, потому что, попав на него в дурную погоду, рыбаки

не раз голодали по нескольку дней.

Тарас жил на Светлом уже сорок лет. Когда-то у него были и своя

семья и дом, а теперь он жил бобылем. Дети перемерли, жена тоже умерла, и

Тарас безвыходно оставался на Светлом по целым годам.

- Не скучно тебе, дедушка? - спросил я, когда мы возвращались с

рыбной ловли. - Жутко одинокому-то в лесу...

- Одному? Тоже и скажет барин... Я тут князь князем живу. Все у меня

есть... И птица всякая, и рыба, и трава. Конечно, говорить они не умеют, да я-

то понимаю все. Сердце радуется в другой раз посмотреть на божью тварь...

У всякой свой порядок и свой ум. Ты думаешь, зря рыбка плавает в воде или

птица по лесу летает? Нет, у них заботы не меньше нашего... Эвон, погляди,

лебедь-то дожидается нас с Собольком. Ах, прокурат!..

Старик ужасно был доволен своим Приемышем, и все разговоры в

конце концов сводились на него.

- Гордая, настоящая царская птица, - объяснил он. - Помани его

кормом да не дай, в другой раз и не пойдет. Свой карактер тоже имеет, даром

что птица... С Собольком тоже себя очень гордо держит. Чуть что, сейчас

крылом, а то и носом долбанет. Известно, пес в другой раз созорничать

захочет, зубами норовит за хвост поймать, а лебедь его по морде... Это тоже

не игрушка, чтобы за хвост хватать.

Я переночевал и утром на другой день собрался уходить.

- Ужо по осени приходи, - говорит старик на прощанье. - Тогда рыбу

лучить будем с острогой... Ну, и рябчиков постреляем. Осенний рябчик

жирный.

- Хорошо, дедушка, приеду как-нибудь.

Когда я отходил, старик меня вернул:

- Посмотри-ка, барин, как лебедь-то разыгрался с Собольком...

Действительно, стоило полюбоваться оригинальной картиной. Лебедь

стоял, раскрыв крылья, а Соболько с визгом и лаем нападал на него. Умная

птица вытягивала шею и шипела на собаку, как это делают гуси. Старый

Тарас от души смеялся над этой сценой, как ребенок.

III

В следующий раз я попал на Светлое озеро уже поздней осенью, когда

выпал первый снег. Лес и теперь был хорош. Кое-где на березах еще

оставался желтый лист. Ель и сосны казались зеленее, чем летом. Сухая

осенняя трава выглядывала из-под снега желтой щеткой. Мертвая тишина

царила кругом, точно природа, утомленная летней кипучей работой, теперь

отдыхала. Светлое озеро казалось больше, потому что не стало прибрежной

зелени. Прозрачная вода потемнела, и в берег с шумом била тяжелая осенняя

волна...

Избушка Тараса стояла на том же месте, но казалась выше, потому что

не стало окружавшей ее высокой травы. Навстречу мне выскочил тот же

Соболько. Теперь он узнал меня и ласково завилял хвостом еще издали.

Тарас был дома. Он чинил невод для зимнего лова.

- Здравствуй, старина!..

- Здравствуй, барин!

- Ну, как поживаешь?

- Да ничего... По осени-то, к первому снегу, прихворнул малость. Ноги

болели... К непогоде у меня завсегда так бывает.

Старик действительно имел утомленный вид. Он казался теперь таким

дряхлым и жалким. Впрочем, это происходило, как оказалось, совсем не от

болезни. За чаем мы разговорились, и старик рассказал свое горе.

- Помнишь, барин, лебедя-то?

- Приемыша?

- Он самый... Ах, хороша была птица!.. А вот мы опять с Собольком

остались одни... Да, не стало Приемыша.

- Убили охотники?

- Нет, сам ушел... Вот как мне обидно это, барин!.. Уж я ли, кажется, не

ухаживал за ним, я ли не водился!.. Из рук кормил... Он ко мне и на голос

шел. Плавает он по озеру, - я его кликну, он и подплывает. Ученая птица. И

ведь совсем привыкла... да!.. Уж в заморозки грех вышел. На перелете стадо

лебедей спустилось на Светлое озеро. Ну, отдыхают, кормятся, плавают, а я

любуюсь. Пусть божья птица с силой соберется: не близкое место лететь...

Ну, а тут и вышел грех. Мой-то Приемыш сначала сторонился от других

лебедей: подплывет к ним, и назад. Те гогочут по-своему, зовут его, а он

домой... Дескать, у меня свой дом есть. Так дня три это у них было. Все,

значит, переговариваются по-своему, по-птичьему. Ну, а потом, вижу, мой

Приемыш затосковал... Вот все равно как человек тоскует. Выйдет это на

берег, встанет на одну ногу и начнет кричать. Да ведь как жалобно кричит...

На меня тоску нагонит, а Соболько, дурак, волком воет. Известно, вольная

птица, кровь-то сказалась...

Старик замолчал и тяжело вздохнул.

- Ну, и что же, дедушка?

- Ах, и не спрашивай... Запер я его в избушку на целый день, так он и

тут донял. Станет на одну ногу у самой двери и стоит, пока не сгонишь его с

места. Только вот не скажет человечьим языком: "Пусти, дедушки, к

товарищам. Они-то в теплую сторону полетят, а что я с вами тут буду зимой

делать?" Ах, ты, думаю, задача! Пустить - улетит за стадом и пропадет...

- Почему пропадет?

- А как же?.. Те-то на вольной воле выросли. Их, молодые которые,

отец с матерью летать выучили. Ведь ты думаешь, как у них? Подрастут

лебедята, - отец с матерью выведут их сперва на воду, а потом начнут учить

летать. Исподволь учат: все дальше да дальше. Своими глазами я видел, как

молодых обучают к перелету. Сначала особняком учат, потом небольшими

стаями, а потом уже сгрудятся в одно большое стадо. Похоже на то, как

солдат муштруют... Ну, а мой-то Приемыш один вырос и, почитай, никуда не

летал. Поплавает по озеру - только и всего ремесла. Где же ему перелететь?

Выбьется из сил, отстанет от стада и пропадет... Непривычен к дальнему

лету.

Старик опять замолчал.

- А пришлось выпустить, - с грустью заговорил он. - Все равно,

думаю, ежели удержу его на зиму, затоскует и схиреет. Уж птица такая

особенная. Ну, и выпустил. Пристал мой Приемыш к стаду, поплавал с ним

день, а к вечеру опять домой. Так два дня приплывал. Тоже, хоть и птица, а

тяжело с своим домом расставаться. Это он прощаться плавал, барин... В

последний-то раз отплыл от берега этак сажен на двадцать, остановился и

как, братец ты мой, крикнет по-своему. Дескать: "Спасибо за хлеб, за соль!.."

Только я его и видел. Остались мы опять с Собольком одни. Первое-то время

сильно мы оба тосковали. Спрошу его: "Соболько, а где наш Приемыш?" А

Соболько сейчас выть... Значит, жалеет. И сейчас на берег, и сейчас искать

друга милого... Мне по ночам все грезилось, что Приемыш-то тут вот

полощется у берега и крылышками хлопает. Выйду - никого нет...

Вот какое дело вышло, барин.

1891

Вариант 2

Сопоставительный анализ поэтических произведений

А.А. Апухтин

Актеры

Минувшей юности своей

Забыв волненья и измены,

Отцы уж с отроческих дней

Подготовляют нас для сцены.-

Нам говорят: "Ничтожен свет,

В нем все злодеи или дети,

В нем сердца нет, в нем правды нет,

Но будь и ты как все на свете!"

И вот, чтоб выйти напоказ,

Мы наряжаемся в уборной;

Пока никто не видит нас,

Мы смотрим гордо и задорно.

Вот вышли молча и дрожим,

Но оправляемся мы скоро

И с чувством роли говорим,

Украдкой глядя на суфлера.

И говорим мы о добре,

О жизни честной и свободной,

Что в первой юности поре

Звучит тепло и благородно;

О том, что жертва - наш девиз,

О том, что все мы, люди, - братья,

И публике из-за кулис

Мы шлем горячие объятья.

И говорим мы о любви,

К неверной простирая руки,

О том, какой огонь в крови,

О том, какие в сердце муки;

И сами видим без труда,

Как Дездемона наша мило,

Лицо закрывши от стыда,

Чтоб побледнеть, кладет белила.

Потом, не зная, хороши ль

Иль дурны были монологи,

За бестолковый водевиль

Уж мы беремся без тревоги.

И мы смеемся надо всем,

Тряся горбом и головою,

Не замечая между тем,

Что мы смеялись над собою!

Но холод в нашу грудь проник,

Устали мы - пора с дороги:

На лбу чуть держится парик,

Слезает горб, слабеют ноги...

Конец. - Теперь что ж делать нам?

Большая зала опустела...

Далеко автор где-то там...

Ему до нас какое дело?

И, сняв парик, умыв лицо,

Одежды сбросив шутовские,

Мы все, усталые, больные,

Лениво сходим на крыльцо.

Нам тяжело, нам больно, стыдно,

Пустые улицы темны,

На черном небе звезд не видно -

Огни давно погашены...

Мы зябнем, стынем, изнывая,

А зимний воздух недвижим,

И обнимает ночь глухая

Нас мертвым холодом своим.

1861

А.К. Толстой

* * *²

Довольно! Пора мне забыть этот вздор,

Пора мне вернуться к рассудку!

Довольно с тобой, как искусный актер,

Я драму разыгрывал в шутку!

Расписаны были кулисы пестро,

Я так декламировал страстно,

И мантии блеск, и на шляпе перо,

И чувства - все было прекрасно.

Но вот, хоть уж сбросил я это тряпье,

Хоть нет театрального хламу,

Доселе болит еще сердце мое,

Как будто играю я драму.

И что я поддельною болью считал,

То боль оказалась живая -

О Боже, я раненый насмерть играл,

Гладьятора смерть представляя!

1868

² Перевод стихотворения Г. Гейне "Nun ist es Zeit, das ich mit Verstand".

Задания для регионального этапа Всероссийской олимпиады

школьников по литературе (2011-2012 учебный год)

Региону предоставляется выбор из двух вариантов для каждого класса

11 класс

Вариант 1

Комплексный анализ прозаического произведения

В.Т. Шаламов

Апостол Павел

Когда я вывихнул ступню, сорвавшись в шурфе со скользкой лестницы

из жердей, начальству стало ясно, что я прохромаю долго, и так как без дела

сидеть было нельзя, меня перевели помощником к нашему столяру Адаму

Фризоргеру, чему мы оба - и Фризоргер и я - были очень рады.

В своей первой жизни Фризоргер был пастором в каком-то немецком

селе близ Марксштадта на Волге. Мы встретились с ним на одной из

больших пересылок во время тифозного карантина и вместе приехали сюда, в

угольную разведку. Фризоргер, как и я, уже побывал в тайге, побывал и в

доходягах и полусумасшедшим попал с прииска на пересылку. Нас

отправили в угольную разведку как инвалидов, как обслугу - рабочие кадры

разведки были укомплектованы только вольнонаемными. Правда, это были

вчерашние заключенные, только что отбывшие свой "термин", или срок, и

называвшиеся в лагере полупрезрительным словом "вольняшки". Во время

нашего переезда у сорока человек этих вольнонаемных едва нашлось два

рубля, когда понадобилось купить махорку, но все же это был уже не наш

брат. Все понимали, что пройдет два-три месяца, и они приоденутся, могут

выпить, паспорт получат, может быть, даже через год уедут домой. Тем ярче

были эти надежды, что Парамонов, начальник разведки, обещал им огромные

заработки и полярные пайки. "В цилиндрах домой поедете", - постоянно

твердил им начальник. С нами же, арестантами, разговоров о цилиндрах и

полярных пайках не заводилось.

Впрочем, он и не грубил нам. Заключенных ему в разведку не давали, и

пять человек в обслугу - это было все, что Парамонову удалось выпросить у

начальства.

Когда нас, еще не знавших друг друга, вызвали из бараков по списку и

доставили пред его светлые и проницательные очи, он остался весьма

доволен опросом. Один из нас был печник, седоусый остряк ярославец

Изгибин, не потерявший природной бойкости и в лагере. Мастерство ему

давало кое-какую помощь, и он не был так истощен, как остальные. Вторым

был одноглазый гигант из Каменец-Подольска - "паровозный кочегар", как

он отрекомендовался Парамонову.

- Слесарить, значит, можешь маленько, - сказал Парамонов.

- Могу, могу, - охотно подтвердил кочегар. Он давно сообразил всю

выгодность работы в вольнонаемной разведке.

Третьим был агроном Рязанов. Такая профессия привела в восторг

Парамонова. На рваное тряпье, в которое был одет агроном, не было

обращено, конечно, никакого внимания. В лагере не встречают людей по

одежке, а Парамонов достаточно знал лагерь.

Четвертым был я. Я не был ни печником, ни слесарем, ни агрономом.

Но мой высокий рост, по-видимому, успокоил Парамонова, да и не стоило

возиться с исправлением списка из-за одного человека. Он кивнул головой.

Но наш пятый повел себя очень странно. Он бормотал слова молитвы и

закрывал лицо руками, не слыша голоса Парамонова. Но и это начальнику не

было внове. Парамонов повернулся к нарядчику, стоявшему тут же и

державшему в руках желтую стопку скоросшивателей - так называемых

"личных дел".

- Это столяр, - сказал нарядчик, угадывая вопрос Парамонова. Прием

был закончен, и нас увезли в разведку.

Фризоргер после рассказывал мне, что, когда его вызвали, он думал,

что его вызывают на расстрел, так его запугал следователь еще на прииске.

Мы жили с ним целый год в одном бараке, и не было случая, чтобы мы

поругались друг с другом. Это редкость среди арестантов и в лагере, и в

тюрьме. Ссоры возникают по пустякам, мгновенно ругань достигает такого

градуса, что кажется - следующей ступенью может быть только нож или, в

лучшем случае, какая-нибудь кочерга. Но я быстро научился не придавать

большого значения этой пышной ругани. Жар быстро спадал, и если оба

продолжали еще долго лениво отругиваться, то это делалось больше для

порядка, для сохранения "лица".

Но с Фризоргером я не ссорился ни разу. Я думаю, что в этом была

заслуга Фризоргера, ибо не было человека мирнее его. Он никого не

оскорблял, говорил мало. Голос у него был старческий, дребезжащий, но

какой-то искусственно, подчеркнуто дребезжащий. Таким голосом говорят в

театре молодые актеры, играющие стариков. В лагере многие стараются (и

небезуспешно) показать себя старше и физически слабее, чем на самом деле.

Все это делается не всегда с сознательным расчетом, а как-то инстинктивно.

Ирония жизни здесь в том, что большая половина людей, прибавляющих

себе лета и убавляющих силы, дошли до состояния еще более тяжелого, чем

они хотят показать.

Но ничего притворного не было в голосе Фризоргера.

Каждое утро и вечер он неслышно молился, отвернувшись от всех в

сторону и глядя в пол, а если и принимал участие в общих разговорах, то

только на религиозные темы, то есть очень редко, ибо арестанты не любят

религиозных тем. Старый похабник, милейший Изгибин, пробовал было

подсмеиваться над Фризоргером, но остроты его были встречены такой

мирной улыбочкой, что изгибинский заряд шел вхолостую. Фризоргера

любила вся разведка и даже сам Парамонов, которому Фризоргер сделал

замечательный письменный стол, проработав над ним, кажется, полгода.

Наши койки стояли рядом, мы часто разговаривали, и иногда

Фризоргер удивлялся, по-детски взмахивая небольшими ручками, встретив у

меня знание каких-либо популярных евангельских историй

- материал,

который он по простоте душевной считал достоянием только узкого круга

религиозников. Он хихикал и очень был доволен, когда я обнаруживал

подобные познания. И, воодушевившись, принимался рассказывать мне то

евангельское, что я помнил нетвердо или чего я не знал вовсе. Очень ему

нравились эти беседы.

Но однажды, перечисляя имена двенадцати апостолов, Фризоргер

ошибся. Он назвал имя апостола Павла. Я, который со всей

самоуверенностью невежды считал всегда апостола Павла действительным

создателем христианской религии, ее основным теоретическим вождем, знал

немного биографию этого апостола и не упустил случая поправить

Фризоргера.

- Нет, нет, - сказал Фризоргер, смеясь, - вы не знаете, вот. - И он стал

загибать пальцы. - Питер, Пауль, Маркус...

Я рассказал ему все, что знал об апостоле Павле. Он слушал меня

внимательно и молчал. Было уже поздно, пора было спать. Ночью я

проснулся и в мерцающем, дымном свете коптилки увидел, что глаза

Фризоргера открыты, и услышал шепот: "Господи, помоги мне! Питер,

Пауль, Маркус..." Он не спал до утра. Утром он ушел на работу рано, а

вечером пришел поздно, когда я уже заснул. Меня разбудил тихий

старческий плач. Фризоргер стоял на коленях и молился.

- Что с вами? - спросил я, дождавшись конца молитвы.

Фризоргер нашел мою руку и пожал ее.

- Вы правы, - сказал он. - Пауль не был в числе двенадцати апостолов.

Я забыл про Варфоломея. Я молчал.

- Вы удивляетесь моим слезам? - сказал он. - Это слезы стыда. Я не

мог, не должен был забывать такие вещи. Это грех, большой грех. Мне,

Адаму Фризоргеру. указывает на мою непростительную ошибку чужой

человек. Нет, нет, вы ни в чем не виноваты - это я сам, это мой грех. Но это

хорошо, что вы поправили меня. Все будет хорошо.

Я едва успокоил его, и с той поры (это было незадолго до вывиха

ступни) мы стали еще большими друзьями.

Однажды, когда в столярной мастерской никого не было, Фризоргер

достал из кармана засаленный матерчатый бумажник и поманил меня к окну.

- Вот,

- сказал он, протягивая мне крошечную обломанную

фотографию - "моменталку". Это была фотография молодой женщины, с

каким-то случайным, как на всех снимках "моменталок", выражением лица.

Пожелтевшая, потрескавшаяся фотография была бережно обклеена цветной

бумажкой.

- Это моя дочь, - сказал Фризоргер торжественно. - Единственная

дочь. Жена моя давно умерла. Дочь не пишет мне, правда, адреса не знает,

наверно. Я писал ей много и теперь пишу. Только ей. Я никому не показываю

этой фотографии. Это из дому везу. Шесть лет назад я ее взял с комода.

В дверь мастерской бесшумно вошел Парамонов.

- Дочь, что ли? - сказал он, быстро оглядев фотографию.

- Дочь, гражданин начальник, - сказал Фризоргер, улыбаясь.

- Пишет?

- Нет.

- Чего ж она старика забыла? Напиши мне заявление о розыске, я

отошлю. Как твоя нога?

- Хромаю, гражданин начальник.

- Ну, хромай, хромай. - Парамонов вышел. С этого времени, уже не

таясь от меня, Фризоргер, окончив вечернюю молитву и улегшись на койку,

доставал фотографию дочери и поглаживал цветной ободочек.

Так мы мирно жили около полугода, когда однажды привезли почту.

Парамонов был в отъезде, и почту принимал его секретарь из заключенных

Рязанов, который оказался вовсе не агрономом, а каким-то эсперантистом,

что, впрочем, не мешало ему ловко снимать шкуры с павших лошадей, гнуть

толстые железные трубы, наполняя их песком и раскаляя на костре, и вести

всю канцелярию начальника.

- Смотри-ка, - сказал он мне, - какое заявление на имя Фризоргера

прислали.

В пакете было казенное отношение с просьбой познакомить

заключенного Фризоргера (статья, срок) с заявлением его дочери, копия

которого прилагалась. В заявлении она коротко и ясно писала, что,

убедившись в том, что отец является врагом народа, она отказывается от него

и просит считать родство не бывшим.

Рязанов повертел в руках бумажку.

- Экая пакость, - сказал он. - Для чего ей это нужно? В партию, что ли,

вступает?

Я думал о другом: для чего пересылать отцу-арестанту такие

заявления? Есть ли это вид своеобразного садизма, вроде практиковавшихся

извещений родственникам о мнимой смерти заключенного, или просто

желание выполнить все по закону? Или еще что?

- Слушай, Ванюшка, - сказал я Рязанову. - Ты регистрировал почту?

- Где же, только сейчас пришла.

- Отдай-ка мне этот пакет. - И я рассказал Рязанову, в чем дело.

- А письмо? - сказал он неуверенно. - Она ведь напишет, наверное, и

ему.

- Письмо ты тоже задержишь.

- Ну бери.

Я скомкал пакет и бросил его в открытую дверцу топящейся печки.

Через месяц пришло и письмо, такое же короткое, как и заявление, и

мы его сожгли в той же самой печке.

Вскоре меня куда-то увезли, а Фризоргер остался, и как он жил дальше

- я не знаю. Я часто вспоминал его, пока были силы вспоминать. Слышал его

дрожащий, взволнованный шепот: "Питер, Пауль, Маркус..."

1954

Вариант 2

Сопоставительный анализ поэтических произведений

Н.С. Гумилев

Война

(М. М. Чичагову)

Как собака на цепи тяжелой,

Тявкает за лесом пулемет,

И жужжат шрапнели, словно пчелы,

Собирая ярко-красный мед.

А «ура» вдали — как будто пенье

Трудный день окончивших жнецов.

Скажешь: это — мирное селенье

В самый благостный из вечеров.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,

Как у тех, что молят и скорбят,

Их сердца горят перед Тобою,

Восковыми свечками горят.

Но тому, о Господи, и силы

И победы царский час даруй,

Кто поверженному скажет: «Милый,

Вот, прими мой братский поцелуй!»

1914

М.И. Цветаева

* * *

Белое солнце и низкие, низкие тучи,

Вдоль огородов - за белой стеною - погост.

И на песке вереницы соломенных чучел

Критерии оценивания работ участников регионального этапа

Всероссийской олимпиады школьников по литературе

При оценке выполнения задания первого варианта (комплексный

анализ прозаического произведения) учитываются следующие

критерии:

- глубина постижения произведения (тематики и проблематики,

жанра, сюжета, героя, композиции, стиля, направления,

художественной идеи, образа повествователя) - до 20 баллов;

- знание фактического материала из истории и теории литературы

и умение использовать его при анализе текста - до 10 баллов;

- умение определять авторскую позицию, а также выражать свои

мысли и чувства - до 10 баллов;

- композиционная стройность, язык и стиль работы участника

Олимпиады (логичность, ясность изложения, речевая грамотность) -

до 10 баллов.

Максимальная общая сумма баллов - 50.

При оценке выполнения задания второго варианта

(сопоставительный анализ поэтических произведений) учитываются

следующие критерии:

глубина и самостоятельность понимания проблемы,

предложенной в сопоставительном задании

(умение находить

основания для сопоставления произведений; способность видеть и

объяснять индивидуальность раскрытия близких тем в каждом из

произведений) - до 20 баллов;

- владение основами анализа поэтического текста (образный ряд,

ритмико-синтаксическое и фонетическое своеобразие) - до 10 баллов;

- восприятие образа лирического героя и умение истолковать его,

характеризовать поэтическую индивидуальность автора, а также

выражать свои мысли и чувства - до 10 баллов;

- композиционная стройность, язык и стиль работы участника

Олимпиады (логичность, ясность изложения, речевая грамотность) -

до 10 баллов.

Максимальная общая сумма баллов - 50.

Внимание!

В случае, если во втором варианте предложен не

сопоставительный анализ нескольких стихотворений, а анализ одного

стихотворения, первым критерием является следующий:

- глубина постижения произведения (тематики и проблематики,

жанра, лирического сюжета, композиции, стиля, направления,

художественной идеи) - до 20 баллов;

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

9 класс

1 тур

Комплексный анализ прозаического произведения

В.Ф. Одоевский

Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому

проспекту

— Как, сударыня! вы уже хотите оставить нас?

С позволения вашего попровожу вас.

— Нет, не хочу, чтоб такой учтивый господин

потрудился для меня.

— Изволите шутить, сударыня.

Manuel pour la conversation par madame

de Jenlis, p. 375¹, Русское отделение

Однажды в Петербурге было солнце; по Невскому проспекту шла

целая толпа девушек; их было одиннадцать, ни больше ни меньше, и одна

другой лучше; да три маменьки, про которых, к несчастию, нельзя было

сказать того же. Хорошенькие головки вертелись, ножки топали о гладкий

гранит, но им всем было очень скучно: они уж друг друга пересмотрели,

давно друг с другом обо всем переговорили, давно друг друга пересмеяли и

смертельно друг другу надоели; но всё-таки держались рука за руку и, не

отставая друг от дружки, шли монастырь монастырём; таков уже у нас

обычай: девушка умрёт от скуки, а не даст своей руки мужчине, если он не

имеет счастия быть ей братом, дядюшкой или ещё более завидного счастия

— восьмидесяти лет от роду; ибо «что скажут маменьки?». Уж эти мне

маменьки! когда-нибудь доберусь я до них! я выведу на свежую воду их

старинные проказы! я разберу их устав благочиния, я докажу им, что он не

природой написан, не умом скреплён! Мешаются не в своё дело, а наши

девушки скучают-скучают, вянут-вянут, пока не сделаются сами похожи на

маменек, а маменькам то и по сердцу! Погодите! я вас!

Как бы то ни было, а наша толпа летела по проспекту и часто набегала

на прохожих, которые останавливались, чтобы посмотреть на красавиц; но

¹ Руководство для разговора, составленное мадам Жанлис, стр. 375 (франц.) (Примечание

В.Ф. Одоевского).

подходить к ним никто не подходил — да и как подойти? Спереди маменька,

сзади маменька, в середине маменька — страшно!

Вот на Невском проспекте новоприезжий искусник выставил

блестящую вывеску: сквозь окошки светятся парообразные дымки, сыплются

радужные цветы, золотистый атлас льётся водопадом по бархату, и

хорошенькие куколки, в пух разряженные, под хрустальными колпаками

кивают головками. Вдруг наша первая пара остановилась, поворотилась и

прыг на чугунные ступеньки; за ней другая, потом третья, и, наконец, вся

лавка наполнилась красавицами. Долго они разбирали, любовались — да и

было чем: хозяин такой быстрый, с синими очками, в модном фраке, с

большими бакенбардами, затянут, перетянут, чуть не ломается; он и говорит

и продаёт, хвалит и бранит, и деньги берёт и отмеривает; беспрестанно он

расстилает и расставляет перед моими красавицами: то газ из паутины с

насыпью бабочкиных крылышек; то часы, которые укладывались на

булавочной головке; то лорнет из мушиных глаз, в который в одно мгновение

можно было видеть всё, что кругом делается; то блонду, которая таяла от

прикосновения; то башмаки, сделанные из стрекозиной лапки; то перья,

сплетённые из пчелиной шёрстки; то, увы! румяна, которые от духу налетали

на щечку. Наши красавицы целый бы век остались в этой лавке, если бы не

маменьки! Маменьки догадались, махнули чепчиками, поворотили налево

кругом и, вышедши на ступеньки, благоразумно принялись считать, чтобы

увериться, все ли красавицы выйдут из лавки; но по несчастию (говорят,

ворона умеет считать только до четырёх), наши маменьки умели считать

только до десяти: не мудрено же, что они обочлись и отправились домой с

десятью девушками, наблюдая прежний порядок и благочиние, а

одиннадцатую позабыли в магазине.

Едва толпа удалилась, как заморский басурманин тотчас дверь на

запор и к красавице; всё с неё долой: и шляпку, и башмаки, и чулочки,

оставил только, окаянный, юбку да кофточку; схватил несчастную за косу,

поставил на полку и покрыл хрустальным колпаком.

Сам же за перочинный ножичек, шляпку в руки и с чрезвычайным

проворством ну с неё срезывать пыль, налетевшую с мостовой; резал, резал,

и у него в руках очутились две шляпки, из которых одна чуть было не

взлетела на воздух, когда он надел её на столбик; потом он так же осторожно

срезал тиснёные цветы на материи, из которой была сделана шляпка, и у него

сделалась ещё шляпка; потом ещё раз — и вышла четвертая шляпка, на

которой был только оттиск от цветов; потом ещё — и вышла пятая шляпка

простенькая; потом ещё, ещё — и всего набралось у него двенадцать шляпок;

то же, окаянный, сделал и с платьицем, и с шалью, и с башмачками, и с

чулочками, и вышло у него каждой вещи по дюжине, которые он бережно

уклал в картон с иностранными клеймами« и всё это, уверяю вас, он сделал

в несколько минут.

— Не плачь, красавица, — приговаривал он изломанным русским

языком, — не плачь! тебе же годится на приданое!

Когда он кончил свою работу, тогда прибавил:

— Теперь и твоя очередь, красавица!

С сими словами он махнул рукою, топнул; на всех часах пробило

тринадцать часов, все колокольчики зазвенели, все органа заиграли, все

куклы запрыгали, и из банки с пудрой выскочила безмозглая французская

голова; из банки с табаком чуткий немецкий нос с ослиными ушами; а из

бутулки с содовою водою туго набитый английский живот. Все эти

почтенные господа уселись в кружок и выпучили глаза на волшебника.

— Горе! — вскричал чародей.

— Да, горе! — отвечала безмозглая французская голова, — пудра

вышла из моды!

— Не в том дело, — проворчал английский живот, — меня, словно

пустой мешок, за порог выкидывают!

— Ещё хуже, — просопел немецкий нос, — на меня верхом садятся,

да ещё пришпоривают.

— Всё не то! — возразил чародей, — всё не то! ещё хуже; русские

девушки не хотят больше быть заморскими куклами! вот настоящее горе!

продолжись оно — и русские подумают, что они в самом деле такие же

люди.

— Горе! горе! — закричали в один голос все басурмане.

— Надобно для них выдумать новую шляпку, — говорила голова.

— Внушить им правила нашей нравственности, — толковал живот.

— Выдать их замуж за нашего брата, — твердил чуткий нос.

— Всё это хорошо! — отвечал чародей, — да мало! Теперь уже не то,

что было! На новое горе новое лекарство; надобно подняться на хитрости!

Думал, долго думал чародей, наконец махнул ещё рукою, и пред

собранием явился треножник, мариина баня и реторта, и злодеи принялись за

работу.

В реторту втиснули они множество романов мадам Жанлис,

Честерфильдовы письма, несколько заплесневелых сенсаций, канву,

итальянские рулады, дюжину новых контрдансов, несколько выкладок из

английской нравственной арифметики и выгнали из всего этого какую-то

бесцветную и бездушную жидкость. Потом чародей отворил окошко, повёл

рукою по воздуху Невского проспекта и захватил полную горсть городских

сплетней, слухов и рассказов; наконец из ящика вытащил огромный пук

бумаг и с дикою радостию показал его своим товарищам; то были обрезки от

дипломатических писем и отрывки из письмовника, в коих содержались

уверения в глубочайшем почтении и истинной преданности; всё это злодей,

прыгая и хохоча, ну мешать с своим бесовским составом; французская голова

раздувала огонь, немецкий нос размешивал, а английский живот, словно

пест, утаптывал.

Когда жидкость простыла, чародей к красавице: вынул бедную,

трепещущую, из-под стеклянного колпака и принялся из неё, злодей,

вырезывать сердце! О! как страдала, как билась бедная красавица! как крепко

держалась она за своё невинное, своё горячее сердце! с каким славянским

мужеством противилась она басурманам. Уже они были в отчаянии, готовы

отказаться от своего предприятия, но, на беду, чародей догадался, схватил

какой-то маменькин чепчик, бросил на уголья — чепчик закурился, и от

этого курева красавица одурела.

Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из неё сердце и

опустили его в свой бесовский состав. Долго, долго они распаривали бедное

сердце русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в

своё место, то красавица позволила им делать с собою всё, что было им

угодно. Окаянный басурман схватил её пухленькие щёчки, маленькие ножки,

ручки и ну перочинным ножом соскребать с них свежий славянский румянец

и тщательно собирать его в баночку с надписью rougе vegetal²; и красавица

сделалась беленькая-беленькая, как кобчик; насмешливый злодей не

удовольствовался этим: маленькой губкой он стёр с неё белизну и выжал в

скляночку с надписью: lait de concombre³, и красавица сделалась жёлтая,

коричневая; потом к наливной шейке он приставил пневматическую машину,

повернул — и шейка опустилась и повисла на косточках; потом маленькими

щипцами разинул ей ротик, схватил язычок и повернул его так, чтобы он не

мог порядочно выговорить ни одного русского слова; наконец затянул её в

узкий корсет, накинул на неё какую-то уродливую дымку и выставил

красавицу на мороз к окошку. Засим басурмане успокоились; безмозглая

² растительные румяна (франц.).

³ огуречный сок (франц.).

французская голова с хохотом прыгнула в банку с пудрою; немецкий нос

зачихал от удовольствия и убрался в бочку с табаком; английский живот

молчал, но только хлопал по полу от радости и также уплёлся в бутылку с

содовою водою; и всё в магазине пришло в прежний порядок, и только стало

в нём одною куклою больше!

Между тем время бежит да бежит; в лавку приходят покупщики,

покупают паутинный газ и мушиные глазки, любуются на куколок. Вот один

молодой человек посмотрел на нашу красавицу, задумался, и, как ни

смеялись над ним товарищи, купил её и принёс к себе в дом. Он был человек

одинокий, нрава тихого, не любил ни шума, ни крика; он поставил куклу на

видном месте, одел её, обул её, целовал её ножки и любовался ею, как

ребёнок. Но кукла скоро почуяла русский дух: ей понравились его

гостеприимство и добродушие. Однажды, когда молодой человек задумался,

ей показалось, что он забыл о ней, она зашевелилась, залепетала;

удивлённый, он подошёл к ней, снял хрустальный колпак, посмотрел: его

красавица кукла куклою. Он приписал это действию воображения и снова

задумался, замечтался; кукла рассердилась: ну опять шевелиться, прыгать,

кричать, стучать об колпак, ну так и рвётся из-под него.

— Неужеле ты в самом деле живёшь? — говорил ей молодой человек,

— если ты в самом деле живая, я тебя буду любить больше души моей; ну,

докажи, что ты живёшь, вымолви хотя словечко!

— Пожалуй! — сказала кукла, — я живу, право живу.

— Как! ты можешь и говорить? — воскликнул молодой человек, — о,

какое счастие! Не обман ли это? дай мне ещё раз увериться, говори мне о

чём-нибудь!

— Да об чём мы будем говорить?

— Как о чём? на свете есть добро, есть искусство!..

— Какая мне нужда до них! — отвечала кукла, — это всё очень

скучно!

— Что это значит? Как скучно? Разве до тебя ещё никогда не

доходило, что есть на свете мысли, чувства?..

— А, чувства! чувства? знаю, — скоро проговорила кукла, — чувства

почтения и преданности, с которыми честь имею быть, милостливый

государь, вам покорная ко услугам«

— Ты ошибаешься, моя красавица; ты смешиваешь условные фразы,

которые каждый день переменяются, с тем, что составляет вечное

незыблемое украшение человека.

— Знаешь ли, что говорят? — прервала его красавица, — одна

девушка вышла замуж, но за ней волочится другой, и она хочет развестися.

Как не стыдно!

— Что тебе нужды до этого, моя милая? подумай лучше о том, как

многого ты на свете не знаешь; ты даже не знаешь того чувства, которое

должно составлять жизнь женщины; это святое чувство, которое называют

любовью; которое проникает всё существо человека; им живёт душа его, оно

порождает рай и ад на земле.

— Когда на бале много танцуют, то бывает весело, когда мало, так

скучно, — отвечала кукла.

— Ах, лучше бы ты не говорила! — вскричал молодой человек, — ты

не понимаешь меня, моя красавица!

И тщетно он хотел её образумить: приносил ли он ей книги — книги

оставались неразрезанными; говорил ли ей о музыке души — она отвечала

ему итальянскою руладою; показывал ли картину славного мастера

—

красавица показывала ему канву.

И молодой человек решился каждое утро и вечер подходить к

хрустальному колпаку и говорить кукле: «Есть на свете добро, есть любовь;

читай, учись, мечтай, исчезай в музыке; не в светских фразах, но в душе

чувства и мысли».

Кукла молчала.

Однажды кукла задумалась, и думала долго. Молодой человек был в

восхищении, как вдруг она сказала ему:

— Ну, теперь знаю, знаю; есть на свете добродетель, есть искусство,

есть любовь — не в светских фразах, но в душе чувства и мысли. Примите,

милостивый государь, уверения в чувствах моей истинной добродетели и

пламенной любви, с которыми честь имею быть«

— О! перестань, Бога ради, — вскричал молодой человек, — если ты

не знаешь ни добродетели, ни любви, — то по крайней мере не унижай их,

соединяя с поддельными, глупыми фразами«

— Как не знаю! — вскричала с гневом кукла, — на тебя никак не

угодишь, неблагодарный! Нет,

— я знаю, очень знаю: есть на свете

добродетель, есть искусство, есть любовь, как равно и почтение, с коими

честь имею быть«

Молодой человек был в отчаянии. Между тем кукла была очень рада

своему новому приобретению; не проходило часа, чтоб она не кричала:

«Есть добродетель, есть любовь, есть искусствоª, — и не примешивала к

своим словам уверений в глубочайшем почтении; идёт ли снег — кукла

твердит: «Есть добродетель!ª — принесут ли обедать — она кричит: «Есть

любовь!ª — и вскоре дошло до того, что это слово опротивело молодому

человеку. Что он ни делал: говорил ли с восторгом и умилением, доказывал

ли хладнокровно, бесился ли, насмехался ли над красавицею — всё она никак

не могла постигнуть, какое различие между затверженными ею словами и

обыкновенными светскими фразами; никак не могла постигнуть, что любовь

и добродетель годятся на что-нибудь другое, кроме письменного окончания.

И часто восклицал молодой человек: «Ах, лучше бы ты не говорила!»

Наконец он сказал ей:

— Я вижу, что мне не вразумить тебя, что ты не можешь к заветным,

святым словам добра, любви и искусства присоединить другого смысла,

кроме почтения и преданности« Как быть! Горько мне, но я не виню тебя в

этом. Слушай же, всякий на сём свете должен что-нибудь делать; не можешь

ты ни мыслить, ни чувствовать; не перелить мне своей души в тебя; так

занимайся хозяйством по старинному русскому обычаю,

— смотри за

столом, своди счёты, будь мне во всем покорна; когда меня избавишь от

механических занятий жизни, я — правда, не столько тебя буду любить,

сколько любил бы тогда, когда бы души наши сливались, — но всё любить

тебя буду.

— Что я за ключница? — закричала кукла, рассердилась и заплакала,

— разве ты затем купил меня? Купил — так лелей, одевай, утешай. Что мне

за дело до твоей души и до твоего хозяйства! Видишь, я верна тебе, я не бегу

от тебя, — так будь же за то благодарен, мои ручки и ножки слабы; я хочу и

люблю ничего не делать, не думать, не чувствовать, не хозяйничать, — а твоё

дело забавлять меня.

И в самом деле, так было. Когда молодой человек занимался своею

куклою, когда одевал, раздевал её, когда целовал её ножки — кукла была и

смирна и добра, хоть и ничего не говорила; но если он забудет переменить её

шляпку, если задумается, если отведет от неё глаза, кукла так начнет стучать

о свой хрустальный колпак, что хоть вон беги. Наконец не стало ему

терпения: возьмёт ли он книгу, сядет ли обедать, ляжет ли на диван

отдохнуть, — кукла стучит и кричит, как живая, и не даёт ему покоя ни днем,

ни ночью; и стала его жизнь — не жизнь, но ад. Вот молодой человек

рассердился; несчастный не знал страдания, которое вынесла бедная

красавица; не знал, как крепко она держалась за врождённое ей природою

сердце, с какой болью отдала его своим мучителям, или учителям, — и

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

9 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

Е.А. Баратынский

Разуверение

Не искушай меня без нужды

Возвратом нежности твоей:

Разочарованному чужды

Все обольщенья прежних дней!

Уж я не верю увереньям,

Уж я не верую в любовь,

И не могу предаться вновь

Раз изменившим сновиденьям!

Слепой тоски моей не множь,

Не заводи о прежнем слова,

И, друг заботливый, больного

В его дремоте не тревожь!

Я сплю, мне сладко усыпленье;

Забудь бывалые мечты:

В душе моей одно волненье,

А не любовь пробудишь ты.

<1821>

Д.В. Давыдов

Романс

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений

И мимолётных сновидений

Не возвращай, не возвращай!

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

9 класс

3 тур

1. Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение).

Максимально возможный балл - 5

А. Действительно, с тех пор как умерла моя мать, а суровое лицо отца

стало ещё угрюмее, меня очень редко видели дома. В поздние летние

вечера я прокрадывался по саду, как молодой волчонок, избегая встречи с

отцом, отворял посредством особых приспособлений своё окно,

полузакрытое густою зеленью сирени, и тихо ложился в постель. Если

маленькая сестрёнка ещё не спала в своей качалке в соседней комнате, я

подходил к ней, и мы тихо ласкали друг друга и играли, стараясь не

разбудить ворчливую старую няньку.

Б. Перед рассветом проснулся, не пойму, с чего мне так душно стало? А

это сынок мой вылез из простыни и поперёк меня улёгся, раскинулся и

ножонкой горло мне придавил. И беспокойно с ним спать, а вот привык,

скучно мне без него. Ночью то погладишь его сонного, то волосёнки на

вихрах понюхаешь, и сердце отходит, становится мягче, а то ведь оно у

меня закаменело от горя...

В. После родителей всё их крестьянское хозяйство досталось детям: изба

пятистенная, корова Зорька, телушка Дочка, коза Дереза, безыменные

овцы, куры, золотой петух Петя и поросёнок Хрен.

Вместе с этим богатством досталась, однако, детишкам бедным и

большая забота о всех живых существах. Но с такой ли бедой

справлялись наши дети в тяжкие годы Отечественной войны!

Г. Мальчишка силился от него отделаться. Он был по-видимому двумя

годами старее « и гораздо его сильнее, но « был увертливее. Они

боролись несколько минут, наконец рыжий мальчик одолел. Он повалил

« на земь и схватил его за горло.

Д. На террасу из внутренних комнат выскочил, как бомба, издавая

пронзительные крики, мальчик лет восьми или десяти. Он был в лёгком

матросском костюмчике, с обнажёнными руками и голыми коленками.

Белокурые волосы, все в крупных локонах, растрепались у него небрежно

по плечам. Следом за мальчиком выбежало ещё шесть человек: две

женщины в фартуках; старый толстый лакей во фраке, без усов и без

бороды, но с длинными седыми бакенбардами; сухопарая, рыжая,

красноносая девица в синем клетчатом платье; молодая, болезненного

вида, но очень красивая дама в кружевном голубом капоте и, наконец,

толстый лысый господин в чесунчевой паре и в золотых очках.

2. Соотнесите имена русских писателей и названия мест, где

существуют их музеи.

Максимально возможный балл - 5

Н.М. Карамзин

Захарово

А.С. Грибоедов

Середниково

А.С. Пушкин

Хмелита

Н.В. Гоголь

Сорочинцы

М.Ю. Лермонтов

Ульяновск (Симбирск)

3. Дайте историко-литературный

комментарий следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 13

М.А. Кузмин

Лермонтову

С одной мечтой в упрямом взоре,

На Божьем свете не жилец,

Ты сам - и Демон, и Печорин,

И беглый, горестный чернец.

Ты с малых лет стоял у двери,

Твердя: «Нет, нет, я ухожу».

Стремясь и к первобытной вере,

И к романтичному ножу.

К земле и людям равнодушен,

Привязан к выбранной судьбе,

Одной тоске своей послушен,

Ты миру чужд, и мир - тебе.

Ты страсть мечтал необычайной,

Но ах, как прост о ней рассказ!

Пленился ты Кавказа тайной, -

Могилой стал тебе Кавказ.

И Божьи радости мелькнули,

Как сон, как снежная метель...

Ты выбираешь - что? две пули

Да пошловатую дуэль.

Поклонник демонского жара,

Ты детский вызов слал Творцу

Россия, милая Тамара,

Не верь печальному певцу.

В лазури бледной он узнает,

Что был лишь начат долгий путь.

Ведь часто и дитя кусает

Кормящую его же грудь.

1916

4. Черты

какого

литературного

направления

(течения)

присутствуют в данном отрывке? Обоснуйте свою точку зрения,

опираясь на текст.

Максимально возможный балл - 7

Тихий и прохладный вечер заступал уже место палящего дня, когда

Услад, молодой певец, приблизился к берегам Москвы-реки, на которых

провёл он дни своей цветущей юности. Гладкая поверхность вод, тихо

лобзаемая лёгким ветерком, покрыта была розовым сиянием запада: в

зеркале их отражались с одной стороны дремучий лес« с другой -

зелёные берега, покрытые кустарником и осыпанные низкими хижинами

земледельцев. Повсюду царствовало спокойствие; воздух был растворён

благоуханием цветущей липы: иногда во глубине леса раздавался голос

соловья или печальное пение иволги; иногда непостоянный ветерок

потрясал вершины дерев; иногда робкий кролик, испуганный шорохом,

бросался в кустарник и шумел иссохшими ветками. Услад шёл по

тропинке, извивавшейся между деревьями; душа его, наполненная

воспоминаниями, погружена была в задумчивость. Время прошедшее,

время, в которое находил он себя счастливым, представилось мыслям

его со всем минувшим своим очарованием. «Где ты, моя радость? -

воскликнул печальный Услад, - где ты, прежнее время? Прихожу на то же

место, на котором некогда называл я жизнь свою веселием: тенистая

роща, светлая река, зелёные берега, вы не изменились; но, счастие моё,

тебя уже нет. По-прежнему благовонная липа разливает свой сладостный

запах, по-прежнему звонкий соловей или пустынная иволга поют во

глубине дремучего леса; а тот, кто некогда услаждался благовонием

цветущей липы или, задумавшись, при гласе звонкого соловья и стоне

пустынной иволги живее мечтал о своём счастии, тот уже не похож на

самого себя. Ах! не узнаёте вы меня, места прелестные; очи мои потускли

от скорби, ланиты мои побледнели, лицо моё омрачилось унынием...»

5. Представьте проект литературного журнала первой половины XIX

века: предложите его название, список рубрик, будущих авторов и

напишите обращение к читателям от имени главного редактора.

Журнал не должен повторять существовавшие в то время

периодические издания.

Максимально возможный балл - 20

КРИТЕРИИ ОЦЕНКИ ПРЕДСТАВЛЕННЫХ РАБОТ

Все олимпиадные задания основаны на знании учащимися материала

русской литературы и выполняются письменно. Работы предварительно

шифруются. Оценка выставляется в баллах. Итоговые результаты

объявляются после окончания третьего тура олимпиады. Промежуточные

результаты (после первого и второго туров) до сведения участников не

доводятся.

Работы пишутся в прозаической форме, грамотность не оценивается, но

учитывается, объем работ не регламентируется и не влияет на их оценку.

Если участник использовал черновик, то он сдает его вместе с работой.

Черновик может быть учтен при оценке работы в пользу участника

олимпиады.

Первый тур - на выполнение заданий отводится 5 астрономических

часа.

При оценке заданий этого тура учитываются:

- глубина постижения произведения (тематики и проблематики, жанра,

сюжета, героя, композиции, стиля, направления, художественной идеи,

образа повествователя) - до 20 баллов;

- знание фактического материала из истории и теории литературы и

умение использовать его при анализе текста - до 10 баллов;

- умение определять авторскую позицию, а также выражать свои мысли

и чувства - до 10 баллов;

- композиционная стройность, язык и стиль работы участника

Олимпиады (логичность, ясность изложения, речевая грамотность) - до 10

баллов.

Максимальная общая сумма баллов - 50.

Второй тур - на выполнение заданий отводится 4 часа.

При оценке заданий этого тура учитываются:

- глубина и самостоятельность понимания проблемы, предложенной в

сопоставительном задании (умение находить основания для сопоставления

произведений; способность видеть и объяснять индивидуальность раскрытия

близких тем в каждом из произведений) - до 20 баллов;

- владение основами анализа поэтического текста

(образный ряд,

ритмико-синтаксическое и фонетическое своеобразие) - до 10 баллов;

- восприятие образа лирического героя и умение истолковать его,

характеризовать поэтическую индивидуальность автора, а также выражать

свои мысли и чувства - до 10 баллов;

- композиционная стройность, язык и стиль работы участника

Олимпиады (логичность, ясность изложения, речевая грамотность) - до 10

баллов.

Максимальная общая сумма баллов - 50.

Третий тур - на выполнение заданий отводится 4 часа.

При оценке заданий этого тура учитываются:

- знание текстов художественных произведений; -

- владение теоретико-литературными понятиями;

- историко-культурная эрудиция;

- правильность, полнота и точность ответа;

- композиционная стройность, язык и стиль

(логичность, ясность

изложения, речевая грамотность)

- глубина и самостоятельность в раскрытии темы, образность языка

( для литературно-творческой работы).

Оценка ставится за каждое задание:

1. Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение). Если назван только

автор или только произведение - ставится 0,5 балла за каждый

правильный ответ.

Максимально возможный балл - 5

2. Соотнесите имена русских писателей и названия мест, где

существуют их музеи.

Максимально возможный балл - 5

3. Дайте историко-литературный комментарий следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 13

4. Черты

какого

литературного

направления

(течения)

присутствуют в данном отрывке? Обоснуйте свою точку зрения,

опираясь на текст.

Максимально возможный балл - 7

5. Творческое задание (проект журнала, цензурное заключение,

представление на премию)

Максимально возможный балл - 20

Задания третьего тура могут выполняться в любой последовательности,

при этом переписывать задания не нужно, достаточно указать их номер.

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

10 класс

1 тур

Комплексный анализ прозаического произведения

Н.С. Лесков

Дурачок

Рассказ

Кого надо считать дураком? Кажется, будто это всякий знает, а если

начать сверять, как кто это понимает, то и выйдет, что все понимают о дураке

неодинаково. По академическому словарю, где каждое слово растолковано в

его значении, изъяснено так, что «дурак - слабоумный человек, глупый,

лишённый рассудка, безумный, шут...ª. В подкрепление такого толкования

приведён словесный пример: «Он был и будет дурак дуракомª. «Дурачок -

смягчение слова дуракª. Учёнее этого объяснения уже и искать нечего, а

между тем в жизни случается встречать таких дураков или дурачков,

которым эта кличка дана, но они, между тем, не безумны, не глупы и ничего

шутовского из себя не представляют... Это люди любопытные, и про одного

такого я здесь и расскажу.

Был у нас в деревне безродный крепостной мальчик Панька. Рос он при

господском дворе, ходил в том, что ему давали, а ел на застольщине вместе с

коровницею и с ее детьми. Должность у него была такая, чтобы «всем

помогатьª; это значило, что все должностные люди в усадьбе имели право

заставлять Паньку делать за них всякую работу, и он, бывало, беспрестанно

работает. Как сейчас его помню: бывало, зимою, - у нас зимы бывают лютые,

- когда мы встанем и подбежим к окнам, Панька уже везёт на себе,

изогнувшись, большие салазки с вязанками сена, соломы и с плетушками

колоса и другого мелкого корма для скотины и птиц. Мы встаём, а он уже

наработался, и редко увидишь его, что он присядет в скотной избе и ест

краюшку хлебца, а запивает водою из деревянного ковшика.

Спросишь его, бывало:

- Что ты, Паня, один сухой хлеб жуёшь?

А он шутя отвечает:

- Как так «с ухойª? - он, гляди-ко, с чистой водицею.

- А ты бы ещё чего-нибудь попросил: капустки, огурца или

картошечки!

А Паня головой мотнет и отвечает:

- Ну, вот ещё чего!.. Я и так наелся, - слава те Господи!

Подпояшется и опять на двор идёт таскать то одно, то другое. Работа у

него никогда не переводилась, потому что все его заставляли помогать себе.

Он и конюшни, и хлева чистил, и скоту корм задавал, и овец на водопой

гонял, а вечером, бывало, ещё себе и другим лапти плетёт, и ложился он,

бывало, позже всех, а вставал раньше всех до света и одет был всегда очень

плохо и скаредно. И его, бывало, никто и не жалеет, а все говорят:

- Ему ведь ничего, - он дурачок.

- А чем же он дурачок?

- Да всем...

- А например?

- Да что за пример! - вон коровница-то все огурцы и картошки своим

детям отдает, а он, хоть бы что ему... и не просит у них, и на них не жалуется.

Дурак!

Мы, дети, не могли хорошо в этом разобраться, и хоть глупостей от

Паньки не слыхали, и даже видели от него ласку, потому что он делал нам

игрушечные мельницы и туезочки из бересты, - однако и мы, как все в доме,

одинаково говорили, что Панька дурачок, и никто против этого не спорил, а

скоро вышел такой случай, что об этом уже и нельзя стало спорить.

Был у нас нанят строгий-престрогий управитель, и любил он за всякую

вину человека наказывать. Едет, бывало, на беговых дрожках и по всем

сторонам смотрит: нет ли где какой неисправности? И если заметит что-

нибудь в беспорядке

- сейчас же остановится, подзовёт виноватого и

приказывает:

- Ступай сейчас в контору и скажи моим именем старосте, чтобы дали

тебе двадцать пять розог; а если слукавишь - я тебе вечером при себе велю

вдвое дать.

Прощенья у него уж и не смели просить, потому что он этого терпеть

не мог и ещё прибавлял наказание.

Вот раз летом, едет этот управляющий и видит, что в молодых хлебах

жеребята ходят и не столько зелени рвут, сколько её топчут и копытами с

корнями выколупывают...

Управитель и расшумелся.

А жеребят в этот год был приставлен стеречь мальчик Петруша, - сын

той самой Арины-коровницы, которая Паньке картошек жалела, а всё своим

детям отдавала. Петруша этот имел в ту пору лет двенадцать и был телом

много помельче Паньки и понежнее, за это его и дразнили «творожничкомª -

словом, он был мальчик у матери избалованный и на работу слабый, а на

расправу жидкий. Выгнал он жеребят рано утром «на росуª, и стало его

знобить, а он сел да укрылся свиткою, и как согрелся, то на него нашёл сон -

он и заснул, а жеребятки в это время в хлеб и взошли.

Управитель, как увидал это, так сейчас стегнул Петю и говорит:

- Пусть Панька пока и за своим, и за твоим делом посмотрит, а ты

сейчас иди в разрядную контору и скажи выборному, чтобы он тебе двадцать

розог дал; а если это до моего возвращенья домой не исполнишь, то я при

себе тогда тебе вдвое дам. Сказал это и уехал.

А Петруша так и залился слезами. Весь трясётся, потому что никогда

его ещё розгами не наказывали, и говорит он Паньке:

- Брат милый, Панюшка, очень страшно мне... скажи, как мне быть?

А Панька его по головке погладил и говорит:

- И мне тоже страшно было... Что с этим делать-то... Христа били...

А Петруша ещё горче плачет и говорит:

- Боюсь я идти и боюсь не идти... Лучше я в воду кинуся. А Панька его

уговаривал-уговаривал, а потом сказал:

- Ну, постой же ты: оставайся здесь и смотри за моим и за своим

делом, а я скорей сбегаю, за тебя постараюся, - авось тебя Бог помилует.

Видишь, ты трус какой.

Петруша спрашивает:

- А как же ты, Панюшка, постараешься?

- Да уж я штуку выдумал - постараюся! И побежал Панька через поле

к усадьбе резвенько, а через час назад идёт, улыбается.

- Не робей, - говорит, - Петька, всё сделано; и не ходи никуда - с тебя

наказанье избавлено.

Петька думает:

«Всё равно: надо верить емуª, - и не пошёл; а вечером управляющий

спрашивает у выборного в разрядной избе:

- Что, пастушонок утром приходил сечься?

- Как же, - говорит, - приходил, ваша милость.

- Взбрызнули его?

- Да, - говорит, - взбрызнули.

- И хорошо?

- Хорошо, постаралися.

Дело и успокоилось, а потом узнали, что высекли-то пастушонка, да не

того, которого было назначено, не Петра, а Паньку, и пошло это по усадьбе и

по деревне, и все над Панькой смеялись, а Петю уже не стали сечь.

Что же, - говорили, - уже если дурак его выручил, нехорошо двух за

одну вину разом наказывать.

Ну, не дурак ли, взаправду, наш Панька был?

И так он всё и дальше жил.

Сделалась через несколько лет в Крыме война, и начали набирать

рекрут. Плач по деревне пошёл: никому на войне страдать-то не хочется.

Особенно матери о сыновьях убиваются - всякой своего сына жалко.

А Паньке в это время уже совершенные годы исполнились, и он вдруг

приходит к помещику и сам просится:

- Велите, - говорит, - меня отвести в город - в солдаты отдать.

- Что же тебе за охота?

- Да так, - отвечает, - очень мне вдруг охота пришла.

- Да отчего? Ты обдумайся.

- Нет, - говорит, - некогда думать-то.

- Отчего некогда?

- Да нешто не слышно вам, что вокруг плачут, а я ведь любимый у

Господа, - обо мне плакать некому, - я и хочу идти.

Его отговаривали.

- Посмотри-ка, мол, какой ты неуклюжий-то: над тобой на войне-то,

пожалуй, все расхохочутся. А он отвечает:

- То и радостней: хохотать-то ведь веселее, чем ссориться; если всем

весело станет, так тогда все и замирятся. Ещё раз сказали ему:

- Утешай-ка лучше сам себя да живи дома! Но он на своём твердо

стоял.

- Нет, мне, - говорит, - это будет утешнее.

Его и утешили, - отвезли в город и отдали в рекруты, а когда сдатчики

возвратились, - с любопытством их стали расспрашивать:

- Ну, как наш дурак остался там? Не видали ли вы его после сдачи-то?

- Как же, - говорят, - видели.

- Небось, смеются все над ним, - какой увалень?

- Да, - говорят, - на самых первых порах-то было смеялися, да он на

все на два рубля, которые мы дали ему награждения, на базаре целые ночвы

пирогов с горохом и с кашей купил и всем по одному роздал, а себя

позабыл... Все стали головами качать и стали ломать ему по половиночке. А

он застыдился и говорит:

- Что вы, братцы, я ведь без хитрости! Кушайте. Рекрута его стали

дружно похлопывать:

- Какой, мол, ты ласковый!

А наутро он раньше всех в казарме встал, да всё убрал и старым

солдатам всем сапоги вычистил. Стали хвалить его, и старики у нас

спрашивали: «Что он у вас дурачок, что ли?ª

Сдатчики отвечали:

- Не дурак, а... малость с роду так.

Так Панька и пошёл служить со своим дурачеством и провёл всю войну

в «профосахª - за всеми позади рвы копал да пакость закапывал, а как вышел

в отставку, так, по привычке к пастушеству, нанялся у степных татар конские

табуны пасти.

Отправился он к татарам из Пензы и не бывал назад много лет, а

скитался, гоняя коней, где-то вдали, около безводных Рын-Песков, где тогда

кочевал большой местный богач Хан-Джангар. А Хан-Джангар, когда

приезжал на Суру лошадей продавать, то на тот час держал себя будто и

покорно, но у себя в степи что хотел, то и делал; кого хотел - казнил, кого

хотел - того миловал.

За отдалённостью дикой пустыни следить за ним было невозможно, и

он как хотел, так и своевольничал. Но расправлялся он так не один:

находились и другие такие же самоуправцы, и в числе их появился один

лихой вор, по имени Хабибула, и стал он угонять у Хана-Джангара много

самых лучших лошадей, и долго никак его не могли поймать. Но вот раз

сделалась у одних и других татар свалка, и Хабибулу ранили и схватили. А

время было такое, что Хан-Джангар спешил в Пензу, и ему никак нельзя

было остановиться и сделать над Хабибулой суд и казнить его такою

страшною казнью, чтобы навести страх и ужас на других воров.

Чтобы не опоздать в Пензу на ярмарку и не показаться с Хабибулой в

таких местах, где русские власти есть, Хан-Джангар и решил оставить при

малом и скудном источнике Паньку с одним конём и раненого Хабибулу,

окованного в конских железах. И оставил им пшена и бурдюк воды и наказал

Паньке настрого:

- Береги этого человека как свою душу! Понял?

Панька говорит:

- Чего ж не понять-то! Вполне понял, и как ты сказал, я так точно и

сделаю.

Хан-Джангар со всей своей ордой и уехал, а Панька стал говорить

Хабибуле:

- Вот до чего тебя твоё воровство довело! Такой ты большой молодец,

а всё твоё молодечество не к добру, а ко злу. Ты бы лучше исправился.

А Хабибула ему отвечает:

- Если я до сих пор не исправился, так теперь уж и некогда.

- Как это «некогдаª! Только в том ведь и дело всё, чтобы хорошо

захотеть человеку исправиться, а остальное всё само придёт... В тебе ведь

душа такая же, как и во всех людях: брось дурное, а Бог тебе сейчас зачнет

помогать делать хорошее, вот и пойдёт всё хорошее.

А Хабибула слушает и вздыхает.

- Нет, - говорит, - уже про это некстати и думать теперь!

- Да отчего же некстати-то?

- Да оттого, что я окован и смерти жду.

- А я тебя возьму да и выпущу.

Хабибула ушам своим не поверил, а Панька ему улыбается ласково и

говорит:

- Я тебе не шучу, а правду говорю. Хан мне сказал, чтобы я тебя «как

свою душу берёгª, а ведь знаешь ли, как надо сберечь душу-то? Надо, брат,

её не жалеть, а пусть её за другого пострадает - вот мне теперь это и

надобно, потому что я терпеть не могу, когда других мучают. Я тебя раскую

и на коня посажу и ступай, спасай себя, где надеешься, а если станешь опять

зло творить - ну, уж тогда не меня обманешь, а Господа.

И с этим присел и сломал на Хабибуле конские железные путы, и

посадил его на коня, и сказал:

- Ступай с миром на все стороны.

А сам остался ожидать здесь возвращения Хана-Джангара, - и ждал его

очень долго, пока ручеёк высох и в бурдюке воды осталось очень

немножечко.

Тогда и прибыл Хан-Джангар со своей свитой.

Осмотрелся Хан и спрашивает:

- А где Хабибула?

Панька отвечает:

- Я отпустил его.

- Как отпустил? Что ты такое рассказываешь?

- Я тебе говорю то, что взаправду сделал по твоему велению и по

своему хотению. Ты мне велел беречь его как свою душу, а я свою душу так

берегу, что желаю пустить её помучиться за ближнего... Ты ведь хотел

замучить Хабибулу, а я терпеть не могу, чтобы других мучили, - вот возьми

меня и вели меня вместо его мучить, - пусть моя душа будет счастливая и от

всех страхов свободная, потому что ведь я ни тебя, ни других никого не

боюся ни капельки.

Тут Хан-Джангар стал водить глазами во все стороны, а потом на

голове тюбетейку поправил и говорит своим:

- Подойдите-ка все поближе ко мне; я вам скажу, что мне кажется.

Татары вокруг Хана-Джангара стеснилися. А он сказал им

потихонечку:

- А ведь Паньку, сдаётся, нельзя казнить, потому что в душе его, может

быть, ангел был...

- Да, - отвечали татары все одним тихим голосом, - нельзя нам ему

вредить: мы его не поняли за много лет, а теперь он в одно мгновенье всем

нам ясен стал: он ведь, может быть, праведный.

1891

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

10 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

Н.А. Некрасов

* * *

Блажен незлобивый поэт,

В ком мало желчи, много чувства:

Ему так искренен привет

Друзей спокойного искусства;

Ему сочувствие в толпе,

Как ропот волн, ласкает ухо;

Он чужд сомнения в себе -

Сей пытки творческого духа;

Любя беспечность и покой,

Гнушаясь дерзкою сатирой,

Он прочно властвует толпой

С своей миролюбивой лирой.

Дивясь великому уму,

Его не гонят, не злословят,

И современники ему

При жизни памятник готовят...

Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы,

Её страстей и заблуждений.

Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,

Проходит он тернистый путь

С своей карающею лирой.

Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья.

И веря и не веря вновь

Мечте высокого призванья,

Он проповедует любовь

Враждебным словом отрицанья, -

И каждый звук его речей

Плодит ему врагов суровых,

И умных и пустых людей,

Равно клеймить его готовых.

Со всех сторон его клянут

И, только труп его увидя,

Как много сделал он, поймут,

И как любил он - ненавидя!

21 февраля 1852, в день смерти Гоголя

Я.П. Полонский

* * *

Блажен озлобленный поэт,

Будь он хоть нравственный калека,

Ему венцы, ему привет

Детей озлобленного века.

Он как титан колеблет тьму,

Ища то выхода, то света,

Не людям верит он - уму,

И от богов не ждет ответа.

XVII Всероссийская олимпиада школьников по литературе

Задания заключительного этапа

10 класс

3 тур

1. Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение).

Максимально возможный балл - 5

А. А мне в ту пору, как я на форейторскую подседельную сел, было ещё

всего одиннадцать лет, и голос у меня был настоящий такой, как по

тогдашнему приличию для дворянских форейторов требовалось: самый

пронзительный, звонкий и до того продолжительный, что я мог это «дддиди-

и-и-ттт-ы-о-о» завести и полчаса этак звенеть; но в теле своём силами я ещё

не могуч был, так что дальние пути не мог свободно верхом переносить, и

меня ещё приседлывали к лошади, то есть к седлу и подпругам, ко всему

ремнями умотают и сделают так, что упасть нельзя. Расколотит насмерть, и

даже не один раз сомлеешь и чувства потеряешь, а всё в своей позиции

верхом едешь, и опять, наскучив мотаться, в себя придёшь.

Б. Памяти, памяти у меня нет, я бы вспомнила! Не «Гусара же на саблю

опираясь» петь, в самом деле! Ах, споёмте по-французски «Cinq sous!» Я

ведь вас учила же, учила же. И главное, так как это по-французски, то увидят

тотчас, что вы дворянские дети, и это будет гораздо трогательнее... Можно

бы даже: «Malborough s'en va-t-en guerre», так как это совершенно детская

песенка и употребляется во всех аристократических домах, когда

убаюкивают детей.

В. Выгонять перед вечером и пригонять на утренней заре табун — большой

праздник для крестьянских мальчиков. Сидя без шапок и в старых

полушубках на самых бойких клячонках, мчатся они с весёлым гиканьем и

криком, болтая руками и ногами, высоко подпрыгивают, звонко хохочут.

Лёгкая пыль жёлтым столбом поднимается и несётся по дороге; далеко

разносится дружный топот, лошади бегут, навострив уши; впереди всех,

задравши хвост и беспрестанно меняя ногу, скачет какой-нибудь рыжий

космач, с репейником в спутанной гриве.

Г. Какой он хорошенький, красненький, полный! Щёчки такие кругленькие,

что иной шалун надуется нарочно, а таких не сделает.

Няня ждёт его пробуждения. Она начинает натягивать ему чулочки; он не

даётся, шалит, болтает ногами; няня ловит его, и оба они хохочут.

Наконец удалось ей поднять его на ноги; она умывает его, причёсывает

головку и ведёт к матери.

Д. «Положим, - думал я, - я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего

не бьет мух около Володиной постели? Вон их сколько! Нет, Володя старше

меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Он очень хорошо видит, что

разбудил и напугал меня, но высказывает, как будто не замечает«

противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка - какие противные!»

2. Соотнесите имена русских писателей и названия мест, где

существуют их музеи.

Максимально возможный балл - 5

Ф.М. Достоевский

Таганрог

Ф.И. Тютчев

Даровое

Н.А. Некрасов

Карабиха

А.Н. Островский

Овстуг

А.П. Чехов

Щелыково

3. Дайте историко-литературный

комментарий

следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 13

П.А. Вяземский

Хлестаков

Нет, Хлестаков ещё не умер:

Вам стоит заглянуть в любой

«Московских ведомостей» нумер,

И он очутится живой.

Всё тем же хлещет самохвальством,

Пьянея сам от самохвальств;

Запанибрата он с начальством,

И сам начальство всех начальств.

Его и министерства просят,

Чтоб он вступился в их дела.

Ему и адресы подносят,

И нет тем адресам числа.

Патриотизма мы не знали,

Его он первый изобрел.

Все крепким сном в России спали,

Но разбудить он нас умел.

Им писан «Юрий Милославский»,

Он «Россиаду» сочинил;

Наитьем тайным в день Полтавский

Бить шведов он Петра учил.

В двенадцатом году французов

Кто отщелкал без дальних слов?

Пожалуй, скажете, Кутузов?

Ан нет, всё тот же Хлестаков.

Кто, в данный час, депешей меткой,

Не в бровь, а в глаз колол врагов?

Что за вопрос? Своею меткой

Их обозначил Хлестаков.

До наших дней, начать с Батыя,

От вражьих сил он нас спасал:

А потому и есть Россия,

Что он её застраховал.

Лишь погрозится он мизинцем:

Шедоферотти и Мазад,

Поляк с ост-зейцем и грузинцем

Пред ним с стыдом бегут назад.

Всё знает, всех всему он учит.

Кого не взлюбит — страшен он;

Когда листок его получит,

Бледнеет сам Наполеон.

Всё это вздор, но вот что горе:

Бобчинских и Добчинских род,

С тупою верою во взоре,

Стоят пред ним, разинув рот,

Развеся уши, и внимают

Его хвастливой болтовне,

И в нём России величают

Спасителя внутри и вне.

О Гоголь, Гоголь, где ты? Снова

Примись за мастерскую кисть

И, обновляя Хлестакова,

Скажи да будет смех, и бысть!

Смотри, что за балясы точит,

Как разыгрался в нём задор:

Теперь он не уезд морочит,

А Всероссийский ревизор.

<1866>

4. Черты

какого

литературного

направления

(течения)

присутствуют в данном отрывке? Обоснуйте свою точку зрения,

опираясь на текст.

Максимально возможный балл - 7

Любезный друг! Вы молоды и имеете пылкий характер. Послушайте

человека, узнавшего на опыте, что значит пренебрегать вещами, коих мы

не в состоянии понять и которые, слава Богу, отделены от нас тёмной,

непроницаемой завесой. Горе тому, кто покусится её поднять! Ужас,

отчаянье, сумасшествие будут наградою его любопытства. Да, любезный

Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год) - часть 26