Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год)

2 вариант. Сопоставительный анализ стихотворных произведений

И. Северянин

В снегах

Глубокий снег лежит у нас в горах.

Река в долине бег остановила.

Вся белая, слилась со снегом вилла.

И мы одни идём в своих снегах.

В устах медлительное: «Разлюбила...»

«Всегда люблю!» - поспешное в глазах.

Ну да, всегда... Я знаю, снег растает,

Под звон литавр взломает лёд река.

В ней снова отразятся облака,

И в рощах жемчуг трелей заблистает.

Ну, да - всегда! Об этом сердце знает!

Иначе снег лежал бы здесь - века!

1927

В.С. Высоцкий

* * *

И снизу лёд и сверху — маюсь между, —

Пробить ли верх иль пробуравить низ?

Конечно — всплыть и не терять надежду,

А там — за дело в ожиданье виз.

Лёд надо мною, надломись и тресни!

Я весь в поту, как пахарь от сохи.

Вернусь к тебе, как корабли из песни,

Всё помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека — сорок с лишним, —

Я жив, тобой и Господом храним.

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед Ним.

1980

Критерии оценивания работ участников регионального этапа

Всероссийской олимпиады школьников по литературе

При оценке выполнения задания первого варианта (комплексный

анализ прозаического произведения) учитываются следующие

критерии:

- глубина постижения произведения (тематики и проблематики,

жанра, сюжета, героя, композиции, стиля, направления,

художественной идеи, образа повествователя) - до 20 баллов;

- знание фактического материала из истории и теории литературы

и умение использовать его при анализе текста - до 10 баллов;

- умение определять авторскую позицию, а также выражать свои

мысли и чувства - до 10 баллов;

- композиционная стройность, язык и стиль работы участника

Олимпиады (логичность, ясность изложения, речевая грамотность) -

до 10 баллов.

Максимальная общая сумма баллов - 50.

При оценке выполнения задания второго варианта

(сопоставительный анализ стихотворных произведений или

комплексный анализ стихотворного произведения) учитываются

следующие критерии:

глубина и самостоятельность понимания проблемы,

предложенной в сопоставительном задании

(умение находить

основания для сопоставления произведений; способность видеть и

объяснять индивидуальность раскрытия близких тем в каждом из

произведений) - до 20 баллов;

- владение основами анализа поэтического текста (образный ряд,

ритмико-синтаксическое и фонетическое своеобразие) - до 10 баллов;

Всероссийская олимпиада школьников по литературе -2013

Задания заключительного этапа

9 класс

1 тур

Комплексный анализ прозаического произведения

В.М. Шукшин

Критики

Деду было семьдесят три, Петьке, внуку, — тринадцать. Дед был сухой и нервный и

страдал глухотой. Петька, не по возрасту самостоятельный и длинный, был стыдлив и

упрям. Они дружили.

Больше всего на свете они любили кино. Половина дедовой пенсии уходила на

билеты. Обычно, подсчитав к концу месяца деньги, дед горько и весело объявлял Петьке:

— Ухайдакали мы с тобой пять рубликов!

Петька для приличия делал удивлённое лицо.

— Ничего, прокормит, — говорил дед (имелись в виду отец и мать Петьки. Дед

Петьке доводился по отцу). — А нам с тобой это для пользы.

Садились всегда в первый ряд: дешевле, и потом там дед лучше слышал. Но всё

равно половину слов он не разбирал, а догадывался по губам актёров. Иногда случалось,

что дед вдруг ни с того ни с сего начинал хохотать. А в зале никто не смеялся. Петька

толкал его в бок и сердито шипел:

— Ты чего? Как дурак«

— А как он тут сказал? — спрашивал дед.

Петька шёпотом пересказывал деду в самое ухо:

— Не снижая темпов.

— Хе-хе-хе, — негромко смеялся дед уже над собой. — А мне не так показалось.

Иногда дед плакал, когда кого-нибудь убивали невинного.

— Эх вы« люди! — горько шептал он и сморкался в платок. Вообще он любил

высказаться по поводу того, что видел на экране. Когда там горячо целовались, например,

он усмехался и шептал:

— От черти!.. Ты гляди, гляди« Хэх!

Если дрались, дед, вцепившись руками в стул, напряжённо и внимательно следил за

дракой (в молодости, говорят, он охотник был подраться. И умел).

— Нет, вон тот не« это« слабый. А этот ничего, верткий.

Впрочем, фальшь чуял.

— Ну-у, — обиженно говорил он, — это они понарошке.

— Так кровь же идёт, — возражал Петька.

— Та-а« кровь. Ну и что? Нос, он же слабый: дай потихоньку, и то кровь пойдёт.

Это не в том дело.

— Ничего себе не в том!

— Конечно, не в том.

На них шикали сзади, и они умолкали.

Спор основной начинался, когда выходили из клуба. Особенно в отношении

деревенских фильмов дед был категоричен до жестокости.

— Хреновина, — заявлял он. — Так не бывает.

— Почему не бывает?

— А что, тебе разве этот парень глянется?

— Какой парень?

— С гармошкой-то. Который в окно-то лазил.

— Он не лазил в окно, — поправлял Петька; он точно помнил всё, что происходило

в фильме, а дед путал, и это раздражало Петьку, — Он только к окну лез, чтобы спеть

песню.

— Ну, лез. Я вон один раз, помню, полез было«

— А что, он тебе не глянется?

— Кто?

— Кто-кто!.. Ну парень-то, который лез-то. Сам же заговорил про него.

— Ни вот на столько, — дед показывал кончик мизинца. — Ваня-дурачок какой-то.

Поёт и поёт ходит« У нас Ваня-дурачок такой был — все пел ходил.

— Так он же любит! — начинал нервничать Петька.

— Ну и что, что любит?

— Ну и поёт.

— А?

— Ну и поёт, говорю!

— Да его бы давно на смех подняли, такого! Ему бы проходу не было. Он любит«

Когда любят, то стыдятся. А этот трезвонит ходит по всей деревне« Какая же дура

пойдет за него! Он же несурьёзный парень. Мы вон, помню: поглянется девка, так ты её за

две улицы обходишь — потому что совестно. Любит« Ну и люби на здоровье, но зачем

же«

— Чего — зачем?

— Зачем же людей-то смешить? Мы вон, помню«

— Опять «мы, мы». Сейчас же люди-то другие стали!

— Чего это они другие-то стали? Всегда люди одинаковые. Ты у нас много видел

таких дурачков?

— Это же кино всё-таки. Нельзя же сравнивать.

— Я и не сравниваю. Я говорю, что парень непохожий, вот и всё, — стоял на своём

дед.

— Так всем же глянется! Смеялись же! Я даже и то смеялся.

— Ты маленький ишо, поэтому тебе всё смешно. Я вот небось не засмеюсь где

попало.

Со взрослыми дед редко спорил об искусстве — не умел. Начинал сразу нервничать,

обзывался.

Один раз только крепко схлестнулся он со взрослыми, и этот-то единственный раз и

навлек на его голову беду.

Дело было так.

Посмотрели они с Петькой картину — комедию, вышли из клуба и дружно

разложили её по косточкам.

— И ведь что обидно: сами ржут, черти (актёры), а тут сидишь — хоть бы хны, даже

усмешки нету! — горько возмущался дед. — У тебя была усмешка?

— Нет, — признался Петька.

— Один раз только, когда они с машиной

перевернулись.

— Ну вот! А ведь мы же деньги заплатили — два рубля по-старому! А они сами

посмеялись и всё.

— Главное, пишут «Комедия».

— Комедия!.. По зубам за такую комедию надавать.

Пришли домой злые.

А дома в это время смотрели по телевизору какую-то деревенскую картину. К ним в

гости приехала Петькина тётя, сестра матери Петьки. С мужем. Из города. И вот все сидят

и смотрят телевизор. (Дед и Петька не переваривали телевизор.

«Это я, когда ещё

холостым был, а брат, Микита, женился, так вот я любил к ним в горницу через щёлочку

подглядывать. Так и телевизор ихний: всё вроде как подглядываешь», — сказал дед,

посмотрев пару раз телевизионные передачи.)

Вот, значит, сидят все, смотрят.

Петька сразу ушел в прихожую учить уроки, а дед остановился за всеми, посмотрел

минут пять на телевизорную мельтешню и заявил:

— Хреновина. Так не бывает.

Отец Петьки обиделся:

— Помолчи, тять, не мешай.

— Нет, это любопытно, — сказал городской вежливый мужчина. — Почему так не

бывает, дедушка? Как не бывает?

— А?

— Он недослышит у нас, — пояснил Петькин отец.

— Я спросил: почему так не бывает? А как бывает? — громко повторил городской

мужчина, заранее почему-то улыбаясь.

Дед презрительно посмотрел на него:

— Вот так и не бывает. Ты вот смотришь и думаешь, что он правда плотник, а я,

когда глянул, сразу вижу: никакой он не плотник. Он даже топор правильно держать не

умеет.

— Они у нас критики с Петькой, — сказал Петькин отец, желая немного смягчить

резкий дедов тон.

— Любопытно, — опять заговорил городской. — А почему вы решили, что он топор

неправильно держит?

— Да потому, что я сам всю жизнь плотничал. «Почему решили?»

— Дедушка, — встряла в разговор Петькина тётя, — а разве в этом дело?

— В чём?

— А мне вот гораздо интереснее сам человек. Понимаете? Я знаю, что это не

настоящий плотник — это актёр, но мне инте« мне гораздо интереснее«

— Вот такие и пишут на студии, — опять с улыбкой сказал муж Петькиной тёти.

Они были очень умные и всё знали — Петькина тётя и её муж. Они улыбались, когда

разговаривали с дедом. Деда это обозлило.

— Тебе не важно, а мне важно, — отрезал он, — Тебя им надуть — пара пустяков, а

меня не надуют.

— Ха-ха-ха, — засмеялся городской человек. — Получила?

Петькина тётя тоже усмехнулась.

Петькиному отцу и Петькиной матери было очень неудобно за деда.

— Тебе ведь трудно угодить, тять, — сказал Петькин отец. — Иди лучше к Петьке,

помоги ему. — Склонился к городскому человеку и негромко пояснил: — Помогает

моему сыну уроки учить, а сам — ни в зуб ногой. Спорят друг с другом. Умора!

— Любопытный старик, — согласился городской человек.

Все опять стали смотреть картину, про деда забыли. Он стоял сзади как оплёванный.

Постоял ещё немного и пошёл к Петьке.

— Смеются, — сказал он Петьке.

— Кто?

— Вон« — Дед кивнул в сторону горницы. — Ничего, говорят, ты не понимаешь,

старый хрен. А они понимают!

— Не обращай внимания, — посоветовал Петька.

Дед присел к столу, помолчал. Потом опять заговорил.

— Ты, говорят, дурак, из ума выжил«

— Что, так и сказали?

— А?

— Так и сказали на тебя — дурак?

— Усмехаются сидят. Они шибко много понимают! — Дед постепенно «заводился»,

как выражался Петька.

— Не обращай внимания, — опять посоветовал Петька.

— Приехали« Грамотеи! — Дед встал, покопался у себя в сундуке, взял деньги и

ушёл.

Пришёл через час пьяный.

— О-о! — удивился Петька (дед редко пил). — Ты чего это?

— Смотрют? — спросил дед.

— Смотрют. Не ходи к ним. Давай я тебя раздену. Зачем напился-то?

Дед грузно опустился на лавку.

— Они понимают, а мы с тобой не понимаем! — громко заговорил он. — Ты,

говорят, дурак, дедушка! Ты ничего в жизни не понимаешь. А они понимают! Денег

много?! — Дед уже кричал. — Если и много, то не подымай нос! А я честно всю жизнь

горбатился!.. И я же теперь сиди помалкивай. А ты сроду топора в руках не держал! —

Дед разговаривал с дверью, за которой смотрели телевизор.

Петька растерялся.

— Не надо, не надо, — успокаивал он деда. — Давай я тебя разую. Ну их!..

— Нет, постой, я ему скажу« — Дед хотел встать, но Петька удержал его:

— Не надо, деда!

— Финтифлюшки городские. — Дед как будто успокоился, притих.

Петька снял с него один сапог.

Но тут дед опять чего-то вскинул голову.

— Ты мне усмешечки строишь? — Опять глаза его безрассудно заблестели. — А я

тебе одно слово могу сказать!.. — Взял сапог и пошел в горницу. Петька не сумел

удержать его.

Вошёл дед в горницу, размахнулся и запустил сапогом в телевизор:

— Вот вам!.. И плотникам вашим!

Экран — вдребезги.

Все повскакали с мест. Петькина тётя даже взвизгнула.

— Усмешечки строить! — закричал дед. — А ты когда-нибудь топор держал в

руках?!

Отец Петькин хотел взять деда в охапку, но тот оказал сопротивление. С грохотом

полетели стулья. Петькина тётя опять взвизгнула и вылетела на улицу.

Петькин отец все-таки одолел деда, заломил ему руки назад и стал связывать

полотенцем.

— Удосужил ты меня, удосужил, родитель, — зло говорил он, накрепко стягивая

руки деда. — Спасибо тебе.

Петька перепугался насмерть, смотрел на всё это широко открытыми глазами.

Городской человек стоял в сторонке и изредка покачивал головой. Мать Петьки

подбирала с пола стёкла.

— Удосужил ты меня« — всё приговаривал отец Петьки и нехорошо скалился.

Дед лежал на полу вниз лицом, тёрся бородой о крашеную половицу и кричал:

— Ты мне усмешечки, а я тебе — одно слово!.. Слово скажу тебе, и ты замолкнешь.

Если я дурак, как ты говоришь«

— Да разве я так говорил? — спросил городской мужчина.

— Не говорите вы с ним, — сказала мать Петьки. — Он сейчас совсем оглох.

Бессовестный.

— Вы меня с собой за стол сажать не хочете — ладно! Но ты мне« Это — ладно,

пускай! — кричал дед. — Но ты мне тогда скажи: ты хоть один сруб срубил за свою

жизнь? А-а!.. А ты мне же говоришь, что я в плотниках не понимаю! А я половину этой

деревни своими руками построил!..

— Удосужил, родимчик тебя возьми, удосужил, — приговаривал отец Петьки.

И тут вошли Петькина тётя и милиционер, здешний мужик, Ермолай Кибяков.

— Ого-го! — воскликнул Еромолай, широко улыбаясь. — Ты чего это, дядя

Тимофей? А?

— Удосужил меня на радостях-то, — сказал отец Петьки, поднимаясь.

Милиционер хмыкнул, почесал ладонью подбородок и посмотрел на отца Петьки.

Тот согласно кивнул головой и сказал:

— Надо. Пусть там переночует.

Ермолай снял фуражку, аккуратно повесил её на гвоздик, достал из планшета лист

бумаги, карандаш и присел к столу.

Дед притих.

Отец Петьки стал рассказывать, как всё было. Ермолай пригладил заскорузлой

тёмной ладонью жидкие волосы на большой голове, кашлянул и стал писать, навалившись

грудью на стол и наклонив голову влево.

«Гражданин Новоскольцев Тимофей Макарыч, одна тысяча«»

— Он с какого года рождения?

— С девяностого.

««Одна тысяча девяностого года рождения, плотник в бывшем, сейчас сидит на

пенсии. Особых примет нету.

Вышеуказанный Тимофей двадцать пятого сентября сего года заявился домой в

состоянии крепкого алкоголя. В это время семья смотрела телевизор. И гости ещё

были«»

— Как кинофильм назывался?

— Не знаю. Мы включили, когда там уже шло, — пояснил отец. — Про колхоз.

««Заглавие фильма не помнят, Знают одно: про колхоз.

Тимофей тоже стал смотреть телевизор. Потом он сказал: «Таких плотников не

бывает». Все попросили Тимофея оправиться. Но он продолжал возбуждённое состояние.

Опять сказал, что таких плотников не бывает, враньё, дескать.

«Руки, говорит, у

плотников совсем не такие». И стал совать свои руки, Его ещё раз попросили оправиться.

Тогда Тимофей снял с ноги правый сапог (размер 43—45, яловый) и произвёл удар по

телевизору.

Само собой, вышиб всё на свете, то есть там, где обычно бывает видно.

Старший сержант милиции КИБЯКОВ».

Ермолай встал, сложил протокол вдвое, спрятал в планшет.

— Пошли, дядя Тимофей!

Петька до последнего момента не понимал, что происходит. Но когда Кибяков и

отец стали поднимать деда, он понял, что деда сейчас поведут в каталажку. Он громко

заплакал и кинулся защищать его:

— Куда вы его?! Деда, куда они тебя!.. Не надо, тять, не давай!..

Отец оттолкнул Петьку, а Кибяков засмеялся:

— Жалко дедушку-то? Сча-ас мы его в тюрьму посадим. Сча-ас«

Петька заплакал ещё громче.

Мать увела его в уголок и стала уговаривать:

— Ничего не будет с ним, что ты плачешь-то? Переночует там ночь и придет. А

завтра стыдно будет. Не плачь, сынок.

Деда обули и повели из избы. Петька заплакал навзрыд. Городская тётя подошла к

ним и тоже стала уговаривать Петьку:

— Что ты, Петенька? В отрезвитель ведь его повели-то, в отрезвитель! Он же придёт

скоро, у нас в Москве знаешь сколько водят в отрезвитель!..

Петька вспомнил, что это она, тётя, привела милиционера, грубо оттолкнул её от

себя, залез на печку и там долго ещё горько плакал, уткнувшись лицом в подушку.

1964

Всероссийская олимпиада школьников по литературе -2013

Задания заключительного этапа

10 класс

1 тур

Комплексный анализ прозаического произведения

А.П. Чехов

Пассажир 1-го класса

Пассажир первого класса, только что пообедавший на вокзале и слегка охмелевший,

разлёгся на бархатном диване, сладко потянулся и задремал. Подремав не больше пяти

минут, он поглядел маслеными глазами на своего vis-à-vis, ухмыльнулся и сказал:

— Блаженныя памяти родитель мой любил, чтобы ему после обеда бабы пятки

чесали. Я весь в него, с тою, однако, разницею, что всякий раз после обеда чешу себе не

пятки, а язык и мозги. Люблю, грешный человек, пустословить на сытый желудок.

Разрешаете поболтать с вами?

— Сделайте одолжение, — согласился vis-à-vis.

— После хорошего обеда для меня достаточно самого ничтожного повода, чтобы в

голову полезли чертовски крупные мысли. Например-с, сейчас мы с вами видели около

буфета двух молодых людей, и вы слышали, как один из них поздравлял другого с

известностью.

«Поздравляю, вы, говорит, уже известность и начинаете завоёвывать

славуª. Очевидно, актёры или микроскопические газетчики. Но не в них дело. еня,

сударь, занимает теперь вопрос, что собственно нужно разуметь под словом слава или

известность? Как по-вашему-с? Пушкин называл славу яркой заплатой на рубище, все

мы понимаем её по-пушкински, то есть более или менее субъективно, но никто ещё не дал

ясного, логического определения этому слову. Дорого бы я дал за такое определение!

— На что оно вам так понадобилось?

— идите ли, знай мы, что такое слава, нам, быть может, были бы известны и

способы её достижения, — сказал пассажир первого класса, подумав. — Надо вам

заметить, сударь, что когда я был помоложе, я всеми фибрами души моей стремился к

известности. Популярность была моим, так сказать, сумасшествием. Для неё я учился,

работал, ночей не спал, куска недоедал и здоровье потерял. И кажется, насколько я могу

судить беспристрастно, у меня были все данные к её достижению. о-первых-с, по

профессии я инженер. Пока живу, я построил на Руси десятка два великолепных мостов,

соорудил в трёх городах водопроводы, работал в России, в Англии, в Бельгии... о-

вторых, я написал много специальных статей по своей части.

-третьих, сударь мой, я с

самого детства был подвержен слабости к химии; занимаясь на досуге этой наукой, я

нашел способы добывания некоторых органических кислот, так что имя моё вы найдете во

всех заграничных учебниках химии. сё время я находился на службе, дослужился до

чина действительного статского советника и формуляр имею не замаранный. Не стану

утруждать вашего внимания перечислением своих заслуг и работ, скажу только, что я

сделал гораздо больше, чем иной известный. И что же? от я уже стар, околевать

собираюсь, можно сказать, а известен я столь же, как вон та чёрная собака, что бежит по

насыпи.

— Почему знать? ожет быть, вы и известны.

— Гм!.. А вот мы сейчас попробуем... Скажите, вы слыхали когда-нибудь фамилию

Крикунова?

Vis-à-vis поднял глаза к потолку, подумал и засмеялся.

— Нет, не слыхал... — сказал он.

— Это моя фамилия. ы, человек интеллигентный и пожилой, ни разу не слыхали

про меня — доказательство убедительное! Очевидно, добиваясь известности, я делал

совсем не то, что следовало. Я не знал настоящих способов и, желая схватить славу за

хвост, зашёл не с той стороны.

— Какие же это настоящие способы?

— А чёрт их знает! ы скажете: талант? гениальность? недюжинность? овсе нет,

сударь мой... Параллельно со мной жили и делали свою карьеру люди сравнительно со

мной пустые, ничтожные и даже дрянные. Работали они в тысячу раз меньше меня, из

кожи не лезли, талантами не блистали и известности не добивались, а поглядите на них!

Их фамилии то и дело попадаются в газетах и в разговорах! Если вам не надоело слушать,

то я поясню примером-с. Несколько лет тому назад я делал в городе К. мост. Надо вам

сказать, скучища в этом паршивом К. была страшная. Если бы не женщины и не карты, то

я с ума бы, кажется, сошёл. Ну-с, дело прошлое, сошёлся я там, скуки ради, с одной

певичкой. Чёрт её знает, все приходили в восторг от этой певички, по-моему же, — как

вам сказать? — это была обыкновенная, дюжинная натуришка, каких много. Девчонка

пустая, капризная, жадная, притом ещё и дура. Она много ела, много пила, спала до пяти

часов вечера

— и больше, кажется, ничего. Её считали кокоткой, — это была её

профессия, — когда же хотели выражаться о ней литературно, то называли её актрисой и

певицей. Прежде я был завзятым театралом, а потому эта мошенническая игра званием

актрисы чёрт знает как возмущала меня! Называться актрисой или даже певицей моя

певичка не имела ни малейшего права. Это было существо совершенно бесталанное,

бесчувственное, можно даже сказать, жалкое. Насколько я понимаю, пела она

отвратительно, вся же прелесть её «искусстваª заключалась в том, что она дрыгала, когда

нужно было, ногой и не конфузилась, когда к ней входили в уборную. одевили выбирала

она обыкновенно переводные, с пением, и такие, где можно было щегольнуть в мужском

костюме в обтяжку. Одним словом — тьфу! Ну-с, прошу внимания. Как теперь помню,

происходило у нас торжественное открытие движения по вновь устроенному мосту. Был

молебен, речи, телеграммы и прочее. Я, знаете ли, мыкался около своего детища и всё

боялся, как бы сердце у меня не лопнуло от авторского волнения. Дело прошлое и

скромничать нечего, а потому скажу вам, что мост получился у меня великолепный! Не

мост, а картина, один восторг! И извольте-ка не волноваться, когда на открытии весь

город. «Ну, думал, теперь публика на меня все глаза проглядит. Куда бы спрятаться?ª Но

напрасно я, сударь мой, беспокоился — увы! На меня, кроме официальных лиц, никто не

обратил ни малейшего внимания. Стоят толпой на берегу, глядят, как бараны, на мост, а

до того, кто строил этот мост, им и дела нет. И, чёрт бы их драл, с той поры, кстати

сказать, возненавидел я эту нашу почтеннейшую публику. Но будем продолжать. друг

публика заволновалась: шу-шу-шу... Лица заулыбались, плечи задвигались.

« еня,

должно быть, увиделиª, — подумал я. Как же, держи карман! Смотрю, сквозь толпу

пробирается моя певичка, вслед за нею ватага шалопаев; в тыл всему этому шествию

торопливо бегут взгляды толпы. Начался тысячеголосый шёпот:

«Это такая-то...

Прелестна! Обворожительна!ª Тут и меня заметили... Двое каких-то молокососов, должно

быть, местные любители сценического искусства, — поглядели на меня, переглянулись и

зашептали: «Это её любовник!ª Как это вам понравится? А какая-то плюгавая фигура в

цилиндре, с давно не бритой рожей, долго переминалась около меня с ноги на ногу, потом

повернулась ко мне со словами:

— Знаете, кто эта дама, что идет по тому берегу? Это такая-то... Голос у неё ниже

всякой критики-с, но владеет она им в совершенстве!..

— Не можете ли вы сказать мне, — спросил я плюгавую фигуру, — кто строил этот

мост?

— Право, не знаю! — отвечала фигура. — Инженер какой-то!

— А кто, — спрашиваю, — в вашем К. собор строил?

— И этого не могу вам сказать.

Далее я спросил, кто в К. считается самым лучшим педагогом, кто лучший

архитектор, и на все мои вопросы плюгавая фигура ответила незнанием.

— А скажите, пожалуйста, — спросил я в заключение, — с кем живет эта певица?

— С каким-то инженером Крикуновым.

Ну, сударь мой, как вам это понравится? Но далее... иннезенгеров и баянов теперь

на белом свете нет и известность делается почти исключительно только газетами. На

другой же день после освящения моста с жадностью хватаю местный « естникª и ищу в

нем про свою особу. Долго бегаю глазами по всем четырём страницам и наконец — вот

оно! ура! Начинаю читать: « чера, при отличной погоде и при громадном стечении

народа, в присутствии его превосходительства господина начальника губернии такого-то

и прочих властей, происходило освящение вновь построенного мостаª и т. д. конце же:

«На освящении, блистая красотой, присутствовала, между прочим, любимица к—ой

публики, наша талантливая артистка такая-то. Само собою разумеется, что появление её

произвело сенсацию. Звезда была одета...ª и т. д. Обо мне же хоть бы одно слово! Хоть

полсловечка! Как это ни мелко, но, верите ли, я даже заплакал тогда от злости!

Успокоил я себя на том, что провинция-де глупа, с неё и требовать нечего, а что за

известностью нужно ехать в умственные центры, в столицы. Кстати в те поры в Питере

лежала одна моя работка, поданная на конкурс. Приближался срок конкурса.

Простился я с К. и поехал в Питер. От К. до Питера дорога длинная, и вот, чтоб

скучно не было, я взял отдельное купе, ну... конечно, и певичку. Ехали мы и всю дорогу

ели, шампанское пили и — тру-ла-ла! Но вот мы приезжаем в умственный центр. Приехал

я туда в самый день конкурса и имел, сударь мой, удовольствие праздновать победу: моя

работа была удостоена первой премии. Ура! На другой же день иду на Невский и покупаю

на семь гривен разных газет. Спешу к себе в номер, ложусь на диван и, пересиливая

дрожь, спешу читать. Пробегаю одну газетину — ничего! Пробегаю другую — ни боже

мой! Наконец, в четвёртой наскакиваю на такое известие: « чера с курьерским поездом

прибыла в Петербург известная провинциальная артистка такая-то. С удовольствием

отмечаем, что южный климат благотворно подействовал на нашу знакомку: её прекрасная

сценическая наружность...ª — и не помню что дальше! ного ниже под этим известием

самым мельчайшим петитом напечатано: « чера на таком-то конкурсе первой премии

удостоен инженер такой-тоª. Только! И, вдобавок, ещё мою фамилию переврали: вместо

Крикунова написали Киркунов. от вам и умственный центр. Но это не всё... Когда я

через месяц уезжал из Питера, то все газеты наперерыв толковали о «нашей несравненной,

божественной, высокоталантливойª и уж мою любовницу величали не по фамилии, а по

имени и отчеству...

Несколько лет спустя я был в оскве. ызван был я туда собственноручным

письмом городского головы по делу, о котором осква со своими газетами кричит уже

более ста лет. ежду делом я прочел там в одном из музеев пять публичных лекций с

благотворительною целью. Кажется, достаточно, чтобы стать известным городу хотя на

три дня, не правда ли? Но, увы! Обо мне не обмолвилась словечком ни одна московская

газета. Про пожары, про оперетку, про спящих гласных, про пьяных купцов — про всё

есть, а о моём деле, проекте, о лекциях — ни гу-гу. А милая московская публика! Еду я на

конке... агон битком набит: тут и дамы, и военные, и студенты, и курсистки — всякой

твари по паре.

— Говорят, что дума вызвала инженера по такому-то делу! — говорю я соседу так

громко, чтобы весь вагон слышал. — ы не знаете, как фамилия этого инженера?

Сосед отрицательно мотнул головой. Остальная публика поглядела на меня мельком

и во всех взглядах я прочел «не знаюª.

— Говорят, кто-то читает лекции в таком-то музее! — пристаю я к публике, желая

завязать разговор. — Говорят, интересно!

Никто даже головой не кивнул. Очевидно, не все слышали про лекции, а госпожи

дамы не знали даже о существовании музея. Это бы всё еще ничего, но представьте вы,

сударь мой, публика вдруг вскакивает и ломит к окнам. Что такое? чем дело?

— Глядите, глядите! — затолкал меня сосед. — идите того брюнета, что садится на

извозчика? Это известный скороход Кинг!

И весь вагон, захлебываясь, заговорил о скороходах, занимавших тогда московские

умы.

ного и других примеров я мог бы привести вам, но, полагаю, и этих довольно.

Теперь допустим, что я относительно себя заблуждаюсь, что я хвастунишка и бездарность,

но, кроме себя, я мог бы указать вам на множество своих современников, людей

замечательных по талантам и трудолюбию, но умерших в неизвестности. се эти русские

мореплаватели, химики, физики, механики, сельские хозяева

— популярны ли они?

Известны ли нашей образованной массе русские художники, скульпторы, литературные

люди? Иная старая литературная собака, рабочая и талантливая, тридцать три года

обивает редакционные пороги, исписывает чёрт знает сколько бумаги, раз двадцать

судится за диффамацию, а все-таки не шагает дальше своего муравейника! Назовите мне

хоть одного корифея нашей литературы, который стал бы известен раньше, чем не прошла

по земле слава, что он убит на дуэли, сошёл с ума, пошёл в ссылку, не чисто играет в

карты!

Пассажир 1-го класса так увлекся, что выронил изо рта сигару и приподнялся.

— Да-с, — продолжал он свирепо, — и в параллель этим людям я приведу вам сотни

всякого рода певичек, акробатов и шутов, известных даже грудным младенцам. Да-с!

Скрипнула дверь, пахнул сквозняк и в вагон вошла личность угрюмого вида, в

крылатке, в цилиндре и синих очках. Личность оглядела места, нахмурилась и прошла

дальше.

— Знаете, кто это? — послышался робкий шёпот из далекого угла вагона. — Это N.

N., известный тульский шулер, привлечённый к суду по делу Y-го банка.

Всероссийская олимпиада школьников по литературе - 2013

Задания заключительного этапа

11 класс

1 тур

Комплексный анализ прозаического произведения

Л.Н. Андреев

Полёт

День полёта начался при счастливых предзнаменованиях. Их было два: луч раннего

солнца, проникший в тёмную комнату, где спал с женой Юрий Михайлович, и

необыкновенно светлый, полный таинственных и радостных намёков, волнующий сон,

который приснился ему перед самым пробуждением.

Юрий Михайлович Пушкарёв был опытный офицер-пилот; это значило, что в

течение полутора лет он уже двадцать восемь раз - ровно столько, сколько было ему лет,

- поднимался на воздух и всё ещё был жив, не разбился, не переломал себе ног и рук,

как другие. Лучше, чем все, чем даже жена его, он знал цену этой смешной и маленькой

опытности, обманчивому спокойствию, которое после каждого счастливого возвращения

на землю точно отнимало память о прежних чужих несчастьях и делало близких людей

излишне уверенными, излишне спокойными - пожалуй, даже жестокими немного; но

был он человек мужественный и не хотел думать о том, что расслабляет волю и у

короткой жизни отнимает последний её смысл. «Упаду так упаду, - думал он, - что ж с

этим поделаешь; а может быть, до тех пор и машину сделают такой, что падать не надо,

вот я и обману смерть, проживу до старости, как другие. О чём же гадать?ª

И, думая это про себя, он улыбался той своей спокойной улыбкой, за которую так

любили его и уважали товарищи. Но жил в его теле кто-то ещё, кто не поддавался

увещаниям, твёрдо знал своё, был не то мудр, не то совсем без разума, как зверь, - и этот

другой страшился страхом трепетным и тёмным, и после удачного полёта этот другой

становился глупо счастлив, самоуверен и даже нагл, а перед полётом каждый раз мутил

душу, наполнял её вздохами и дрожью. Так же было и в этот раз, накануне июльского

полёта.

Вечером, перед сном, Юрий Михайлович нежно и тихо погулял с женой по

окраинным тёмным и зелёным улицам маленького городка, где они временно жили; и уже

в половине одиннадцатого, когда в доме ещё возились, лёг в постель и сразу уснул. Он

слышал смутно, как через час или полтора пришла жена, разделась тихо и легла, даже

не скрипнув кроватью; потом, долго или коротко, спустя, что-то широкое заходило над

головою и спокойным, из края в край переливающимся гулом раздвинуло пределы

узкого, тёмного комнатного сна. Он догадался, что это зашла ночная гроза, но совсем не

проснулся, а только скинул с себя то тяжкое, как узы, тупое и мёртвое оцепенение, каким

страх боролся против мыслей и неизбежного. Вдруг задышалось глубоко и сладко: как

будто следило дыхание за переливами грома в высоте и шло за ним из края в край; и стало

казаться в долгой грёзе, что он не человек спящий, а сама морская волна, которая, то

падая, то поднимаясь, дыша ровно и глубоко, вольно катится по безбрежному простору.

И вдруг открылся тот радостный смысл, что есть в беге волны по безбрежному простору,

когда, то падая, то поднимаясь, идёт она в глубокую беспредельность. И уже долго он был

волной, и уже разгадал все таинственные смыслы жизни, когда зашумел частый дождь по

крыше и тихим плеском окропил грудь, поцеловал сомкнутые уста, приник тепло к глазам

и принес кроткое забвение. А потом, долго или коротко спустя - уже птицы звенели за

окном - привиделся и тот радостный, волнующий сон, который уже третий раз в жизни

посещал его и был каждый раз счастливым предзнаменованием.

Будто проснулся он на рассвете в тёмной комнате, где спал почему-то один, без

жены; и хотя жены не было и комната была незнакомая, но была она в то же время своей,

настоящей, той, в которой он всегда жил и живёт. Проснулся он будто от тревожного

и страшного сна, с тёмным взглядом и стеснённой грудью: было тяжело и печально.

Тогда поднялся он и вышел в соседнюю комнату, где было уже светлее, так как только

на одной стороне ставни были закрыты, а на другой уже пробивался в окна мягкий,

розовый, спокойный свет.

«Как хорошо и спокойно: все спятª,

- подумал он,

успокаиваясь; и тут внезапно

- так всегда было в этом чудесном сне,

- внезапно

вспомнил, что, кроме этих хороших комнат, у него есть другие, прекраснейшие, - в

которых он почему-то давно не был, даже совсем забыл о них. С радостным ожиданием

он открыл очень высокую белую дверь и тихо, босыми ногами, вступил на гладкий и

тёплый пол забытых прекрасных комнат. Их было много, и они были тех огромных и

торжественных размеров, какими бывают комнаты и залы только во дворце; и всюду, во

всех углах, стоял тот же неяркий, но спокойный и радостный розово-утренний свет. «Как

хорошо! И как я мог забыть!ª - думал он, тихо скользя вперед, в тишину и высь всё

новых и прекраснейших зал, полных света и умиленной радости; и так дошёл он до

двери, за которой послышались голоса. Он осторожно заглянул и увидел, что сидят на

полу два маляра, что-то делают и тихонько поют.

Тут Юрий Михайлович проснулся, но ещё с минуту, радостно и глубоко волнуясь,

не мог понять, где кончается сон и начинается настоящее. На ночь окна в их спальне

закрывались ставнями, и теперь прямо в глаза ему что-то ослепительно ярко блистало;

он отодвинул голову и увидел острый и прямой луч, идущий от круглого отверстия в

ставне, где вывалился сучок, увидел круглое пятно на подушке и розовый сумрак,

наполнявший комнату. Потом увидел сбоку от себя тёмное пятно волос, голую руку,

услышал тихое дыхание - и сразу всё вспомнил и всё понял: и что сегодня ему лететь, и

что это милое, что так тихо дышит, есть его жена, и что июльское солнце, поднявшись,

стоит против окон и, вероятно, весь мир заливает светом. Попробовал себя, не страшно

ли ему лететь, но вместо обычного крепко сдерживаемого страха было глубокое и

радостное волнение: как будто ждет его сегодня необыкновенное и великое счастье.

«Сегодня я полечу!ªвпервые со всей чистотой восторга, радости неомрачаемой подумал

он о небесном великом просторе, предчувствиями которого всю ночь жила его душа.

Если бы не этот луч солнца, Юрий Михайлович поспал бы ещё час или полтора;

но теперь невозможно было ни спать, ни оставаться в темноте, душной и тяжелой; и,

осторожно сойдя с постели, стараясь даже не глядеть на жену, чтобы не разбудить её

взглядом, он наскоро оделся. Но та спала крепко: с вечера ей долго не давали уснуть

беспокойство и нежная любовь, а потом чем-то страшным измучила гроза - иные были

сны у женщины. И теперь она отдыхала. Захватив папирос и все так же не глядя на жену,

Юрий Михайлович вышел из спальни в тихий свет пустых и неубранных комнат, ещё

хранивших в углах ночные тени.

В кухне уже возился с самоваром и колол лучину сонный денщик, каждым

движением своим перегоняя с места на место тучу ленивых, тяжёлых от ночи мух; но на

дворе, и в садике, и на улице, обсаженной тополями, как аллея, было безлюдно и тихо. И

хотя давно уже звенели птицы, и по двору прошла кошка, старательно выбирая сухие

места и избегая холодной и сырой тени от дома, и даже проехал на станцию извозчик -

казалось, что никто ещё не пробуждался к жизни, а живёт во всем мире одно только

солнце, и только одно оно есть живое. Так оно было ласково и так грело глаза и усы, что

Юрий Михайлович сделал невинное лицо и надолго притих; потом совсем по-детски

подумал, что с солнцем можно говорить: правда, ответа не услышишь, но самому

говорить можно, и в этом будет не меньший смысл, чем в разговоре с человеком.

И вспомнил он

- все ещё сохраняя невинное лицо и не торопясь открыть

согревшиеся глаза,

- как всё детство своё он мечтал о полёте. Вспомнил, как он

подпрыгивал и снова падал на землю, оскорблённый, негодующий, не понимающий,

почему же он не полетел; как уже небольшой прыжок с высоты давал робкое впечатление

полёта и как до слёз почти, до настоящей душевной боли хотелось всё отдать, всем

пожертвовать, от всего отказаться только за то, чтобы перелететь через соседский дом. И

именно этот соседский дом, одноэтажный мещанский домишко с прогнившей деревянной

крышей, приобрел такую значительность, что при первом настоящем полёте, за тысячу

верст от родины, когда от волнения ни о чём не думалось и не вспоминалось, он вдруг

вспомнился Юрию Михайловичу.

Но неужели он действительно уже летал и сегодня полетит?

На небе не виделось ни единого облака, и там, где грохотал ночью гром и откуда

падал дождь на землю, теперь раскидывалась ясная и бездонная синева. По книгам это

называлось воздухом, атмосферой, но по чувству человеческому это было и вечно

оставалось небом - извечною целью всех стремлений, всех поисков и надежд. «Всякий

человек боится смерти, и кто захотел бы лететь, если бы это было только воздухом каким-

то?ª - подумал Юрий Михайлович, не отводя глаз от бездонной, таинственно сияющей

синевы и на фоне её рисуя памятью знакомые загорелые близкие и почему-то очень

дорогие лица товарищей, офицеров-летчиков. Правда, разговор их пуст и смешно деловит:

так же, вероятно, разговаривает и он сам о своих полётах; но кто же не знает, что иногда

совсем не нужно слушать разговора людей, которым они невинно и хитро лгут, а надо

видеть лица, глубину глаз, чистоту белых, неиспорченных зубов.

И от этих мыслей, ясных, простых и чистых, как чисто было утреннее солнце, ещё

увеличилось то радостное волнение, с которым он проснулся; и, идя к дому, Юрий

Михайлович зачем-то ещё раз поклялся себе, что всегда будет любить своих товарищей и

будет неизменным другом своим друзьям. Но тот, кто умеет не слышать пустого

разговора и мыслей, а смотрит в глубину глаз, на чистоту молодых неиспорченных зубов,

тот иной смысл открыл бы за этой наивной и ненужной клятвой. И тот и сам бы не сказал

ненужного, а молча и крепко поцеловал бы в уста весёлого, лёгкой походкой идущего

к дому человека, у которого улыбка так приветлива и спокойна, а в глазах мерцает уже

далёкий свет.

Войдя в спальню, Юрий Михайлович тихим поцелуем разбудил всё ещё крепко

спавшую жену.

Был у Юрия Михайловича один несомненный дар: он умел молчать легко и приятно,

и это делало разговор с ним всегда интересным и значительным. Прямых, определённых

и в своей определённости всегда немного резких

«даª и «нетª он не любил в разговоре и

заменял их спокойной и ласковой улыбкой, своё мнение высказывал осторожно и нехотя и

больше предпочитал слушать других. Казалось бы, что при этом качестве своём он

должен был представляться товарищам загадочной натурой, человеком скрытным,

ушедшим в свои сокровенные переживания, а выходило почему-то наоборот: все в полку,

кончая молоденькими, только что произведенными подпоручиками, были убеждены, что

знают его насквозь, знают гораздо лучше, чем самих себя. Ибо каждый для самого себя

был только путаницей сложных, меняющихся настроений, неожиданных мыслей,

внезапных переходов, изломов и скачков, а Юрий Михайлович всегда оставался ровен,

спокоен и ясен; и так же ясна, проста и понятна была его жизнь с красивой, любившей

его молоденькой женой. Когда какой-нибудь поручик проигрывал в карты или в пьяном

виде устраивал дебош, после которого стыдно смотреть даже в зеркало, он непременно

шел к Пушкарёву посидеть и образоваться; и, сидя и образуясь понемногу, уже начиная

видеть возможность новой жизни, он с некоторым великодушным сожалением смотрел на

Юрия Михайловича, сравнивал бездны своей души с его ясной плоскостью и думал: экий

ты, брат, ясный! И один шутник пустил было удачную кличку: «Наш разъясненныйª;

но, как ни удачна была кличка, долго держаться, при уважении товарищей к Юрию

Михайловичу, она не могла, вскоре перестала возбуждать смех и позабылась.

И в это солнечное утро Юрий Михайлович был приятно молчалив и ясен, по

обыкновению, разве только особенным светом глаз выдавал своё радостное, всё растущее

волнение; и, как всегда это случалось, его видимое и ровное спокойствие передалось

жене, Татьяне Алексеевне, ровным светом зажгло и её красивые чёрные, слишком

блестящие глаза, немного по-азиатски приподнятые к вискам. Ещё только недавно она

была полна ночного ужаса, ужасных предчувствий и видений, а теперь, наливая мужу чай

и поглядывая через открытое окно на синее праздничное небо, она никак не могла ни

понять, ни вспомнить, что страшного было в этой сияющей, обращённой кверху, знакомой

глубине. «Глупости, нелепые сны!ª - думала она, передавая стакан и с любовью глядя,

чтобы не обжечь, на смуглые, твёрдые, никогда не дрожащие пальцы мужа; и вдруг

засмеялась, сперва весело, потом даже сердито немного.

- Ты, Юра, просто обманщик, гипнотизер!

Он улыбнулся.

- Почему?

- Просто фальшивый человек - не смейся! Когда я с тобой, мне кажется тогда, что

ничего не может случиться, а ведь это же неправда, ведь всегда что-нибудь может

случиться! Разве можно быть такой спокойной, как я сейчас, ведь это же неправда, а

делаешь это ты. Я вовсе не хочу быть спокойной, это просто глупо!

И, уже стараясь взволновать себя, вернуться к потерянным ощущениям страха и

беспокойства, она стала припоминать и рассказывать, немного сочиняя, свои тёмные сны,

но страх не возвращался, и чем глубже было спокойное внимание Юрия Михайловича,

тем явно несообразнее, просто глупее становились убедительные сны. Точно ребёнок,

который долго рассказывает взрослому вздорную, самим сочиненную сказку - и вдруг

видит толстые волосы на бороде, большие, ласковые, внимательные, но безнадёжно

умные глаза, сразу обрывает: не хочу больше рассказывать!

- Нет, Юра, ты сегодня ещё хуже, чем всегда!

Но ещё не отзвучали ласковые слова, как всю её залило чувство совсем

необыкновенного, острого, почти мучительного счастья. Покраснев до самых плеч,

белевших в вырезе платья, она закрыла лицо руками и склонилась к столу - ни взглянуть,

ни слова промолвить она не могла бы теперь ни за что в мире. А сердце билось всё

сильнее и томительнее в ожидании первого слова, которое произнесет он, и это будет

невыносимо: первое слово! Но он, необыкновенный, как её счастье, не сказал ничего и

только осторожным и тихим поцелуем прикоснулся к её снова побелевшей шее.

Потом время побежало быстро. Пошли сборы, одевание; Юрий Михайлович сам,

как всегда, своими твёрдыми смуглыми пальцами застегнул ей блузочку на спине, он же

её и расстегнет, когда вернутся. Но что бы ни делалось вокруг, чувство необыкновенного

счастья не оставляло Татьяну Алексеевну, укрепилось твёрдо, стало чувством самой

жизни; и что бы ни случилось теперь, упади Юрий Михайлович на самых её глазах, увидь

она его труп, - и тут бы она не поверила ни в смерть, ни в печаль, ни в роковое

одиночество своё. Утверждением вечной жизни и отрицанием смерти было счастье, и не

бывает счастье другим.

И, как всегда, уходя из дому, Юрий Михайлович забыл зайти проститься с ребёнком,

и, как всегда, жена напомнила с упрёком и повела в детскую. Каждая дружная молодая

семья создает свой домашний язык; и на их языке мальчик Миша, имевший от роду год и

два месяца, назывался Тон-Тоном и пренебрежительно: Тончиком. Никаким отцом Юрий

Михайлович себя не чувствовал, и ребенок с своими короткими ножками, беспричинным

восторгом и гениальностью вызывал в нём только снисходительное удивление. И вес его

был ничтожный, также удивительный. Теперь Тон-Тон был заправлен в конусообразное

креслице на колёсах, с круглым отверстием посередине, куда его вставляли; когда Тон-

Тон падал в какую-нибудь сторону, кресло катилось и не давало ему упасть - и это

называлось: он ходит. Носило его по всей комнате, но иногда ему удавалось наметить

свою цель и даже достигнуть её.

Юрий Михайлович засмеялся; засмеялась и жена, но сейчас же обиженно сказала:

- Тебе смешно, а ему это нисколько не легче, чем твоя авиация. И ты летишь только

потому, что всё время падаешь, чем же он хуже?

- Правда, - согласился Юрий Михайлович. - Нисколько не хуже.

Но нельзя было не смеяться, глядя на Тон-Тона, и Юрий Михайлович сказал:

- А что, Таня, если бы нашим пьяным по выходе из Собрания давать такое же

кресло; понимаешь, нельзя ни упасть, ни заснуть - ужасное положение!

Но Татьяна Алексеевна не нашла ничего смешного в этой мысли и коротко

ответила:

- Не люблю пьяных. Возьми же его на руки и поцелуй. И ты напрасно презираешь

его и думаешь, что он ничтожество, любит только твои пуговицы: он всё понимает.

III

Когда Юрий Михайлович с женой подъезжали на извозчике к аэродрому, голубая

пустыня неба ожила своею жизнью: от горизонта поднимались и, развертываясь, точно

ставя всё новые паруса, медленно проплывали в зените округлые, сверкающие белизной,

торжественные облака. Будто ярче засверкало солнце, углубилась синева, и очарованием

недосягаемости манили её пролёты, бездны синие и наиглубочайшие всех тёмных бездн

морских; и похоже было минутами на великолепный смотр: будто вышла из гавани целая

флотилия судов и, распустив сияющие паруса, гордясь, красуясь и затаив восторг,

медленно проходит перед высочайшими взорами.

Татьяна Алексеевна заволновалась:

- Не зашла бы гроза, как вчера, тогда как же?

- Нет, - уверенно ответил Юрий Михайлович, смотри, у них края точёные. Это

смотр, они скоро разойдутся.

- Тебе жаль, тебе хочется подняться выше их?

Он внимательно и немного странно - так ей уж потом казалось - посмотрел ей в

лицо и глаза и ответил с своей спокойной улыбкой:

- Я тебя люблю ужасно.

На аэродроме уже был народ, и оживленно готовились к полету лётчики, выдвигали

машины из ангаров, проверяли, подтягивали металлические тросы; кто-то яростно

бранился в сарае, что опять привезли не того бензину; у капитана Кострецова забастовал,

по неведомой причине, мотор, и он сам, ругаясь и торопясь, презирая смущенного

монтёра, развинчивал гайки и уже до самых глаз успел замазаться машинным маслом и

нагаром. Но в общем всё обстояло благополучно, даже хорошо, и волновались, и

высказывали недовольство только для того, чтобы оградиться от судьбы, не показаться ей

слишком благополучными, умилостивить маленькими неприятностями для избежания

большой и страшной. И для той же цели никто не хотел даже сознаваться, на какую

высоту сегодня он рассчитывает, уверял лживо, что немножко; и только про Пушкарёва

все знали, что, уже взявший несколько призов за точность спуска, нынче он намерен

побить рекорд высоты. И что это удастся ему, никто из товарищей не сомневался; и самое

чувство Рока, грозной случайности, зловеще таящейся в прозрачном воздухе, стало слабее

в присутствии ясного и твёрдого человека, не скрывающего своих намерений, спокойно

говорящего о них.

Заговорили громче и веселей и толпою окружили Пушкарёва; некоторые,

здороваясь, целовались с ним, по-дружески открытым и крепким поцелуем в губы. С

женою, Татьяной Алексеевной, здоровались так же приветливо и дружески, целовали

ей руку, но видно было, что для всех она - второй человек, и постепенно её оттесняли

от мужа. В другое, обычное время около неё всегда кто-нибудь оставался - из вежливости

или любви к женскому обществу и разговору; а теперь она стояла одна на зелёной

примятой траве и улыбалась с мягкой женской насмешливостью: было так естественно и

все же немного смешно, что она, такая красивая женщина, стоит совсем одна,

заброшенная, и никто в ней не нуждается, и никому она не интересна, а они собрались

своей кучкой загорелых и сильных людей, смеются, сверкая белыми зубами, дружелюбно

касаются локтей и плеч и ведут свой особенный мужской, серьёзный и значительный

разговор. «Как они любят Юрия!ª - подумала она и вдруг перестала улыбаться: снова до

самого дна колыхнулась душа ощущением великого счастья, неизъяснимой радости,

сердечной благодарности к тем, кто так его любит. Но ведь они ещё не совсем знают,

какой он благородный, какой прекрасный и необыкновенно милый человек, а если бы

знали!..

И когда подошёл к ней полковник Пряхин, старый любезник, и стал говорить

любезности, она уже сама послала его к мужу:

- Пойдите к Юрию.

- Я уже виделся с Юрием Михайловичем, - ответил полковник и догадался, - что-

нибудь прикажете передать?

- Нет, - она смотрела в глаза полковнику и улыбалась, - пойдите к Юрию. И тут,

глядя в блестящие влажные глаза, полковник Пряхин понял, что перед ним сумасшедшая

от любви, от гордости и от счастья женщина, - и ему сделалось страшно, и единственный

раз за всю свою жизнь он почувствовал обманчивую призрачность солнца, земли, на

которой так твёрдо стоят его ноги, всего, что окружает и в чём живет человек. «Странно!ª

- пробормотал он, отходя, и весь тот день, до самого его тёмного конца, бормотал это

слово, не имея других, чтобы выразить всю необыкновенность представившегося ему

мира: «Странно, странно!ª

Уже разошлись все и начались полёты, когда Юрий Михайлович подошёл к жене и

взял ее за руку выше локтя.

- Прости, Танечка, я совсем оставил тебя.

- Ничего, - ответила она, улыбаясь, - я рада.

- Но не забыл!

- Ничего, я рада. О чём вы смеялись?

- Я рассказал им о кресле, помнишь, после Собрания - для пьяных. Ты забыла?

Но ей не понравилось это, и она сказала:

- А я думала о другом, Юра! Они очень любят тебя.

- И я их люблю. Смотри, Таня, Рымба идет сюда, сегодня с ним творится что-то

ужасное.

- Поговори с ним, Юра.

- А ты? Мне ведь сейчас.

- Ничего, я рада. Поговори с ним. Юра.

Но Рымба - пожилой пухлый офицер с рябым безволосым, блестевшим от пота, но

бледным лицом - уже сам звал Юрия Михайловича:

- Юра, на одну минуту!

- Ты что, брат, - спросил Юрий Михайлович, отходя с офицером в сторону, -

волнуешься?

Рымба первый раз участвовал в состязаниях, и никто не мог понять, зачем он это

делает и зачем вообще учится летать: был он человек рыхлый, слабый, бабьего складу и

каждый раз, поднимаясь, испытывал невыносимый страх. И теперь в глубоких рябинках

его широкого лица, как в лужицах после дождя, блестела вода, капельки мучительного

холодного пота, а блеклые, в редких ресницах, остановившиеся глаза с глубокой верой и

трагической серьёзностью смотрели на Пушкарёва.

- Юра! Нет, Юра, скажи серьёзно, как честный человек: ничего? А? Нет, ты

серьёзно, как честный человек, Юра?

Юрий Михайлович что-то обдумал, заглянул куда-то и серьёзно, с твёрдой

убежденностью ответил:

- Ничего, все хорошо. Лети.

Рымба помолчал и с той же серьёзностью сказал:

- Спасибо.

И трижды, крепко, словно христосуясь, поцеловал Юрия Михайловича в губы и

коротко, но выразительно потряс руку. А когда Рымба проходил мимо Татьяны

Алексеевны и кланялся ей - она счастливо улыбалась, а он смотрел на неё, как на

союзницу, и в ответ на её улыбку тихо, продолжительно и приятно вздохнул: так-то,

видите, какое дело! Мятые голенища его высоких офицерских сапог были слишком

широки и сползали, сползали и брюки из-под короткой серой тужурки, висели сзади

мешком - и уж какой он был авиатор! Татьяна Алексеевна смотрела ему вслед и почему-

то не обернулась, когда сбоку подошёл и молча встал Юрий Михайлович. И, не

оборачиваясь, продолжая улыбаться далеко шагавшему, нескладному Рымбе, она поняла

и почувствовала, что муж внимательно, упорно и близко смотрит на её щеку, на профиль

чёрных ресниц, на улыбающиеся губы; и почувствовала теплый ветер, свежо и мягко

прошедший по глазам; и это было счастье.

- Я люблю тебя ужасно, - сказал Юрий Михайлович и осторожно коснулся её руки

выше локтя, где она была горячая и под тонким шёлком совсем близкая; и рука в этом

месте стала счастливая. Но и тут не обернулась Татьяна Алексеевна, как будто ничего

не слыхала; и только улыбка тихо сошла с лица, и стало оно покорным, робким и для

самой себя милым: любовью мужа любила себя в эту минуту Татьяна Алексеевна и так

чувствовала себя всю, как будто есть она величайшая драгоценность, но страшно хрупкая,

но чужая - надо очень беречь! И трава зеленела, прекрасная земная трава, и ветер веял,

обвевал свежо и мягко обнажённую шею. И совсем далеко шагал нескладный Рымба. И

трепыхались цветистые флаги на трибуне; хотели оторваться от древка, взвивались и

мягко падали.

- Ветер, кажется, - сказала Татьяна Алексеевна и обернулась к мужу: он смотрел на

неё. И глаза его сияли.

Прощаться пришлось при народе, и прикосновение губ было легко, как паутина; но

самый крепкий поцелуй не ложится так неизгладимо на лицо, как эта тончайшая паутинка

любви: не забыть её долгими годами, не забыть её никогда. И вот ещё чего нельзя забыть:

розоватого шрамика на лбу у Юрия Михайловича, около виска, когда-то, маленький,

играя, он ударился о железо, и с тех пор на его чистом лбу остался этот маленький,

углубленный шрамик. И его не забыть никогда.

Вдруг явно и немного страшно опустела земля - это значило, что Юрий Михайлович

поднялся с земли на своём «Ньюпореª. Но странно! - даже не дрогнуло сердце, не сделало

лишнего удара: так непоколебимо было величие счастья. Вот с шумом он пронёсся над

самой её головою: делал первый круг, поднимаясь, но и тут не забилось сильнее её

сердце. Обратив лицо вверх, как и все на земле, она смотрела на восходящие круги

аэроплана и только тихонько, с усмешкой, вздохнула: «Ну конечно, теперь он меня не

видит! Высоко!ª

Там, откуда ночью лил дождь и где перекатывался гром, освещая свой ночной путь

среди туч и хаоса, теперь было тихо, лазурно и по-небесному просторно. Безмолвно и

широко плыли редкие облака по своим невидимым путям, солнце одиноко царило, и не

было ни шума, ни голосов земных и не единого знака земного, который обозначал бы

преграду.

При первых кругах Юрий Михайлович еще смотрел вниз: на зелёную с песочком

карту аэродрома, на неподвижную чернь толпы, похожей на чернильное разбрызганное

пятно, - все ещё считался с землею и привычно ожидал от неё какой-нибудь внезапности,

мгновенного препятствия. Но на пятом кругу, вместо того чтобы плавно очерчивать

поворот, сделал прямую и решительно вынесся за пределы аэродрома; и уже над лесом, в

просторе и тишине, стал подниматься выше. «Хорошо бы теперь погулять в лесуª, -

подумал он снисходительно и ласково и вдруг ощутил с необыкновенной ясностью

знакомый с детства, приятный, сырой запах леса, почувствовал под ногами траву и землю,

даже как будто заметил низенький гриб под тёмной старою листвою. И тут только понял,

что лес далеко, а он летит - не идёт, как всю жизнь шёл на свинцовых подошвах, а летит

по воздуху, ни на что не опирается, со всех сторон объемлется прозрачной и светлой

пустотою. Только кратчайшее мгновение прошло, как отделился Юрий Михайлович от

земли, а уже находится он в мире ином, в иной стихии, легкой и безграничной, как сама

мечта; и с ужасающей силой, почти с болью снова почувствовал он то волнующее счастье,

что, как жидкость золотая и прозрачная, всю ночь и весь день переливалась в его душе и

в его теле. Даже дыхание захватило от счастья и слёзы подступили к глазам - с той, с

другой, с невидимой стороны глаз, где слёзы знаются только самим человеком. «Что же

такое милое я вижу? - подумал он. - Что же такое милое я чувствую? Такое милое, такое

милоеª.

И с этой минуты он почти перестал смотреть на землю: она ушла вниз и далеко, с

своими зелёными лесами, знакомыми с детства, низкорослою травою и цветами, со всей

своей радостью и робкой, ненадежной земной любовью; и её трудно понять, и её трудно,

даже невозможно, вспомнить - крепок и ясен жгучий воздух высот, равнодушен к

земному. Даже улыбаться здесь не пристало - пусть с той, с другой, с невидимой,

стороны, как и слёзы, подходит к устам счастливая и скромная улыбка, - но нельзя её

показывать, пусть строго и серьёзно остается лицо. «Уже высоко, - подумал Юрий

Михайлович. - Уже высоко, но надо ещё выше: ведь здесь такой простор, что можно и

вперед и вверх, и назади вниз; можно, как я хочу: всё моя дорогаª. И на долгое, как ему

показалось, время он ушёл в серьёзную и важную работу, весь сосредоточился в радости

управления.

Даже на свинцовых подошвах земли он любил всякое произвольное движение,

свободные повороты, неожиданные скачки в сторону: оттого и не терпел с самого детства

ни улиц, ни тропинок, ни самых широких дорог, где наследственно предначертан путь -

как в извилинах мозга стоит, застывши, умершая чужая мысль. Здесь же не было

наезженных путей, и в вольном беге божественно свободной сознала себя воля, сама

окрылилась широкими крылами. Теперь он и его крылатая машина были одно, и руки его

были такими же твёрдыми и как будто нетелесными, как и дерево рулевого колеса, на

котором они лежали, с которым соединились в железном союзе единой направляющей

воли. И если переливалась живая кровь в горячих венах рук, то переливалась она и в

дереве и в железе; на конце крыльев были его нервы, тянулись до последней точки, и

концом своих крыльев осязал он сладкую свежесть стремящегося воздуха, трепетание

солнечных лучей. Он хотел лететь вправо

- и вправо летела машина; хотел он влево,

вниз или вверх - и влево, вниз или вверх летела машина; и он даже не мог бы сказать,

как это делается им: просто делалось так, как он хотел. И в этом торжестве воли хотящей

была суровая и мужественная радость, та, что со стороны кажется печалью и делает

загадочным лицо воина и триумфатора.

Глубоко внизу дымилась чаша земли, как котёл: кажется, то облако внизу

проходило; но о земле не хотелось думать и не думалось. И чтобы сильнее почувствовать

свою волю, Юрий Михайлович закрыл глаза: на мгновение, как в зеркале, он увидел своё

побледневшее светящееся лицо; и дальше ему почудилось, что от головы его стелются

назад светлые ленты лучей, отвеваются назад и веют перья блестящего шлема, - будто

стоит он на колеснице, крепко зажав в окаменевшей руке стальные вожжи, и уносят его

ввысь огненные небесные кони. И дальше показалось ему, что он вовсе и не человек, а

сгусток яростного огня, несущийся в пространстве: отлетают назад искры и пламя, и

светится по небу горящий след звезды, вуаль голубая. Так долго летел он вверх - странная

человеческая звезда, от земли уносящаяся в небо.

В это время он поднялся уже высоко, пропадал из глаз, и долго надо было скитаться

взорами по небесному океану, слепнуть от солнечных лучей, искать и разыскивать среди

огромных редких облаков, чтобы найти и увидеть высоко летящего. И как ни редки были

крупные округлогрудые, постепенно уходящие облака, снизу казалось, что от них на небе

тесно; и мнилось минутами, что летящий скользит и ищет прохода между облаками, как

ищет между островами прохода мореплаватель: никто не знал внизу, как там просторно,

как широки арчатые ворота и безбрежны голубые проливы, как царственно великолепен,

широк и свободен небесный архипелаг. Но таяли облака, уходили по склону, синими

сфинксами на подвёрнутых лапах сторожили горизонт; и видимо даже для глаз,

смотрящих исподнизу, креп, густел и разливался беспредельно великий небесный

простор, пустынный океан.

Юрий Михайлович открыл глаза и взглянул вниз, на землю. И подумал, поднимая

глаза от дымящейся земли:

«Вот и сбылся мой счастливый сон, вот уже я и в святом жилище моём, хожу среди

моих высоких зал, и нет со мною никого, только свет один. Но что же милое я вижу? Я

один ведь. Но что же такое милое я чувствую? Такое милое, такое, такое. Счастье моё, моя

душа, моё счастье. Я люблю тебя ужасноª.

И снова с ужасающей силой, трижды с силой, с болью открытой крови и текущих

слёз почувствовалось волнующее счастье, трепет блаженнейших предчувствий,

блаженство рокового. Далеко, совсем далеко, как последний звук спетой песни для

уходящего, неясное слово земной любви, вспомнилось милое лицо, профиль чёрных

ресниц, матово-розовая щека, томящаяся неслышным криком нежности; вспомнилось, как

спала она тихо возле, как дышала тихо - совсем возле; и как будто нашлось объяснение

восторгу и любви. «Милая, - подумал он нежно и дрогнул сердцем, - милая, я люблю тебя

ужасно!ª Так подумал он и в следующее мгновение забыл - совсем и навсегда забыл,

забыл о любимой. Иному предалось его сердце и в суровой нежности своей на иную

встало стражу.

Что думал он в эти последние свои минуты, когда, снова закрыв глаза, он летел

безбрежно, не чувствуя и не зная ни единого знака, который означал бы преграду? Чем

был в сознании своём? Человеческой звездою, вероятно; странной человеческой звездою,

стремящейся от земли, сеющей искры и свет на своём огненном и страшном пути; вот чем

был он и его мысли в эти последние минуты.

Колыхалась машина в высоте, как ладья на волнах воздушного моря; на крутых

поворотах она кренилась дико, умножая бешеную скорость падением, оглушала себя

рокотом и звоном винта, взвизгами и всплесками рассекаемого воздуха, разошлись

облака, оголив холодеющую лазурь, и солнце одиноко царило. Одиноко царило солнце, и

был между ним и землёю только один предмет и один человек; и озаряло оно, не грея, то

светлые тонкие крылья, то смуглое побледневшее лицо; играло искрами на металле. И в

одну из этих минут, когда солнце близко и огненно блеснуло ему в глаза, всего его, до

самого сердца, наливши легким подымающим светом, - Юрий Михайлович громко и

странно выговорил:

- Нет!

Слов его не слышно было бы другому за шумом машины, но он слыхал себя; и

громко он сказал то, что еще в снах ночных волнующих, в тяжёлом видении сонного

денщика, колющего лучину, в образе милых лиц и милых глаз опозналось взволнованной

душою, как необыкновенное счастье. Он сказал:

- Нет! На землю я больше не вернусь.

Он сказал эти странные слова, обрекавшие его на смерть, и спокойно замолчал: и

здесь он сохранил любовь к молчанию, свой дар приятный. И спокойно продолжал свой

бешеный бег в пространстве. Если бы он мог, он увеличил бы быстроту и увеличивал бы

её безгранично; но этого не допускала машина, и он стал делать другое, по виду безумное;

и так его и поняли с земли. Он стал резать пространство кривыми линиями, ломаными и

причудливыми, неожиданными и прекрасными, как полёт ночной птицы, опьянённой

лунным сиянием: вверх и вниз, назад и вперед, круто вбок - до ужаса влево и вниз.

Задыхаясь от восторга, стиснув белые зубы, чтобы как-нибудь нечаянно не закричать, не

петь глупостей, он широкими размахами пронизывал воздух, хотел убедиться, что не таит

в себе невидимых и коварных преград светлое пространство: нет, режется мягко и всюду,

не таит в себе преград, есть единая светлая бесконечность. Раз чуть не упал, - было одно

такое мгновение! - но выправился и понесся куда-то вглубь.

Но даже и в игре неприятным казалось терять высоту; и решительно взмыл он вверх,

перестал кружиться, громосвистящей ракетой понесся прямо ввысь, к своей высокой

последней цели. Он уже давно забыл про себя, кто он и как попал он в воздух, а теперь

он снова стал звездою, сгустком яростного огня, несущимся в пространстве, отвевающим

назад искры и голубое пламя. Вдруг ему чудилось, что волосы его горят огненными

прядями, волнуясь стекают вниз к земле; и вдруг понял он, что это есть прямая дорога из

одной бесконечности в другую, увидел ясно, что так и влетит он, стремящийся из этой

вечности в другую, где широко открытыми стоят и ждут его высокие двери его святого

тайного жилища. «И как же я могу вернуться на землю? - пела его душа в блаженном

забытьи. - Я вижу милое, такое милое, такое. Счастье моё, моя душа, моё счастье. Я

люблю тебя ужасно.

Я был маленький мальчик, и мне хотелось перелететь через крышу: совсем

невысокая, смешная, ужасно низкая зелёная крыша, прогнившая. Это моя радость поёт о

том, что я был маленький мальчик и мама звала меня Юрой, Юрочкой. Были у меня отец

и мама, и оба умерли; потом много было ещё чего-то прекрасного, как печаль: кого-то

я люблю ужасно. Это печаль поёт во мне: кого-то я люблю ужасно. Милое дитя моё,

дорогой мой мальчик, душа моя. Я буду подниматься всё выше. Тело моё отлетит от меня

и упадёт, а я пойду выше, дорогой мой мальчик, любимое дитя моё, - я пойду выше. Я иду

выше. Я иду. Волнуется моя душа, стремится из тела, стремится к горнему и дальнему

полету, - я иду выше и без конца. Волнуется моя душа, - о дорогой мой мальчик, о дитя

моё любимое, волнуется, волнуется моя душа!ª

По лицу его текли слёзы, он не знал о них. Нежно белели зубы среди полуоткрытых

уст, и глаза, расширенные Зрением вечности, неотступно смотрели ввысь, туда, где за

синими аркадами неба сияла даль - воистину безбрежная. Слёзы текли по его лицу.

- О, какое волнение, - какое!

На землю он больше не вернулся. То, что, крутясь, низверглось с высоты и тяжестью

раздробленных костей и мяса вдавилось в землю, уже не было ни он, ни человек, никто.

Всероссийская олимпиада школьников по литературе -2013

Задания заключительного этапа

9 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

А.С. Пушкин

В альбом Илличевскому

Мой друг! не славный я поэт,

Хоть христианин православный.

Душа бессмертна, слова нет,

Моим стихам удел неравный —

И песни музы своенравной,

Забавы резвых, юных лет,

Погибнут смертию забавной,

И нас не тронет здешний свет!

Ах! ведает мой добрый гений,

Что предпочел бы я скорей

Бессмертию души моей

Бессмертие своих творений.

Не властны мы в судьбе своей,

По крайней мере, нет сомненья,

Сей плод небрежный вдохновенья,

Без подписи, в твоих руках

На скромных дружества листках

Уйдет от общего забвенья...

Но пусть напрасен будет труд,

Твоею дружбой оживленный —

Мои стихи пускай умрут —

Глас сердца, чувства неизменны

Наверно их переживут!

1817

А.А. Дельвиг

К друзьям

Я редко пел, но весело, друзья!

Моя душа свободно разливалась.

О Царский сад, тебя ль забуду я?

Всероссийская олимпиада школьников по литературе - 2013

Задания заключительного этапа

10 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

Ф.И. Тютчев

***

Как сладко дремлет сад тёмно-зелёный,

Объятый негой ночи голубой!

Сквозь яблони, цветами убелённой,

Как сладко светит месяц золотой!

Таинственно, как в первый день созданья,

В бездонном небе звёздный сонм горит,

Музыки дальной слышны восклицанья,

Соседний ключ слышнее говорит...

На мир дневной спустилася завеса,

Изнемогло движенье, труд уснул...

Над спящим градом, как в вершинах леса,

Проснулся чудный еженощный гул...

Откуда он, сей гул непостижимый?..

Иль смертных дум, освобожденных сном,

Мир бестелесный, слышный, но незримый,

Теперь роится в хаосе ночном?..

<1835>

Б.Л. Пастернак

***

Как бронзовой золой жаровень,

Жуками сыплет сонный сад.

Со мной, с моей свечою вровень

Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,

Я в эту ночь перехожу,

Где тополь обветшало-серый

Завесил лунную межу.

Всероссийская олимпиада школьников по литературе -2013

Задания заключительного этапа

11 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

А.А. Блок

* * *

Мы встречались с тобой на закате.

Ты веслом рассекала залив.

Я любил твоё белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.

Впереди — на песчаной косе

Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе.

Приближений, сближений, сгораний —

Не приемлет лазурная тишь...

Мы встречались в вечернем тумане,

Где у берега рябь и камыш.

Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Всё померкло, прошло, отошло...

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло.

13 мая 1902

В.Н. Соколов

Венок

Вот мы с тобой и развенчаны.

Время писать о любви...

Русая девочка, женщина,

Плакали те соловьи.

Пахнет водою на острове

Возле одной из церквей.

Там не признал этой росстани

Юный один соловей.

Слушаю в зарослях, зарослях,

Не позабыв ничего,

Как удивительно в паузах

Воздух поёт за него.

Как он ликует божественно

Там, где у розовых верб

Тень твоя, милая женщина,

Нежно идет на ущерб.

Истина не наказуема.

Ты указала межу.

Я ни о чём не скажу ему,

Я ни о чём не скажу.

Видишь, за облак барашковый,

Тая, заплыл наконец

Твой васильковый, ромашковый

Неповторимый венец.

1966

Ю.П. Кузнецов

***

Звякнет лодка оборванной цепью,

Вспыхнет яблоко в тихом саду,

Вздрогнет сон мой, как старая цапля

В нелюдимо застывшем пруду.

Сколько можно молчать! Может, хватит?

Я хотел бы туда повернуть,

Где стоит твоё белое платье,

Как вода по высокую грудь.

Я хвачусь среди замершей ночи

Старой дружбы, сознанья и сил,

И любви, раздувающей ноздри,

У которой бессмертья просил.

С ненавидящей, тяжкой любовью

Я гляжу, обернувшись назад.

Всероссийская олимпиада школьников по литературе -2013

Задания заключительного этапа

9 класс

3 тур

Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение).

Максимально возможный балл - 5

А.

В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор « сидел во втором

ряду кресел и глядел в бинокль на «Корневильские колокола». Он глядел и

чувствовал себя на верху блаженства. Но вдруг... В рассказах часто встречается

это «но вдруг». Авторы правы: жизнь так полна внезапностей!

Б.

Или вон тот ещё, который для затей

На крепостной балет согнал на многих фурах

От матерей, отцов отторженных детей?!

Сам погружен умом в Зефирах и в Амурах,

Заставил всю Москву дивиться их красе!

Но должников не согласил к отсрочке:

Амуры и Зефиры все

Распроданы поодиночке!!!

В.

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла - все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьёт, то разовьёт

И быстрой ножкой ножку бьёт.

Г.

- Что ж, едем в театр, Володя?

- Нет, мне некогда, - отвечал Володя, краснея.

- Ну, вот ещё! - поедем пожалуйста!

- Да у меня и билета нет.

-Билетов сколько хочешь у входа.

- Погоди, я сейчас приду, - уклончиво отвечал Володя и, подёргивая плечом,

вышел из комнаты.

Я знал, что Володе очень хотелось ехать в театр, куда его звал Дубков; что

он отказывался потому только, что у него не было денег и что он вышел за тем,

чтобы у дворецкого достать взаймы пять рублей до будущего жалованья.

Д.

Ну, а раз она мне и говорит:

— Что вы,— говорит,— меня всё по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы

бы,— говорит,— как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.

— Можно,— говорю.

И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я

получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.

На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой — внизу сидеть, а

который Васькин — аж на самой галерке.

Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я — на Васькин.

Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то её

вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошёл. Гляжу — антракт.

Соотнесите фамилии русских писателей и род их деятельности, не

связанной с литературным творчеством.

Максимально возможный балл - 5

И.А. Крылов

губернатор

А.С. Грибоедов

библиотекарь

Г.Р. Державин

цензор

В.А. Жуковский

педагог

П.А. Вяземский

дипломат

Из предложенного списка отметьте (подчеркните) названия пяти

стихотворных комедий XVIII-XIX вв.

Максимально возможный балл - 5

А.С. Грибоедов «Горе от ума»

А.С. Пушкин «Борис Годунов»

А.В. Сухово-Кобылин «Свадьба Кречинского»

А.А. Шаховской «Урок кокеткам, или Липецкие воды»

А.Н. Островский «На всякого мудреца довольно простоты»

В.В. Маяковский «Баня»

М.Н. Загоскин «Урок холостым, или Наследники»

Д.И. Фонвизин «Бригадир»

В.В. Капнист «Ябеда»

Я.Б. Княжнин «Хвастун»

4. Дайте историко-литературный

комментарий

следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 10

Д.П. Ознобишин

Николай Карамзин

Он здесь! Он вечно ваш! Изображенье Клии

Отныне передаст в позднейши времена

И дар Царя, и дань признательной России

К трудам Карамзина.

Как древле Геродот средь шумных игр Эллады

Рассказом сладостным народы увлекал,

И юный Фукидид, вперив на старца взгляды,

Рыдал и трепетал;

Так русский юноша, теперь идущий мимо,

Взглянув на этот лик, сияющий в меди,

Любовь к Отечеству, сей огнь неугасимый,

Восчувствует в груди.

В ней вдруг пробудится неведомая сила

Высоких подвигов, чем втайне мысль кипит,

И, как птенец орла, свои расширив крыла,

Он к солнцу возлетит!

А ты, на чьих брегах замолкнул звук булата,

Два царства падшие омывшая волной,

Ты, мирно льющая обилие и злато,

Ликуй: он пестун твой!

Да, Волга, он твой сын! Когда иноплеменный

Нас спросит: «Это кто?» Мы гордо скажем: «Тот,

Кому приветливо внимал благословенный

Средь царственных забот!

Кто время Грозного, бесстрашный и свободный,

Деянья темные потомству передал;

Впервые нам раскрыл язык простонародный;

Русь — миру указал!

Кто щедро взысканный, мечтал и дней в закате

О славе Родины, когда язык немел!

Всероссийская олимпиада школьников по литературе -2013

Задания заключительного этапа

10 класс

3 тур

Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение).

Максимально возможный балл - 5

А.

Позднею осенью в городе был спектакль с благотворительной целью. Вхожу я в

губернаторскую ложу (меня пригласили туда в антракте), смотрю — рядом с

губернаторшей Анна Алексеевна, и опять то же самое неотразимое, бьющее

впечатление красоты и милых, ласковых глаз, и опять то же чувство близости.

Б.

— Я демона изображал.

— Чем же это особенно трудно?

— Как же-с: в двух переменах танцевать надо и кувыркаться, а кувыркнуться

страсть неспособно, потому что весь обшит лохматой шкурой седого козла вверх

шерстью; и хвост долгий на проволоке, но он постоянно промеж ног путается, а

рога на голове за что попало цепляются, а годы уже стали не прежние, не молодые,

и лёгкости нет; а потом ещё во всё продолжение представления расписано меня

бить. Ужасно как это докучает. Палки эдакие, положим, пустые, из холстины

сделаны, а в средине хлопья, но, однако, скучно ужасно это терпеть, что все по тебе

хлоп да хлоп, а иные к тому ещё с холоду или для смеху изловчаются и бьют

довольно больно.

В.

Театр был полон. И тут, как вообще во всех губернских театрах, был туман повыше

люстры, шумно беспокоилась галерка; в первом ряду перед началом представления

стояли местные франты, заложив руки назад; и тут, в губернаторской ложе, на

первом месте сидела губернаторская дочь в боа, а сам губернатор скромно прятался

за портьерой, и видны были только его руки; качался занавес, оркестр долго

настраивался.

Г.

Комедианты? Нет, мы артисты, благородные артисты, а комедианты — вы. Мы

коли любим, так уж любим; коли не любим, так ссоримся или дерёмся; коли

помогаем, так уж последним трудовым грошом. А вы? Вы всю жизнь толкуете о

благе общества, о любви к человечеству. А что вы сделали? Кого накормили? Кого

утешили? Вы тешите только самих себя, самих себя забавляете. Вы комедианты,

шуты, а не мы.

Д.

На сцене были ровные доски посредине, с боков стояли крашеные картины,

изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине

сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в

шёлковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был

приклеен сзади зелёный картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою

песню, девица в белом подошла к будочке суфлёра, и к ней подошел мужчина в

шёлковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал

петь и разводить руками.

Соотнесите фамилии русских писателей и род их деятельности, не

связанной с литературным творчеством.

Максимально возможный балл - 5

М.Е. Салтыков-Щедрин

егермейстер императорского Двора

Ф.И. Тютчев

вице-губернатор

Ф.М. Достоевский

дипломат

А.К. Толстой

педагог

Л.Н. Толстой

военный инженер

Из предложенного списка отметьте (подчеркните) названия пяти

исторических романов, написанных в XIX веке.

Максимально возможный балл - 5

В.Я. Шишков «Емельян Пугачевª

А.К. Толстой «Князь Серебряныйª

А.Н. Толстой «Петр Первыйª

А.С. Пушкин «Полтаваª

И.И. Лажечников «Ледяной домª

Н.А. Полевой «Клятва при гробе Господнемª

Р.М. Зотов «Два брата, или Москва в 1812 годуª

Д.М. Балашов «Симеон Гордыйª

В.Г. Ян «Нашествие монголовª

Г.П. Данилевский «Княжна Таракановаª

4. Дайте историко-литературный комментарий следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 10

А.С. Пушкин

Кинжал

Лемносский бог тебя сковал

Для рук бессмертной Немезиды,

Свободы тайный страж, карающий кинжал,

Последний судия позора и обиды.

Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона,

Свершитель ты проклятий и надежд,

Ты кроешься под сенью трона,

Под блеском праздничных одежд.

Как адский луч, как молния богов,

Немое лезвие злодею в очи блещет,

И, озираясь, он трепещет,

Среди своих пиров.

Везде его найдет удар нежданный твой:

На суше, на морях, во храме, под шатрами,

За потаёнными замками,

На ложе сна, в семье родной.

Шумит под Кесарем заветный Рубикон,

Державный Рим упал, главой поник закон;

Но Брут восстал вольнолюбивый:

Ты Кесаря сразил — и, мёртв, объемлет он

Помпея мрамор горделивый.

Исчадье мятежей подъемлет злобный крик:

Презренный, мрачный и кровавый,

Над трупом вольности безглавой

Палач уродливый возник.

Апостол гибели, усталому Аиду

Перстом он жертвы назначал,

Но вышний суд ему послал

Тебя и деву Эвмениду.

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе —

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

1821

Всероссийская олимпиада школьников по литературе - 2013

Задания заключительного этапа

11 класс

3 тур

1. Определите, из каких произведений взяты следующие отрывки

(необходимо назвать автора и произведение).

Максимально возможный балл - 5

А.

На «капустнике» она много курила и всё прихлебывала шампанское, пристально

смотрела на актёров, с бойкими выкриками и припевами изображавших нечто будто

бы парижское, на большого Станиславского с белыми волосами и чёрными бровями

и плотного Москвина в пенсне на корытообразном лице,

- оба с нарочитой

серьёзностью и старательностью, падая назад, выделывали под хохот публики

отчаянный канкан. К нам подошел с бокалом в руке, бледный от хмеля, с крупным

потом на лбу, на который свисал клок его белорусских волос, Качалов, поднял бокал

и, с деланной мрачной жадностью глядя на неё, сказал своим низким актёрским

голосом:

- Царь-девица, Шамаханская царица, твоё здоровье!

Б.

Маленький человек в дырявом жёлтом котелке и с грушевидным малиновым носом,

в клетчатых брюках и лакированных ботинках выехал на сцену « на обыкновенном

двухколёсном велосипеде. Под звуки фокстрота он сделал круг, а затем испустил

победный вопль, от чего велосипед поднялся на дыбы. Проехавшись на одном

заднем колесе, человечек перевернулся вверх ногами, ухитрился на ходу отвинтить

переднее колесо и пустить его за кулисы, а затем продолжал путь на одном колесе,

вертя педали руками.

В.

Образование - чепуха, главное - талант. Я знал артиста... он читал роли по складам,

но мог играть героев так, что... театр трещал и шатался от восторга публики...

Г.

Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста!

Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для

демонстрации... Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть.

Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки,

воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

Д.

Как многие глухие, он был страстным любителем оперы, и иногда, во время какого-

нибудь томного дуэта, вдруг на весь театр раздавался его решительный бас: «А ведь

чисто взял до, чёрт возьми! Точно орех разгрыз». По театру проносился сдержанный

смех, но генерал даже и не подозревал этого: по своей наивности он думал, что

шепотом обменялся со своим соседом свежим впечатлением.

2. Соотнесите фамилии русских писателей и род их деятельности, не

связанной с литературным творчеством.

Максимально возможный балл - 5

М.А. Булгаков

инженер

Е.И. Замятин

офицер военной разведки

А.П. Платонов

врач

А.И. Куприн

цирковой борец

Н.С. Гумилев

мелиоратор

3. Из предложенного списка отметьте (подчеркните) названия пяти

автобиографических произведений, написанных в эмиграции.

Максимально возможный балл - 5

В.В. Набоков «Другие берега»

И.С. Шмелев «Лето Господне»

Е.И. Замятин «Пещера»

А.И. Куприн «Юнкера»

С.Т. Аксаков «Семейная хроника»

И.А. Бунин «Жизнь Арсеньева»

Б.Л. Пастернак «Охранная грамота»

Н.Г. Гарин-Михайловский «Детство Темы»

М. Горький «Детство»

М.М. Пришвин «Кащеева цепь»

4. Дайте историко-литературный комментарий следующему

стихотворению.

Максимально возможный балл - 10

В.Я. Брюсов

Советская Москва

Все ж, наклонясь над пропастью,

В века заглянув, ты, учитель,

Не замрешь ли с возвышенной робостью,

И сердце не полней застучит ли?

Столетья слепят Фермопилами,

Зеркалами жгут Архимеда,

Восстают, хохоча, над стропилами

Notre-Dame безымянной химерой;

То чернеют ужасом Дантовым,

То Ариэлевой дрожат паутиной,

То стоят столбом адамантовым,

Где в огне Революции - гильотина.

Но глаза отврати: не заметить ли

Тебе - тот же блеск, здесь и ныне?

Века свой бег не замедлили,

Над светами светы иные.

Если люди в бессменном плаваньи,

Им нужен маяк на мачте!

Москва вторично в пламени, -

Свет от англичан до команчей!

13 ноября 1921

Напишите литературоведческую

статью

для

справочного

интернет-ресурса

(например, Википедии).

Помимо текста,

предложите варианты необходимого визуального сопровождения.

Максимально возможный балл - 10

Аллюзия и реминисценция

Представьте возможный диалог двух литературных героев из

разных произведений. Предварительно выберите конкретную

проблему, которую могли бы обсуждать данные персонажи.

Максимально возможный балл - 15

Платон Каратаев (Л.Н. Толстой «Война и мир») и Лука (М. Горький

«На дне»)

Задания для регионального этапа Всероссийской олимпиады

школьников по литературе (2011-2012 учебный год)

Региону предоставляется выбор из двух вариантов для каждого класса

9 класс

Вариант 1

Комплексный анализ прозаического произведения

А.М. Ремизов

Николина сумка

Шел солдат с войны домой. Дошел до часовни, вспомнил - завещана у

него была Николе свечка, поставил свечку, и денег у него уж ни копейки.

Идет перелеском, есть захотелось сильно, а жилья близ нету. И так ему

горько: изойдет он голодом, не дойти и до дому на свою землю.

И вдруг едет конь вороной, на коне детина, ест пирог с яйцами и

говядиной - пирог теплый, только парок идет. Поровнялись.

- Дай пирожка закусить! - просит солдат.

- Давай три копейки, половину отломлю.

- Денег у меня нету, а солдату не грех и так дать.

А тот дернул лошадь и поехал, сам подъедает пирог вкусно.

И пошел солдат ни с чем, где грибок сломает, где корочку сдерет, сочку

поскоблит руками. Так и шел и вышел на дорогу, а от сырья все нутро

переворачивает.

«Экий бессовестный, не дал мне пирога!» - пенял солдат.

И так ему горько, вот упадет, не дойти и до дому на свою землю.

И видит, из-за кривуля идет старичок. Поровнялись. Поклонился солдат

старику, а старик солдату. И разошлись.

Доходит солдат до кривуля, лежит сумочка. Поднял сумку:

«Видно, старичок потерял!» - да с сумкой назад.

- Сумку потерял! - кричит, - сумку потерял!

А уж старичка не видно нигде.

Ну, не бросать же добро, и взял себе солдат сумку.

Идет солдат дорогою, в нутре сверлит, есть хочется.

«Что-то в сумке, дай посмотрю, не хлеб ли?»

Развязал сумку - хлеба два куска лежат. Вынул хлеб, позаправился.

«Кваску бы испить!»

Пошарил в сумке - бутылка. Вынул бутылку - квас. Вот так сумка!

Попил кваску всласть и весело пошел: теперь-то дойдет на свою землю.

Доходит солдат до усадьбы. Поставлен новый дом - большое здание, а

рамы все переломаны, на крыше воронье.

«Какое здание, и пустует!» - загляделся солдат и в толк не возьмет.

Постоял и пошел. Навстречу староста.

- Чей это дом, дедушка?

- Нашего барина дом.

- Что же в нем не живут?

- А работали мастера с барином, сам барин старался, и невесть с чего

полон дом насажали чертей, оттого и не живут.

- А что бы их оттуда проводить, из дома?

- Возьмешься, барин спасибо скажет.

- Попробую. И не такое гоняли!

Староста побежал к барину.

- Берется солдат вывести чертей из дому.

- Слава Богу, коли берется! Возьми его к себе и, что ему нужно, то и

дай.

Вернулся староста от барина и повел к себе солдата.

Сели обедать. И до самого вечера все сидели, рассказывал староста о

доме да о чертях домашних.

Надо солдату идти в дом чертей выгонять. А староста и проводить

отказывается.

- У нас, - говорит, - о эту пору не то что к дому, а и около никто не

ходит. Игнашка, внучонок, взялся воронье спугнуть: подставил лестницу, а

они его оттуда как шуркнут, что душа вон. Игнашка и до сей поры у чертей

там.

Ну, что поделаешь! Наказал солдат старосте, чтобы как можно горячее

кузнецы грели горна, а сам взял солому, ключи и для случая топор, зажег

фонарик и пошел один.

И в дому том отпер дверь и поднялся по лестнице.

III

Ходит солдат по комнатам и все поахивает:

- Проклятая сила, какое здание завладела!

Вошел в самую заднюю комнату, затворил за собою плотно двери,

разостлал солому, окрестился, сумочку под голову, лег и задремал.

И слышит, по дому пошел шум, стон.

Вот какой-то подбежал к дверям, кричит:

«Ребята, - кричит, - это кто-то есть».

И набежало много, скребутся.

«Ой, - запищал один, - солдатишко!»

«Не солдатишко, а солдат, Иван Силантьевич Тарасов, - прикрикнул

солдат, - воевал за Россию, слышите, черти! Убирайтесь вон, пока целы!»

Отвалились от двери, и в доме все затихло.

И снится солдату, как бы держит он бутылку и наливает стакан вина и

только сказать «Господи благослови» и пить, хвать, а вместо стакана топор у

него в руках. И идет, в котором полку он служил, генерал и с ним мать и отец

его, старики.

«Ты, Тарасов, что ж это сбежал?»

Мать и отец просят:

«Ступай, Ванюшка, послужи!»

«Нет, ему не жаль вас, - говорит генерал, - эй, вздуйте их хорошенько!»

И откуда ни взялись три кривых бесенка и ну ломать и рвать стариков.

Заплакали старые и опять просят:

«Вернись!»

«Да у меня руки нет и грудь прострелена!» - отвечает солдат и глазам не

верит: рука на месте и дышать легко.

А те рассмеялись и побежали прочь.

Солдат раскрыл глаза: своды у дома раздвинулись, и, как паук,

спускается на него тот самый детина, что пирога ему не дал, спускается

пауком, путает, и уж дышать стало трудно. И пало в ум солдату, сгреб он

сумку, да паука и толкнул.

Паук обернулся кошкой. Он ее за хвост да в сумку. И с сумкой бежать.

Прибежал солдат в кузницу, положил сумку на наковальню. А в горне

до того горит, что страсть. Да как лопнул, кувалда вылетела. Схватил

другую.

- Аминь, говорит, и давай шлеять: что кокнет, то аминь.

Исколотил всего черта, вышел из кузницы, вытряхнул из сумки пепелок

один только.

- Ну а теперь можешь идти, кузнец, спать, и я пойду.

И вернулся в дом в самую заднюю комнату и на те же три обмолотка лег

и спал до утра, ничего не слышал.

Наутро пришел солдат к старосте.

- Ступай-ка, дедушка, смотри-ка, в доме все изломано.

- Мы это знаем уж.

Скажи барину, что чертей я выгнал.

Обрадовался барин и сейчас же с солдатом в дом, прошли по всем

комнатам, нашли костье Игнашкино, а чертей и в помине нет - все ушли.

На радостях не хочет барин отпускать солдата.

- Сколько хочешь бери, оставайся!

А солдату домой хочется, к старикам, на родную землю.

Дал ему барин денег, запряг тройку, и поехал солдат домой на тройке. И

там живет хорошо, слава Богу.

1915

Вариант 2

Анализ поэтического произведения

И.С. Аксаков

***

Усталых сил я долго не жалел;

Не упрекнут бездействием позорным

Мою тоску; как труженик, умел

Работать я с усердием упорным.

Моей душе те годы не легки;

Скупым трудом не брезгал я лукаво,

И, мнится мне, досуга и тоски

Купил себе я дорогое право!..

В былые дни поэта чаровал

Блаженства сон, эдем в неясной дали...

Почуяв ложь, безумец тосковал,

И были нам смешны его печали!

Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год) - часть 25