Найдите в пушкинском «Борисе Годунове» те случаи, когда мы не слышим
явных рифм. А почему во многих монологах шекспировских трагедий,
написанных нерифмованным пятистопным ямбом, для нас ощутима рифма,
завершающая монолог:
Мне «кажется» неведомы. Ни этот
Суровый плащ, ни платья чернота,
Ни хриплая прерывистость дыханья,
Ни даже слез податливый поток,
И впалость черт, и все подразделенья
Тоски не в силах выразить меня.
Вот способы казаться, ибо это
Лишь действия, и их легко сыграть,
Моя же скорбь чуждается прикрас
И их не выставляет напоказ.
(«Гамлет» в пер. Б.Пастернака)
Понятие функции в случае с рифмой помогает понять
не только классические ее образцы, но и другие, непривычные виды: не
только обычную для классического стиха конечную рифму, но и рифму
начальную, открывающую стих, изобретением которой так хвастались
футуристы или же современную «корневую» (или, по-другому, «основную»)
рифму, где совпадение послеударных звуков сведено до минимума, зато
высока степень упорядоченности звуков предударных.
Из наших самых предварительных суждений уже становится ясным, что рифма
— явление сложное и отнюдь не сводимое к определениям как школьным57,
так и многим сугубо научным58. Одни и те же слова могут быть
рифмующимися, а могут и не быть. Обусловлено это как функциями слов
внутри стиха, так и исторической изменчивостью: для читателя пушкинского
времени вполне уместная у Бориса Поплавского рифма «охлажденья —
младенец» ни в коем случае не могла бы быть употреблена в стихах
профессионального поэта, а попадись она в стихах безвестного графомана,
над нею потешались бы все грамотные читатели. Но существуют все же
некоторые закономерности, о которых можно говорить без особого риска.