РИТМИКА ДОЛЬНИКА, ТАКТОВИКА, ЧИСТО РИФМОВАННОГО СТИХА
Ломая традиционную поэзию, символисты уже в 90-е годы опробовали разные
направления пути: с одной стороны, они экспериментировали в классических
размерах, с другой — вспоминали забытое или периферийное в предыдущей
поэзии (чаще всего это были строфические формы, вроде сонетов гр.
Бутурлина), с третьей — старались изобрести нечто новое. Но за пределами
классического стиха для них лежала почти неизведанная земля, и потому
набеги в нее носили довольно случайный характер, пока за разработку
первого месторождения — дольника, когда-то опробованного в переводах
Фета и других авторов,— не взялся Блок. Оглушительный успех его первой
книги, где дольник сразу приобрел права гражданства (из стихов,
написанных в 1902 и 1903 г., по данным П.А. Руднева50, неклассические
размеры, то есть преимущественно дольник, занимают 21% всех строк),
сделал возможным существование этого размера как равноправного со всеми
прочими. Блок показал, что за пределами силлабо-тоники находится не
хаос, а такой же космос, как и в традиционных границах.
Его открытие быстро стало универсальным. Для Ахматовой, Гумилева,
Есенина, Цветаевой, Багрицкого и других дольник стал столь же
стремительно канонизироваться, как ранее силлабо-тоника. Появились
излюбленные формы дольника, легко различимые на слух, им стали писаться
не
только мелкие стихотворения, но и большие поэмы («Поэма начала»
Гумилева, «У самого моря» и «Поэма без героя» Ахматовой, «Люблю» и «Про
это» Маяковского, «февраль» и «Последняя ночь» Багрицкого — вплоть до
«Строгой любви» Я.Смелякова).
И уже у первого поколения, привыкшего к дольнику как к стиху не только
что изобретенному, а полученному от предшественников, появлялась время
от времени необходимость от автоматизировавшегося дольника перейти к
какой-то другой форме:
Словно ветер страны счастливой,
Носятся жалобы влюбленных,
Как колосья созревшей нивы,
Клонятся головы непреклонных.
Запевает араб в пустыне:
«Душу мне вырвали из тела».
Стонет грек над пучиной синей:
«Чайкою в сердце ты мне влетела».
(Гумилев)
Хочет встать, не может... кремень зубчатый,
Зубчатый кремень, как гортанный крик,
Под бархатной лапой, грозно подъятой,
В его крылатое сердце проник.
Рухнул грудью, путая аксельбанты,
Уже ни пить, ни смотреть нельзя,
Засуетились официанты,
Пьяного гостя унося.
(Гумилев)
Первый случай достаточно определен: это трехударный
тактовик, где основу странного звучания создает начало стиха не
единообразное, а противоположное в четных и нечетных стихах (дальше это
несколько усложнится): первое ударение падает то на третий, то на первый
слог.
Во втором же стихотворении четырехударный тактовик осложняется
дополнительными ударениями (первая из приведенных строк) и вкраплениями
трехударного (седьмая и восьмая строки). Но первая и последняя строфы
стихотво-
рения «У цыган» дают точный образ четырехударного
так-товика. Приведем последнюю строфу:
Что ж, господа, половина шестого?
Счет, Асмодей, нам приготовь!
Девушка, смеясь, с полосы кремневой
Узким язычком слизывает кровь.
От этого тактовика пролегал прямой путь к еще более
расшатанным ритмам и, прежде всего, к чисто рифмованному стиху. До этой
границы дошел Маяковский в своих ранних (и, вероятно, лучших)
произведениях. Однако в послереволюционных (а особенно после 1925 года)
его произведениях, как справедливо пишет М.Л. Гаспаров, «свободно
соседствуют строфы, написанные классическим хореем, вольным хореем,
дольником, акцентным стихом. Даже если отсеять заранее ямбы и хореи, то
перед нами окажется трудно дифференцируемая масса дольников с
вкраплениями акцентного стиха и акцентного стиха с вкраплениями
дольника»51. Таким образом, даже для самого последовательного
экспериментатора в области ритмики стих, урегулированный лишь
присутствием рифмы (при том, что она для Маяковского была фактически
обязательным элементом поэзии), оказался чрезмерно радикальным и был
сведен от главного к «одному из». Если все поэмы дореволюционного
Маяковского, а также первая редакция «Мисте-рии-буфф», «150 000 000»,
«Пятый интернационал» написаны этим стихом, то в большинстве его поэм,
начиная с поэмы «Владимир Ильич Ленин», лишь небольшие отрывки могут
быть отнесены к чисто рифмованному (или, как его называет Гаспаров,
акцентному) стиху.