Г      л       а       в       а         IX

 

ЭТИОЛОГИЯ И ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ  МОДЕЛИ БОЛЕЗНЕЙ

 

            Мысль о получении экспериментальных моделей  тех или иных процессов и болезней зародилась давно: уже Галлер (Haller, 1708—1777) для этих целей применял огромные количества животных. В. К. Высокович и Кох (Koch) широко пользовались экспериментальным методом в инфекционной патоло­гии, где впоследствии этот метод получил особенно большое распространение. Воспроизведение прочих бо­лезней человека в эксперименте в основном приходится на XX век и количество соответствующих материалов просто неисчислимо ¹.

            Модельные опыты, будучи нацеленными на воспро­изведение болезней человека у животных, преследуют несколько задач: воссоздать клинико-анатомически ком­плекс симптомов, характеризующих данную болезнь, этиологически обосновать эту болезнь, раскрыть ее па­тогенез и возможности лечения.

            Уже ранние опыты по воспроизведению у животных инфекционных заболеваний путем введения им соответ­ствующих возбудителей показали, насколько трудно создать такие условия опыта, которые бы без осечки позволяли создать модель-копию.

Это показала и знаменитая коховская триада, в ос­нову  которой  легло    ошибочное    представление,    что микроб есть причина болезни, что эта причина и ее действие должны

_____________________________

¹ Д. С. С а р к и с о в  и П. И. Ремезов. Воспроизведение бо­лезней человека в эксперименте. М., I960 (к сожалению, книга но­сит чисто фактологический характер и не содержит каких-либо принципиальных  положений, освещающих положительные и отри­цательные стороны, методологии экспериментальных исследований).

_____________________________

 

быть общими для разных видов жи­вотных, что причина (возбудитель) не может встре­чаться ни при каких других болезнях, ни у здоровых. На основе той же ошибки выросло утверждение «за­кона специфичности», согласно которому каждый микроб представляет собой определенный вид, и переход одного вида в другой не возможен. Выросла идея мономор­физма [Кон (Cohn)], вполне отвечавшая упрощенным этиологическим представлениям, требовавшим неизмен­ности и постоянств биологических свойств микробов- возбудителей. Эти представления находились в отрыве от эволюционных идей того же времени, т. е. от при­знания закона изменчивости микроорганизмов. К со­жалению, эти представления сохранились и поныне; они лишь завуалированы, формальным признанием творческих заслуг великих эволюционистов.

            История экспериментального моделирования болез­ней поучительна во многих отношениях и прежде всего для решения принципиальных вопросов, связан­ных с этиологией. Она поучительна также и в плане общей методологии биологического эксперимента, его теоретических  основ  и  практических  выводов  из  него.

            Необходимо отдавать отчет в том, что всякая мо­дель является известным упрощением, лишь более или менее наглядной копией оригинала, какой-то анало­гией ему. Модели условно адекватны и, как всякие аналогии, не могут объяснять объект моделирования непосредственно, без углубленного теоретического анализа, охватывающего предмет в целом, т. е. его фено­менологию, причинно-следственные отношения и исто­рию процесса. Другими словами, моделирование не самоцель и заключается не просто в аналогизировании. Сущность его как метода заключается в том, чтобы на базе установления аналогии, в процессе исследования модели получить необходимые знания о моделируемом объекте, т. е. об оригинале¹.

            То обстоятельство, что модель упрощает объект мо­делирования, с одной стороны,

 

^{____________________________________________________}

¹ А. А. Зиновьев и И. И. Ревзин. Логическая модель как средство научного исследования. Вопросы философии, 1960, 1; И. Т. Фролов. Гносеологические проблемы моделирования био-логических систем.  Вопросы  философии,   1981,  2.

__________________________

 

создает трудности анализа самой модели. С другой стороны, биологические модели тем и характеризуются, что в процессе некото­рого упрощения естественных ситуаций они позволяют выделить для специального изучения те или иные сто­роны изучаемого процесса. Естественно, что такое выделение сопровождается значительной деформацией процесса в отношении целостного представления о нем.

            Эксперимент упрощает действительность уже потому, что он освобождает опыт от влияния так называемых побочных факторов, Известных и главным образом неиз­вестных. В медицине именно эти факторы часто опре­деляют случайность заболевания, не говоря о том, что самое различие между непосредственными и побочными причинами (т. е. существенными и несущественными) является абстракцией, «полезной для анализа, но не всегда точной»¹.

            Как рисуют себе идею и ход экспериментального исследования классики экспериментального метода, И. П. Павлов, Кл. Бернар и др.? Какие преграды и опасности необходимо предвидеть на этом пути?

            Всякий опыт является «насильственным испытанием природы» (И. Мюллер, Muller), ее законов. Сама «при­рода не нарушает своих законов» (Леонардо Да Винчи).

            Однако всякий опыт, всякое моделирование (инфек­ции, рака, гипертонии и т. д.) неизбежно сопряжено с каким-то нарушением законов и нередко с искаже­нием последних, поскольку закон еще не известен экс­периментатору и в основе соответствующих поисков лежат  подчас  лишь  догадки,  или  даже предрассудки.

            Из сказанного не следует, что законы не содержат в себе «ошибок», наоборот, «каждый закон... поскольку он представляет природу с помощью некоторой конеч­ной системы понятий, которые с необходимостью не могут учесть бесконечности дополнительных потен­циально или действительно существующих качеств и свойств материи неизбежно содержат в себе ошибки». (Д. Бом),

            Закон, вскрывающий те или иные причинные отно­шения, не подразумевает неограниченной точности или абсолютной однозначности в воспроизведении того или иного

________________________

 ¹ Д. Бом. Причинность и случайность в современной физике. М., 1959 г.

________________________                                                                   

 

явления в силу многозначности этих отноше­ний и изменчивых свойств вещей, строящих эти отно­шения. Биологические процессы отвечают законам при­чинности, но эти законы, особенно в мире медицины, всегда идут рядом с законами случая, т. е. с влиянием на результат опыта «несущественных факторов», и в числе последних едва ли не самым важным явится индивидуальность. Нозологические формы, различные у различных видов животных и у человека, иллюстри­руют наиболее существенные факторы, строящие при­чинные отношения. Но закон случая, т. е. индивидуальное преломление этих же факторов, превращает абстрактные нозологические категории в совершенно конкретные явления с широчайшим диапазоном флюк­туации. Здесь же вскрываются объективные трудности воспроизведения болезней или их моделирования. В то же время человек не может совершенствовать своих знаний без эксперимента, и притом такого, который был бы решающим для теории (experimentum crucis Ф. Бэкона), будет ли это доказательством этой теории или ее опровержением.

            Абсолютно решающего эксперимента, по-видимому, не существует, особенно в биологии, где так много неизвестных величин, затрудняющих постановку надежно контролируемого эксперимента. Еcли речь идет о теории, то эксперимент «не может полностью и окон­чательно подтвердить» ее потому, что «один и тот же результат может следовать из разных теорий» ¹. С наи­большей и все же с неабсолютной точностью экспери­мент может опровергнуть то или иное предположение, и, таким образом, служить средством проверки научных положений и гипотез.

            Человек не прибегал бы к эксперименту, если бы его удовлетворяло наблюдение естественного хода ве­щей. Многие исследователи [Гертвиг (Hertwig)] в прин­ципе отдавали предпочтение именно наблюдению; коль скоро «природа является по меньшей мере столь же надежным учителем», и коль скоро явления природы строго закономерны, а результаты экспериментов чело­века «всегда обнаруживают некоторые колебания».

^{__________________________________________________}

¹ С. П. Вавилов. Экспериментальные основания теории от­носительности. Сочинения, том IV, стр. 18.

___________________________

            Более резко, почти отрицательно, высказывается об эксперименте Мюллер, указывая, что «нет ничего труд­нее, как произвести надежный физиологический опыт», т. е. правильно истолковать «ответ» природы, насиль­ственно испытываемой. Вспоминается и высказывание И. П. Павлова, согласно которому болезнь как физио­логический опыт природы не может быть полностью вос­произведена в физиологической лаборатории. Действи­тельно, все попытки И. П. Павлова и его школы экспе­риментально получить патологические состояния высшей нервной деятельности в конце концов оказались грубы­ми моделями некоторых заболеваний головного мозга у людей.

            Ведь опыт (как экспериментальная модель) никогда не ошибается; ошибается разум, который часто ожи­дает от опыта результатов, которые он вообще не мо­жет дать. Ошибка разума обычно в том, что он или переоценивает реальные возможности опыта, или пре­увеличивает его результаты, принимая вероятность за достоверность или очевидность там, где на лицо лишь некоторые, притом поверхностные аналогии.

            Однако наибольшая ошибка в оценке результатов опыта возникает тогда, когда опыту не предшествует тщательное и всестороннее изучение явления посредст­вом наблюдения естественного хода этого явления. Другими словами, если неправильно противопоставлять эксперимент наблюдению, то неправильно и экспери­ментировать без предварительного изучения явления, как оно выглядит в природных условиях.

            Эксперимент должен отталкиваться от практики  наблюдения и от тех теоретических построений  кото­рые эта практика порождает. Другими словами, сна­чала наблюдение, потом обобщающие мысли и идеи, из наблюдений вытекающие, и, наконец, моделирование. Следовательно, «необходимость экспери­мента» вытекает из практического опыта, когда воз­никают и идеи и вопросы, как исходная точка для опыта (С. П. Боткин).

            Экспериментальный метод сам по себе не дает но­вых и плодотворных идей тем, кто их не имеет. Само­довлеющий безыдейный эксперимент — это худшая раз­новидность ползучего эмпиризма и экспериментализма с гекатомбами напрасно павших животных.

            Творческая  сторона самих экспериментальных  ис­следований заключается в том, что наблюдения, про­изводимые по ходу опыта, расширяют первоначальные теоретические предпосылки к последнему, служа источником для постановки новых опытов и новых задач.

            Творческая сторона эксперимента в медицине заклю­чается не в том, чтобы получить то или иное явление, а чтобы изучить его с этиологической, патогенетической стороны и по существу. Однако подавляющая масса экспериментов по «воспроизведению» болезней человека у животных сводится лишь к получению формально близких явлений и притом любой ценой, т. е. методами и методиками очень далекими от того, что характери­зует естественное происхождение болезней человека и их сущность.

            Именно эти методики, например удаление больших полушарий, И. П. Павлов назвал «ужасными методи­ками» в смысле самой возможности анализировать по­лучаемые явления.

            Всякий острый опыт неминуемо влечет за собой на­рушение целостности организма (X. С. Коштоянц), что и делает результаты такого опыта призрачными.

            В медицине чаще всего приходится наблюдать две ошибочные позиции: или эксперимент исходит из наду­манной идеи, не имеющей никаких корней в наблюде­ниях практики (предвзятые идеи), или наблюдения, легшие в основу опытов, поверхностны и выводы из них фактически лишены того, что мы называем теорией или гипотезой. И в том, и в другом случае эксперименты не достигают цели, они лишь обогащают экспериментальную фактологию, не двигая вперед научную мысль. Нередко бросается в глаза не только насильственность, т. е. противоестественность эксперимента, но и чрезвы­чайная шаткость исходных позиций.

            Искусственное введение пневмококков кролику и по­лучение у него пневмонии формально говорит о пневмо­кокке как о причине инфекции. Однако хорошо известно, что пневмония обычно возникает спонтанно, т. е. аутоинфекционно, без какого-либо экзогенного заражения. Очевидно, что и сделанное заключение о пневмококке как причине или «главной причине» пневмонии годится только для указанной постановки опыта, т. е. для данной модели, но не для  пневмонии как явления природы.                                                                  

            Если сопоставить пневмонию, искусственно вызванную путем инъекции пневмококков в кровь или путем ингаляции их в дыхательные пути, с пневмонией аутоинфекционного генеза, то станет очевидной та разница, которая существует между заболеваниями инфекцион­ными и «инъекционными».

            Спрашивается, что естественного или природно-экологического в опыте с введением кролику в кровь нескольких миллиардов бактерий Шига для получения дизентерии или в опыте с введением с той же целью миллиардов бацилл Флекснера под серозную оболочку кишки? В этих опытах сказывается не только пауперизм теоретического мышления, которое в принципе должно руководить опытом, но и отрыв от эмпирической сто­роны проблемы, т. е. от накопленного уже опыта по изучению дизентерии.

            Еще важнее найти ответ на другой вопрос, почему так замалчиваются отрицательные результаты опытов с той же дизентерией путем введения человеку и обезья­нам сотен миллиардов бацилл Флекснера и при том не парентерально, а в кишечник? Очевидно, что именно это и есть experimentum crucis, ликвидирующий один из предрассудков как в отношении этиологии дизентерии, так и в отношении научной ценности указанных опытов.

            При получении экспериментальных моделей инфек­ций всех авторов увлекает основная идея—получить если не нозологическое тождество, то принципиальное сходство. Первое удается в том случае, когда модель гомологична, т. е. эксперимент воспроизводится на животном, способном болеть той же инфекцией в есте­ственных условиях. Это идеальный эксперимент для последующих наблюдений, преследующих специальные задачи, например в отношении терапии.

            Но, как указывалось, подавляющее большинство мо­делей выглядит как более или менее значительное упро­щение оригинала, как отдаленное приближение к действительности, а иногда просто как артефакт с элемен­тами внешнего подобия.

            Многие экспериментаторы питают особую склонность к морфологическому методу доказательства    сходства. Их привлекает почему-то «категоричность суждений (на основе морфологии.— И. Д.) об изменении жизненных свойств  клеток» (А. Д. Сперанский), хотя сами морфо­логи  далеки от такой «категоричности». Объясняется указанная склонность, нам кажется, не столько особой верой в морфологический метод доказательства, сколько злоупотреблением этим методом, а главное слабым знанием морфологии тех болезней, воспроизводство ко­торых ставится задачей. Это следует из экспериментов школы А. Д. Сперанского и других исследователей, осо­бенно микробиологов. Прискорбно, что объективный и очень важный морфологический метод доказательства подчас превращается так свободно «в прием объясни­тельный». Ведь то же самое случилось и с павловским физиологическим методом условных рефлексов, когда многие клиницисты и экспериментаторы вместо того, чтобы этот метод сделать «принципом изучения», пре­вратили его в объяснительный прием, свободно и безот­казно накладывая этикетки на те или иные физиологи­ческие феномены, не вникая в их сущность (Д. А. Би­рюков).

            Очень часто в целях экспериментального доказа­тельства этиологической роли микроба или в целях определения степени «вирулентности» микроба, токсич­ности выделенных экзо-эндотоксинов, выдвигается аргу­мент смерти, наблюдавшейся после введения культуры или токсина. Если с токсикологической стороны такие приемы не вызывают сомнения, то с позиций инфектологических и биологических эти опыты вообще не могут быть моделью, поскольку такая смерть сама по себе аргументирует не болезнь, а интоксикацию. Такой ин­токсикацией фактически и являются многие модели; сюда же относятся все опыты с дозированием виру­лентности. В этих опытах нет ни элементов копии, ни элементов простой аналогии. Фактически это упроще­ние, доведенное до предела; развитию какой-либо тео­рии такие модели служить не могут. Скорее они лишь деформируют мышление.

            Инфекционная болезнь — это своеобразное отраже­ние двусторонней жизнедеятельности; она не имеет ничего общего ни с банальной интоксикацией, ни с на­падением «агрессора», пускающего в ходе отравляю­щие вещества в целях уничтожить «жертву».          

            Разумеется, и при искусственно воспроизводимых «инъекционных» процессах мы ищем в получаемых явлениях какое-то отражение отношений между микро­бами и организмами. Необходимо, однако, отдавать отчет в исключительной искусственности такой ситуа­ции. Животному вводятся миллиарды микробов, выра­щенных на искусственных питательных средах; они вводятся животному  неестественным путем, сами ми­кробы не являются для животного экологически адек­ватными раздражителями, т. е. исторически они ему чужды.

            Формальные, описательные сведения, прила­гаемые к таким опытам, не мешают их общей оценке как опытов метафизиологических, антиисторических, т. е. по существу глубоко артифициальных.                 

            Смерть таких животных фактически связана с гру­бым насилием, а не с заболеванием как биологическим процессом, в котором «невозможно отделить свойства и роль микроба от свойств и роли организма, тем более, что они в значительной степени определяют друг друга и являются соотносительными, а не абсолютными» (Л. А. Тарасевич, 1912).

            Но именно так, т. е. не «соотносительно», а игнорируя известные взаимоотношения между организмом и микробами, игнорируя всю совокупность условий, при которых они приходят в соприкосновение, игнорируя теорию инфекций, строятся подчас экспериментальные модели инфекций. Экспериментальные модели такого рода лишены даже условной адекватности, будем ли мы смотреть на них с позиций содержания самой мо­дели, ее патогенеза или с позиций этиологии как учения о причинно-следственных отношениях в природе. Экспе­риментальные модели иногда помогают нам понимать те или иные частные стороны природного явления, но они не должны быть артефактами, отражающими при­роду преднамеренно уродливо.

            Поскольку модели-копии инфекционных заболеваний человека, как правило, получить не удается (вернее сказать, это невозможно), несмотря подчас на чудовищ­ные дозы вводимых микробов, очевидно, что «специфи­ка, качество, нозологическая характеристика инфекцион­ного заболевания» не определяется природой микроба,     проникающего в макроорганизм, и не микроб «главная причина, определяющая сущность этого заболевания»¹. Специфика определяется эволюционно сложившимися отношениями между определенными видами микробов и определенными видами животных, а не любыми отноше­ниями, создаваемыми искусственно и насильственно.

            Воспроизведение in toto инфекционных болезней че­ловека у животных принципиально невозможно потому, что для животных соответствующие «возбудители» инфекционных болезней человека не являются адекватны­ми раздражителями. Это не их симбионты. Там, где они являются такими симбионтами (зоонозы), не требуется особой искусственности в постановке опыта для воспро­изведения инфекции, пусть не вполне тождественной.

            Теоретический интерес зоонозы, как и некоторые орнитозы, представляют именно потому, что в экспери­ментальных моделях они наиболее сближаются с нозо­логическими формами у человека; сам человек был причиной экологического сближения с ним ряда животных и птиц. Таким образом, зоонозы лишь условно мо­гут быть обозначены как «биологические тупики», т. е. как могила для соответствующих микроорга­низмов.

            Экспериментальные модели зоонозов потому еще яв­ляются наилучшими по результатам, что эксперименту здесь предшествует длительное наблюдение над естественно заболевающими животными и сопоставление ре­зультатов опыта более плодотворно. Эти же результаты проливают свет на принципиальные вопросы этиологии инфекций, подчеркивая огромное значение истории ин­фекционных процессов, получивших межвидовое распро­странение. Это именно модели или модельные приближе­ния к оригиналу, а не артефакты, вызванные путем вве­дения в организм микробов, выращенных в пробирке, т. е. исторически обособленных и диктаторски превра­щенных в возбудителей².

            Еще сложнее стоит вопрос о воспроизведении неин­фекционных заболеваний: артериосклероза, гипертони­ческой болезни, язвы желудка, рака, психических забо­леваний, аллергических процессов.

^{___________________________________________________________}

¹   И.  Ерошкин. Медицинский  работник,   1960,  № 69.

²  С. Н. Виноградский, как и В. Л. Омелянский усматривали в микроорганизмах, воспитанных  вне обстановки  природного  процес­са,  т.  е.  на  питательных  средах,  «физиологический   артефакт».

________________________________

 

            Сейчас мало констатировать, что «болезни родились с первыми признаками жизни на земле» (С. П. Боткин), что «болезнетворные причины окружают живущий орга­низм с самого начала его существования до конца» (Ф. И. Иноземцев) и что «мы рождаемся уже большей частью больными» (он же). «Недостаточного и общего, вполне правильного указания, что природа не считается с современным уровнем физиологических данных» («В. В. Воронин), что приспособительные способности организмов по отношению к факторам внешней среды не абсолютно совершенны. Эти высказывания делают болезни «законным» явлением, но они не вскрывают за­конов, в силу которых названные болезни столь пред­почтительно связаны с жизнью и деятельностью чело­века, и почему их так трудно получить у животных, в том числе и у наиболее близко стоящих к человеку.

            Очевидно, что именно в самой деятельности челове­ка, в его образе жизни, в условиях жизни, в экологии и в физиологии человека заложены основы, имеющие непосредственное отношение к артериосклерозу, гипер­тонии, раку и т. д., так как у животных эти болезни или вовсе не известны, или они встречаются редко.

            Противопоставление болезней человека и болезней животных несколько сглаживается при анализе болез­ней у животных, одомашненных человеком, а также у животных зоопарков, где природные условия жизни всег­да бывают более или менее резко нарушены. Инфек­ционные и инвазионные заболевания в названных груп­пах животных (паратиф, туберкулез, сепсис), а также и неинфекционные (травма, желудочно-кишечные расстройства, особенно связанные с болезнями неадекват­ного питания, например с авитаминозами) не представ­ляют чего-либо редкого. Это относится и к опухолям (собаки, мыши, кошки, прудовые рыбы и др.).

            Экология домашних и зоопарковых животных создается человеком, преследующим хозяйственные или куль­турные задачи. Она, разумеется, в корне отлична от экологии животных и птиц, находящихся в естественных условиях существования. Очевидно, что и на заболевае­мость животных, находящихся в неволе, влияет не про­сто или не только неволя, а какие-то особые, близкие к человеку экологические факторы, влияющие и на его собственную заболеваемость.

            Так или иначе, мы имеем некоторое приближение но­зологии домашних и зоопарковых животных к человече­ской нозологии, своеобразное моделирование последней в условиях известной общности каузальных факторов. Человек непроизвольно  воспроизводит модели своих болезней уже одним тем, что по-своему устраивает жизнь животных, приближая их к себе и по-своему экс­плуатируя их в собственных нуждах. И чем больше чело­век вмешивается в жизнь животных, приспосабливая их к своему обиходу (собаки, куры), чем он больше огра­ничивает возможности свободного общения животных с природными факторами, когда-то их окружавшими, тем «непроизвольные» модели у этих животных наблюдают­ся чаще и их общий ассортимент становится богаче. Не случайно у собак  смерть от рака достигает 5% общей смертности; не случайно, что у кур инкубаторного про­изводства лейкозы иногда отмечаются у 30% павших, птиц, не говоря о таких болезнях, как подагра. Огромная и разнообразная заболеваемость лабораторных жи­вотных в вивариях, специальные формы вирусных про­цессов типа саркомы Роуса и т. п. свидетельствуют так­же о роли экологических факторов, которые человек создает для окружающих его животных и которые в известной мере являются его собственными.

            Обращает на себя внимание не только факт, что экспериментальное воспроизведение неинфекционных заболеваний Особенно сложно, но и другой факт, что количество неинфекционных зоонозов поразительно огра­ничено по своей номенклатуре; правда, это может сто­ять в связи с большой разницей в продолжительности жизни человека и животных (огромного большинства последних).

            Воспроизводимые у животных модели неинфекцион­ных заболеваний (язва желудка, аппендицит, атероскле­роз и др.), как правило, лишь внешне сходны с челове­ческими страданиями и притом по конечному, чисто мор­фологическому результату опыта.

            Слабая сторона этих опытов в том, что, будучи тех­нически очень искусственными, они не дают никакого представления о подлинной «биотехнике» страдания, т. е. о тех патогенетических принципах и механизмах, которые лежат в основе процесса, которые определяют у человека возникновение и развитие этого процесса, не говоря о клинической картине и типовых осложнениях, как правило, в указанных опытах отсутствующих. Дру­гими словами, эти опыты не позволяют судить ни об этиологии, ни о патогенезе, ни о сущности человеческих страданий.

            Опыты с зажимом артерии, обвязыванием почек хлопчатобумажной нитью, выведением почек под кожу, полным или частичным удалением почек, введением в желудочки мозга каолина, двусторонней перевязкой синокаротидного нерва, введением огромных доз дезоксикортикостеронацетата и т. д. позволили получить лишь весьма относительное сходство с гипертонической болезнью. Обычно возникал лишь симптом гипертензии, иногда с гипертрофией сердца.

            Положительным выводом из этих отрицательных опы­тов является лишь новое подтверждение факта, что бо­лезни, в частности и болезни человека, — это принад­лежность вида, и никакой опыт, производимый на про­тяжении индивидуальной жизни животного, не в состоя­нии пересоздать видовые свойства, закрепленные в эволюционно-историческом плане.

            Эти видовые свойства у человека относятся не толь­ко к физиологическим механизмам воспроизводимых процессов, но и собственно к этиологии, т. е. к деятель­ности и жизни человека, к его экологии.

            Рассмотрим особо проблему моделирования атеро­склероза.

            Экспериментальная модель последнего показательна во многих отношениях.

            Кролику, травоядному животному, вводится в желу­дочно-кишечный тракт в течение длительного периода огромное количество холестерина, т. е. фактически чуж­дого для него продукта питания. Но ведь на протяже­нии всей истории человечества продукты, содержащие хо­лестерин, были нормальными ингредиентами питания. Огромное значение холестерина для многообразных функций организма отражается также в способности последнего синтезировать холестерин независимо от дие­ты, местом синтеза является, в частности, артериальная система, т. е. стенки артерий.

            Чуждый для кролика продукт питания — холестерин — наводняет кровь и как инородное химическое тело, не имеющее в организме кролика адекватных ферментных систем, расщепляющих холестерин, или органов, способ­ных выделить холестерин во внешнюю среду, в изобилии откладывается в ретикуло-эндотелиальной системе и в артериальной системе, проходя ее эндотелиальный барьер. Такова общая судьба крупномолекулярных сое­динений (типа (метилцеллюлозы, пектина, поливинило­вого алкоголя), не расщепляемых средствами организма и не выделяемых им. Следовательно, с общетеоретиче­ских позиций, определяющих сущность всякой модели, получаемый у кроликов феномен имеет лишь внешнее сходство с артериосклерозом человека. Это сходство морфологическое, химическое, но не этиологическое (эко­логическое) и не патогенетическое¹.

            Кроличья модель атеросклероза является, прежде всего, результатом неадекватного питания. Она не может, поэтому рассматриваться как модель человеческого ате­росклероза и как модель обменных нарушений холесте­ринового обмена, хотя бы потому, что отложения чуже­родных веществ не могут быть документацией наруше­ния обмена тех же веществ, так же как, например, от­ложения свинца в костях не документируют нарушений свинцового обмена. И последнее: при атеросклерозе че­ловека вопрос о нарушении холестеринового обмена ре­шается скорее отрицательно.

            Сказанное не исключает большого познавательного значения той же модели. Последняя учит, что сосуди­стые барьеры — очень условное понятие и что через них могут свободно проходить крупномолекулярные соеди­нения даже вне специальных дизорий, т. е. таких форм проницаемости сосудистых стенок, какие имеют место при отеках, воспалении. Модель подчеркивает также значение артериальной системы в улавливании всех циркулирующих химических соединений, вообще чуждых для организма или ставших таковыми в процессе, например, денатурации белковых тел (амилоидоз, гиалиноз).

            Методологически важная сторона той же модели за­ключается еще в том, что в ней вскрывается опасность односторонних суждений, в данном случае основанных на чисто морфологической документации.

^{_________________________________________________________}

¹ Н. Н. Пятницкий в лаборатории автора показал, что в усло­виях перевязки артерии липоиды накапливаются в изобилии в интиме изолированного сосудистого отрезка. По мнению Пятницкого, это указывает на то, что патогенетической основой атеросклероза яв­ляется  не  инфильтрация,  а  синтез липоидов  в  интиме.

____________________________

 

            Моделирование всегда упрощает оригинал, создавая условную адекватность модели оригиналу. Однако важ­но учитывать и степень упрощения в самом методе про­ведения опыта, т. е. степень деформации естественных условий развития моделируемого объекта. В принципе эта деформация делает модель атеросклероза и оригинал его разнокачественными по существу.

            Еще в большей мере сказанное следует отнести к таким опытам, как декортикация с последующим изуче­нием высшей нервной деятельности. Фактически речь идет о субтотальной децеребрации и обширной травме всего головного мозга. Если в опытах с кроличьим ате­росклерозом имела место переоценка морфологической документации, оправдываемая все же очень значитель­ным внешним сходством явлений, то в опытах с декор­тикацией имеется явно пренебрежительное отношение к субстрату опыта, грубая деформация элементарных ус­ловий физиологического моделирования. Полезная, познавательная сторона в этих опытах заключается не в модельном раскрытии связей коры головного мозга с теми или иными его функциями, а в том, что даже грубые анатомические изменения типа субтотальной децеребрации могут не нарушать жизненно важных функций мозга вплоть до сохранения или выработки в такой модели условных рефлексов.

            Чрезвычайный интерес имеют экспериментальные мо­дели опухолей. Особенно бросается в глаза факт отно­сительной однозначности результата при воздействии самых разнообразных канцерогенов: сотни этиологиче­ских факторов и «общий конечный путь». Что же вносит относительное разнообразие в получаемые результаты опытов в отношении локализации, темпов роста, морфо­логии? Меньше всего — этиологический фактор, напри­мер химическая структура канцерогена, и больше все­го — организм, т. е. объект воздействия.

            За пределами экспериментальной онкологии, т. е. в жизни человека и животных, этиологическим фактором фактически является сама жизнь, эмбриональное и постэмбриональное развитие организма с определенной наследственной основой, в определенных условиях существования.

            Как правило, отпадает вопрос о наличии какой-то «главной причины», лежащей во внешней сре­де, окружающей заболевшего раком. Имеющиеся ис­ключения из этого правила только подтверждают по­следнее.

            Отсюда логически следует, что и в онкологии экспе­риментальные модели, исходящие в основном из пред­взятых идей, например из теории раздражения, из ви­русной теории, с фактической стороны не отвечают наблюдениям у постели больного. Они лишь «квазиобъясняют», экстраполируя частные наблюдения на общую их массу. «Спонтанная» онкология человека и животных является именно тем экспериментом природы, который дает отрицательное решение указанных теорий. Морфо­логическое осуществление опухоли еще не является решением вопроса по существу. Ведь один и тот же морфологический результат может следовать из разных теорий. Это можно было видеть и на модели атероскле­роза.

            Экспериментальная онкология породила огромное ко­личество теорий. Но это лишь значит, что у нас нет единой теории, и нет потому, что первый и самый важ­ный этап на пути к экспериментальной разработке про­блемы, т. е. наблюдения над больным человеком, далеко еще   не  пройден.

            Клинические наблюдения над человеком, проводимые с помощью всех существующих методов исследования (собственно клинические, биохимические, морфологиче­ские, иммунологические и т. д.), должны «предшество­вать и подчинять себе (разрядка наша — И. Д.) экспериментальные исследования» (Клод Бернар). В этом «подчинении» не следует видеть ни принижения роли моделей, ни каких-либо помех для широкого раз­ворота экспериментов. О «подчинении», однако, прихо­дится говорить, поскольку этиология и патогенез в он­кологии человека требуют изучения специфическо­го в каузальных рядах, определяющих возникновение конкретных опухолей человека.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

            Смысл всего изложенного выше прост: пора коренные  вопросы теоретической медицины  — а к ним в пер­вую очередь относится проблема этиологии — вынести на суд научной общественности. Кончается период чи­стого накопления фактов и наблюдений, период морфо­логических, клинических и физиологических корреляций. Эмпиризм и экпериментализм охватил не только прак­тическую, но и теоретическую медицину, физиологию, патологию, биохимию. В частном, детальном часто не чувствуется ни обобщающих идей, ни новых принципиальных решений. Коренные преобразования в природе и в обществе, роль Советского Союза в этих преобразо­ваниях должны найти живой отклик у наших ученых и прежде всего в сфере самых принципиальных и общих вопросов, освещающих проблемы сущности живого, сущности здоровья человека и сущности его заболева­ний. Нужно поднять и проблему этиологии как учения на уровень, отвечающий нашей эпохе.

            Необходимо глубже осознать опасность упрощенных и односторонних представлений и заблуждений в обла­сти этиологии болезней. Необходимо, однако, осознать и трудности борьбы с этими представлениями. «Как ор­ганизм может привыкнуть к действию яда, так и чело­веческая мысль сродняется с устарелыми заблуждения­ми»,— писал Дж. Бруно. Этих заблуждений в медицине, пожалуй, даже больше, чем в других «неточных» нау­ках. Во всяком случае явным самообольщением звучали и сейчас звучат слова Парацельса, что «врачу открыты все тайны природы», что он «приобщен к ним больше, чем все остальные ученые». Это, к сожалению, не про­изошло   и   в   середине   XX   века.

            Если знать — значит предвидеть, а предвидеть —  значит управлять и контролировать, то сразу же бро­сается в глаза факт, насколько еще малы наши знания в области этиологии и теории важнейших заболеваний человека, чтобы предвидеть или  предупреждать.  Из этого следует, что старая этиология в принцип несосто­ятельна;  она не отвечает широким задачам профилактики

                        Наука ли  медицина? Этот вопрос в мировой  литературе еще не получил единогласного решения, и не получил потому, что для медицины и сейчас остается самым важным практический результат, а не научная правда [Литтре (Littre, 1801 — 1881)], или еще более рез­ко: медицина — это «искусство лечить и только» [Труссо (Trousseau)]. В защищавшейся М. Пузыревским док­торской диссертации (СПБ, 1863) в числе тезисов стояло: «медицина не есть наука». Близко к этому стоит и тот же вопрос в книге Крюше¹

            От Гиппократа до Декарта велись и сейчас не погас­ли дискуссии, что является ведущим в медицине: метод, правила, техника, искусство, принципы, доктрины, зако­ны. Декарт, например, не обнаружил «непреложных де­монстраций» в самой природе, чтобы отсюда можно было почерпнуть правила для медицины, хотя после открытий Гарвея не сомневался, что именно знания могут сделать нас «хозяином и владетелем природы». Но это было ско­рее выражением восторга перед Гарвеем (маленькая книжка которого появилась в 1628 г.), чем плодом соб­ственных переживаний Декарта, связанных с его мето­дом изучения человека (1637),

            Знаменитый Лавуазье (1789), превознося метод, вообще рекомендовал подавлять и насколько возможно упрощать (suprimer, simplifier) рассуждения, держать последние «на испытании опытом».

            В чем сила всякой науки? А. И. Герцен² отвечает: «Она раскрывает отношения вещей, законы и взаимодей­ствия и ей до употребления (разрядка наша — И. Д.) нет дела». В развитие той же мысли А. И. Гер­цен добавляет, что «без науки научной не было бы науки прикладной» и весь спор «науки для науки» и науки только для пользы — «вопросы, чрезвычайно дур­но поставленные».

            Отсюда для медицины единственно возможный вы­вод: если медицина — наука, в чем нельзя сомневаться, то очевидно, что не прагматический аспект, т. е. прак­тический результат, «употребление» и «польза», займут в медицине центральное место, а раскрытие «научной правды». Только последняя, т. е. теория, может обеспе­чить плодотворное развитие прикладной медицины. Знания и умения «плодоносны». Но еще более ценно «свето­носное» (Ф. Бэкон), т. е. теории и доктрины, освещающие путь практике.  

^{________________________________________________________________}

¹  R. Cruchet. Les regies de la pensee en medicine. Masson. Paris, 1955.

²  А. И. Г e p ц ен. Письма к старому товарищу.

___________________________________

            Это ничуть не преуменьшает научного  значения фактов и наблюдений практической медицины. Факты и наблюдения у постели больного останутся первоисточ­ником для научной медицины. Однако медицина как наука о здоровом и больном человеке, как биологиче­ская дисциплина не может вращаться в кругу понятий и представлений, выдвигаемых практикой.

            Как теория, как область биологии и естествознания, медицина должна быть озабочена прежде всего раскры­тием «отношений вещей», т. е. биологических, социаль­ных и прочих закономерностей, лежавших в основе на­блюдаемых процессов и болезней.

            Этот же вывод косвенно вытекает из истории меди­цинских знаний, включая ее ближайший период. В са­мом деле, с одной стороны, мы имеем грандиозное нако­пление фактов и наблюдений, с другой — очевидный застой в области теоретических представлений, как это явствует из анализа проблемы этиологии «Факты, — пишет В. И. Ленин, — если взять их в целом, в их связи, не только „упрямая", но и безусловно доказа­тельная вещь. Фактики, если они берутся вне целого, вне связи, если они отрывочны и произвольны, являются именно только игрушкой или чем-то еще поху­же»¹. Хочется в заключение остановится на этом «похуже».

            Медицина — наука, т. е. всестороннее изучение здо­рового и больного человека в целях предупреждения и лечения его болезней. В процессе познания возникают гипотезы и теории, освещающие накопленный материал, естественный и экспериментальный. Они же освещают путь   практике.

            Всякое познание является историческим процессом отражения в сознании человека объективного мира. В этом познании переплетаются элементы чувственного и субъективного с элементами логического и объектив­ного. Чувственное, т. е. само ощущение, это «не самое лучшее, не самое истинное, а самое незначительное, наи­более неистинное»   (Гегель.  Соч., том I, стр. 46, 1929 г.).

^{_________________________________________________}

¹ В. И. Ленин. Сочинения. Изд. 4-е, т. 23, стр. 266.

___________________________

 

            В истории наук субъективное все более уступает объ­ективному знанию, приближающему нас к истинности познавательного образа. Это подразумевает творческую деятельность человека. Однако в сознании человека и человечества на любом отрезке истории фигурируют и элементы того «духовного наследия, которое было выра­ботано предшествующими поколениями;... в познава­тельных представлениях всегда имеются такие стороны, моменты, которые сложились не в процессе его собствен­ной практической деятельности, а на основе практики предшествующих поколений» (Ю. Ф. Бухалов. Вопросы философии,   1961   г.,   №  б).

            Но всякий процесс познания, особенно сложных био­логических явлений природы, внутренне противоречив; он таит в себе опасность извращенного отражения действительности в самом процессе познания, сопряженном с выработкой понятий, анализом и синтезом, рациональ­ной обработкой материала, логическими процессами и т. д. В мышлении, как писал Фейербах (лекции о сущ­ности религии), человеку свойственно отделять прилага­тельное от существительного, свойство от сущности ве­щи, от самой вещи.

            В многостороннем процессе познания легко взять какую-то одну сторону вопроса и преувеличить ее зна­чение в ущерб другим. Здесь же подстерегает опасность сползания на антропоморфные телеологические позиции схоластической философии. «Прямолинейность и одно­сторонность, деревянность и окостенелость, субъекти­визм и субъективная слепота — вот гносеологические корни идеализма»¹. Такой прямолинейной, односторон­ней и выглядит проблема этиологии в ее приложении к конкретным вопросам нозологии и патологии человека.

            В древней Греции, где философы были врачами, а врачи — философами и где медицинская и философ­ская мысль ориентировалась на человека как на конеч­ную цель мироздания, как на центр материальной и духовной природы, возникло понятие «этиология». Оно и другие понятия не имели точного научного определе­ния. Попытки включить в такое определение произво­дящую причину (causa efficiens) порождали лишь на­учные мифы.

___________________________

¹ В, И. Л е ни н, Философские тетради, 1947; стр. 330.

___________________________

Наука начала проделывать свои первые шаги на пути от мифов к истине значительно позднее, но, что особенно важно, понятие «этиология» на протя­жении почти двух тысячелетий сохраняло свой исходный и первичный смысл «слова», т. е. «учения» о причинах болезней   (logos).  Общий  смысл    понятия,  в    котором внешние факторы, т. е. этиология человека, и внутрен­ние факторы, т. е. природа самого человека, сливались в неразрывном единстве, оставался правильным. Так и было до середины XIX века, когда вышедшие на арену позитивизм и прагматизм увлекли многие умы и целый ряд медицинских специальностей на путь фактологии и здравого смысла. Именно в этот период теория позна­ния, диалектический метод мышления, в частности про­блема каузальности, оказались в особенно трудном по­ложении. Отход от старой натурфилософии превратился в отход от теоретического мышления вообще. Век фило­софии как бы «миновал»; ее место заняло естествозна­ние, а «для естествоиспытателя, — писал Д.    И.    Писа­рев,— нет ничего хуже,    как    иметь    миросозерцание». Вместе с «неуступчивой,    всезнающей,    самодовольной философией» 40-х годов   (так    характеризовал    Вирхоз натурфилософию)  было выброшено    «философское рас­смотрение природы» вообще. В этот период (вторая по­ловина и особенно конец XIX века)    каузальность как учение о причинных связях явлений, отражающих зако­ны  природы,  превратилась  в  нечто  «прямолинейное  и одностороннее»; мышление стало шаблоном, традицией, привычкой.   Об  этом   свидетельствовало    особенно  на­глядно учение об инфекции. «Микроорганизмы выступили на первый план медицинских интересов, они господству­ют не только над мыслями, но и над мечтами многочис­ленных старых и почти всех молодых врачей» (Вирхов, 1885). Микробиология «провозгласила патогенного мик­роба единственной причиной инфекций» (Н. Ф. Гамалея» 1899), фактически «примкнув к онтологическим воззре­ниям, вошедшим с Парацельсом в научную медицину». Онтология разорвала единую и неделимую природу че­ловека на «специфические», замкнутые в себе категории «болезни» и здоровья,    «патологии»    и    «физиологии», абсолютизируя эти понятия. Общебиологический аспект в понимании болезней постепенно утрачивался. Сложные философские понятия, в том числе и этиология, потеря­ли свою  комплексность.    Теория    инфекции    свелась, в частности, к эмпирическому указанию на микроб-возбудитель, так же как теория наследственности Вейсмана — к неизменяемым генам. В идейном отношении это явления одного порядка. Сюда же относится и теория детерминант, определяющих будто бы все развитие кле­ток эмбриона.

            Всеобщее увлечение идеей возбудителя как своеоб­разного «первоначала» и «первотолчка» привело к тому, что круг инфекционных «болезней стал стихийно расши­ряться за счет болезней, не имеющих никакого отноше­ния к инфекциям (рахит, скорбут, пеллагра, нефрит, множественный склероз, язва желудка, рак и т. д.). Случайные находки различных микроорганизмов, как и стимулирующих последние продуктов клеточного распа­да, еще недавно принимались за возбудителей. В чуже­родные паразиты превращались даже клетки организма.

            Вера в силу микроба, в его примат утвердилась на­столько, что инфекционными стали обозначать не толь­ко известные нам заболевания (тиф, оспа, холера и т. д.), но и все процессы, при которых микроорганизмы играют роль вульгарных сапрофитов. Гнилостный распад мертвых тканей в ране  —  казалось бы, самое естествен­ное явление в природе, относящееся к области бактери­альных ферментативных процесов, по примеру того, что имеет место при влажной гангрене или в нормальном ки­шечнике. Но шаблон и инерция мышления многим не позволяют и до сих пор дифференцировать две совершен­но различные вещи: гниение и инфекцию, т. е. химиче­ский процесс и биологический.

            Так или иначе, но «дурно интерпретируемая бактерио­логия удаляла  медицину от ее  правды»   (Крюше).

            Позитивизм и прагматизм лежали и в основе того, что медицина все больше стала замыкаться в рамках собственно медицинских дисциплин, даже если это были дисциплины, уходящие своими корнями в общий круг университетских наук, охватываемых понятием естество­знания. Не микробиология, вирусология, биохимия, пато­логия, физиология, а медицинская микробиология и вирусология, клиническая биохимия, клиниче­ская патология, клиническая физиология стали претендо­вать на приоритет в формировании мышления студента и врача. Другими словами, теория постепенно станови­лась служанкой господствующих медицинских представлений, устремленных на  практику сегодняшнего дня, на здравый смысл и пользу. Выход медицины из универси­тета завершил процесс отчуждения медицины от общей биологии, общей патологии, общей микробиологии, об­щей эпидемиологии и т. д. Связи медицины с биологией, естествознанием стали призрачными, формальными. Параллельно шел и отход от «философского рассмотре­ния природы» под предлогом, что философские «систе­мы» наносят лишь вред науке. Это было правильно в отношении всем надоевшей натурфилософии, но как это было неверно в отношении философии в истинном смыс­ле слова.

            Передовые умы середины и конца прошлого века осознавали вред обрисовавшегося уклона (Т. Соколь­ский, 1836; В. Пашутин, 1878; А. И. Герцен; Ферворн; Мюллер; Геккель; Бир и др.).  Они понимали, что поиски лишь новых фактов без обобщающих идей, уход в тех­нику отучают от мышления, а в конечном итоге застав­ляют ученых бросаться в объятия той или иной веры, впадать в химерические односторонние построения. «Общая патология, — писал В. Пашутин, — относится к наблюдаемым патологическим процессам с целями более философскими, она не стесняется никакими врачебными задачами и ведет свою абстракцию». Остается добавить, что философское понятие «этиология» в современной медицине содержит мало философского или абстрактно­го. Фактически это понятие выглядит как бы опустошен­ным. Узкомедицинский аспект в подходе к философской проблеме этиологии привел к односторонним представ­лениям о причине болезней, т. е. имело место раздува­ние одной из черточек, сторон, граней познания в абсо­лют. Искусственно «раздувались» те или иные «свойст­ва» или «факторы», «патогенность», микробов, «фактор злокачественности» в опухолях, для того чтобы как-то заполнить неизбежные пробелы познания. Эти «свойст­ва» и «силы» фактически и не в первый раз «загоражива­ли науке путь развития» (К. Е. Тимирязев), как и псев­донаучный энергетизм,  скрытый в терминах «агрессив­ный», «вирулентный», «защитные реакции» (вместо «при­способительные реакции»), детерминанты и т. п.

            Оставаясь в кругу чисто медицинских представлений о вещах, достаточно глубокое познание которых возмож­но лишь в плане биологическом и естественноисторическом, многие исследователи стали жертвами интроспек­ции и антропоморфизма, столь охотно наделяющего предметы природы человеческими свойствами и способ­ностями. Так же выглядели приукрашивающие, а фак­тически уродующие действительность идеалистические представления некоторых физиологов в отношении функ­ций центральной нервной системы: последняя, по этим представлениям, не участвует в развитии или, что тоже, в организации патологических процессов, она лишь «уравновешивает», «защищает» организм, «охраняет» его здоровье.

            Самый факт противопоставления физиологии патоло­гии, здоровья болезни логически приводил к представ­лению о силах враждебных, о постоянной борьбе с внеш­ней средой. Этот галеновский принцип (война всех про­тив всех) ¹ продиктовал и определение болезни как «борьбы организма с вредоносным началом (А. Н. Гордиенко).

            По сути дела речь идет о религиозно-мистических представлениях, о том «как вообще человек превращает субъективное в объективное, т. е. делает чем-то суще­ствующим вне мышления, представления, воображения, то, что существует только в его мышлении, представле­нии, воображении» (Л. Фейербах) ².

            Метафизическая мистификация действительности с элементами религиозного сознания, приводящего к одно­сторонним категорическим и нескромным суждениям, может быть разрушена только укреплением и развитием научной идеи относительности; именно эта идея силь­нее всего разлагает религию, символы веры и каноны науки.

            Следует заметить, что религиозное сознание, особен­но в наше время, тем более в среде работников науки, отнюдь не сводится к религиозной идеологии, т. е. к определенно окрашенным теологическим теориям. Религию можно проповедывать в очень утонченной и даже научной, т. е. совсем не церковной форме, оперируя объ­ективными научными фактами. Другими словами, критерии религиозного заключаются не в истинности самих фактов; последние могут быть абсолютно достоверны­ми. Эти критерии лежат в религиозной

^{__________________________________________________________}

¹   Галеновский принцип не следует  смешивать с диалектическим принципом  борьбы элементов   (Гераклит)   как  выражения    борьбы противоположностей, лежащей  в  природе вещей.

²  В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 38, изд. 4-е, стр. 68.

_____________________________

психологии, в самом мышлении, т. е. в том, как эти факты мы связы­ваем в каузальные ряды и как вскрываемая нами кау­зальность объясняет тот или иной закон природы, сущ­ность явления.

            Сведение этиологии как учения о причинно-след­ственных отношениях к отдельно взятому фактору яв­ляется религиозной идеей зла, злого духа или нечистой силы. И не случайно в истории науки понятие причин­ности постоянно связывалось с понятием силы, а сила — с активностью. Магическое действие этой силы основано не на знании причинной связи вещей, а лишь на вере, на субъективных переживаниях и желаниях. «Человек скорее всего верит в истинность того, что он предпочитает» (Ф. Бекон).

            Современная медицина, если взять ее во всей сово­купности знаний о природе человека и природе, его ок­ружающей, очень богата научными фактами и откры­тиями кардинального значения. Однако эти знания в основном сосредоточены на чисто эмпирическом рассмо­трении явлений природы, на внешнем, феноменоло­гическом богатстве описываемых явлений. Это богат­ство, объективно свидетельствующее о достижении больших «фактологических» результатов, оказывается в состоянии конфликта с укоренившимися формами мыш­ления. Эти формы продиктованы субъективными потреб­ностями человека, антропоцентризмом, делающим чело­века центром вещей, и антропоморфизмом, переносящим чисто человеческие представления на живые существа и жизненные процессы.

            Позитивизм, прагматизм, эмпиризм фактически гла­венствуют в современной медицине. Абсолютизация по­ложительных результатов науки и практики объективно влечет за собой игнорирование наиболее принципиаль­ных, наиболее общих вопросов и законов жизни. Отрыв внешнего от внутреннего, антиисторизм, т. е. переоценка случайного (заражения, заболевания), фактическое от­рицание специфичности биологических явлений, сведение бесконечной и притом меняющейся  суммы  причин  и  ус­ловий к одной причине и т. д. —  таков неполный пере­чень следствий прагматических позиций.

            Если этиология — это отдельно взятый фактор, то чем по существу это отличается от древнеримской рели­гии, согласно которой каждым процессом, каждым мо­ментом любого процесса ведал отдельный бог? Чем это отличается от признания необходимости божественного первотолчка?

            Сущность дела нисколько не меняется от того, что богом будет материальный элемент природы (микроб), наделенный не просто «силой» возбуждать процесс, но и силой закона природы (logos). От того, что догмам ре­лигии мы противопоставим догмы науки с одеревенелым представлением о причине биологических явлений, нич­то не изменится в оценке той и другой догмы как рели­гиозной.

            Этиология, взятая как отдельный фактор,— это имен­но и есть принцип необходимости божественного перво­толчка, т. е. религии.

            «Всякая религия, — пишет Ф. Энгельс, —  является фантастическим отражением в головах людей тех внеш­них сил, которые господствуют над ними в их повсе­дневной жизни». Но ведь именно так и выглядит поло­жение Л. В. Громашевокого, что «в антагонистическом процессе развития исторически победа, несомненно, осталась за микробом, агрессивные свойства паразита раз­вились быстрее и совершеннее, чем организм смог пере­строиться». С фактической стороны дело обстоит совер­шенно иначе, но важно то, что в указанном положении утверждается не только господство внешних сил и вера в эти силы, но и плохо скрытый призыв к  покорности, т. е. то, что окрашивает всякую веру, в том числе и веру в научный Миф.

            Сейчас настала пора изучения тех же и других явле­ний в качественно новом аспекте и на более высоком уровне, отвечающем эпохе. Необходимо изучить биологи­ческую сущность патологических явлений, законы их становления, т. е. подлинные причинно-следственные отношения вещей, касается ли это проблемы инфекции или проблемы рака, воспаления, и, разумеется, при не­пременном учете всех внешних факторов (биологиче­ских, физических и т. д.). Решающую роль при этом будут играть логика,  мышление, теоретический анализ. Это и будет выполнением завещания Д. И. Менделеева  «владеть фактами, а не быть их рабами».

            Могут сказать, что установившиеся в медицинской науке представления об этиологии болезни возникли на основе не какой-то религиозной, а научной фантазии, которая как будто бы не должна уводить людей от действительности, что в медицине, как и во всякой нау­ке, дается правильное, проверяемое практикой отраже­ние и объяснение окружающего мира. Однако это не так, и выше указывалось, что никакой, в том числе и строго научный процесс познания, поскольку он не отде­лим от гипотез и фантазии, не исключает возможности «незаметного» и «несознаваемого» «отлета фантазии от жизни». Всякая научная фантазия — прежде всего фан­тазия, и каждый этап научного знания — только прибли­жение к точному знанию, которое никогда не приходит сразу.

            Этиология, оперирующая фактами,— раздел    науки, т. е.  объективного знания. Этиология, сведенная к факту или к фактам, лишенным объективных и всесторонних

связей, — это извращенное отражение действительности,  субъективный идеализм, религия.

            Говоря о религии мы, повторяю, не имеем в виду библейского бога и веру в него. Религия (в переводе — связь) как форма мышления о мире отражает явления природы и постулирует связи, но последние, что харак­терно, выглядят всегда прямолинейными, односторонни­ми и Окостенелыми; в религиозных представлениях от­сутствует история связей, факторы, образующие рели­гиозные связи, неизменяемы, значение их абсо­лютно.

Будет также рискованным и в самих успехах меди­цинской практики, например по отношению, к инфекцион­ным заболеваниям, видеть подтверждение правильности соответствующих теоретических представлений.

            Между теорией и практикой никогда не было линей­ного параллелизма. Знание физического закона горения пришло спустя тысячи лет человеческой практики с ог­нем. Еще в середине XVIII века господствовала флоги­стонная теория металлургического процесса, и кислород был открыт Лавуазье в 1772 г. Религиозное объяснение возникновения оспы было «теорией» оспы в XVI—XVIII веках. Практика по своему решила вопрос о лечении и профилактике оспы в конце XVIII века, т. е. без учета существования и бога, и вируса.

            Необходимо учитывать, что успехи практики по борь­бе с заболеваниями в какой-то и не малой мере вообще не связаны с медициной и являются успехами государ­ства, роста культуры, образования, просвещения, коренных изменений быта, питания и т. д.

            В то же время знание этиологии (в одностороннем представлении об этом понятии) не решает вопроса о практике, ее достижениях. Разве современная медицин­ская микробиология и вирусология не связали проблему этиологии инфекционных и вирусных заболеваний и практику борьбы с ними с антиэволюционной идеей не­изменности и постоянства возбудителей, допуская лишь аттенуацию, т. е. получение вакцинных штаммов, полезных для человеческой практики и будто бы тоже неизменяемых? Вряд ли можно сомневаться в том, что «подчиняясь общебиологическому закону приспособле­ния и изменчивости, микробы, конечно, продолжают эволюционировать и в наше время (В. М. Аристовский), поэтому нельзя исключить возможность появления в бу­дущем... новых болезнетворных видов и новых инфек­ционных болезней». Однако, чтобы предвидеть такую возможность, чтобы не стоять и дальше перед фактом неожиданного появления новых форм инфекции или но­вых вариантов старых форм (невшивый повторный сып­ной тиф, грипп с вирусом А₂), необходимо покончить с равнодушным отношением к проблеме изменчивости, иногда переходящим в прямое сопротивление развитию этого учения.

            Если успехи медицинской практики выводить из зна­ния «этиологии» инфекций, то почему мы не можем по­бороть дизентерию и почему нельзя заразить дизентерией ни человека (опыты американских авторов), ни обезьян. Ведь даже чудовищные дозы (сотни миллиардов мик­робных тел), во много раз превышающие то, что может нести муха на своих ножках, не действуют, т. е. не дают ожидаемого результата.

            Почему исчез классический возбудитель дизентерии (бацилла Шига —Крузе), господствовавший еще в нача­ле XX века? С чем связано такое разнообразие флексне-ровских и других штаммов (свыше 50 разновидностей), а равным образом и групп стрептококков, охватывающих уже около половины алфавита (А, В, С, D, G, H, F, К и др.)?

            Неуспехи в борьбе с гриппом особенно бросаются  в глаза, если учесть обилие открытых и все время откры­ваемых «этиологических факторов». Коллекционирова­нию «причин» гриппа пора бы противопоставить изуче­ние причин неудач по лечению и профилактике гриппа.

            Полиомиелит, как правило, течет глухо и абортивно, что не поддается достаточному объяснению с пози­ций вирусологических, т. е. «этиологических». Вирусная природа болезни Боткина основана скорее на вере в си­лу гипотетического вируса, чем на подлинной достовер­ности. Скарлатина стрептококковой этиологии, но нет никакого скарлатинозного стрептококка, как нет и стреп­тококка рожистого. Объяснение резкого спада скарлати­нозной заболеваемости и смертности лежит не в этиоло­гической (микробиологической) плоскости, а в плоско­сти меняющейся реактивности. Сюда же относится и вся проблема ревматизма. Об этиологии туберкулеза го­ворилось выше.

            Коллекции стрептококков при ангинах, при скарла­тине, как и коллекции кишечных палочек, включая близ­кие к ним штаммы при энтероколитах, диспепсиях и т. д., отражают скорее инерцию коллекционеров, чем научное творчество по изучению подлинной этиологии назван­ных   болезней.

            Обогащенная практическим опытом и научными ис­следованиями современная медицина несомненно стала очень важным фактором на общем пути развития и про­гресса. Огромное количество мероприятий государствен­ного и общественного значения продиктованы достиже­ниями теоретической и практической медицины. Однако небывалые темпы развития промышленности, народного хозяйства, кардинальные открытия в области физики, химии, автоматики, электроники, радиобиологии, нако­нец, перспективы по освоению человечеством космического пространства выдвинули перед медициной совершенно особые и принципиально новые задачи. Перед лицом этих задач уровни наших медицинских знаний на сегод­няшний день кажутся совершенно недостаточными.

            Человек сравнительно с прошлым хорошо изучил природу, ее законы, одновременно переделывая ее и умело приспособляясь к ней. И второе, т. е. процесс при­способления, не менее важно, чем первое, так как в процессе  переделки    окружающей    природы    человек обязательно переделывает и собственную природу, без чего отпадает самая возможность развития приспособи­тельных способностей более высокого уровня.

            «Ко всем органическим телам необходимо применить одно и то же выражение, а именно приспособление» (Ф. Энгельс). Сейчас уже не приходится сомневаться в том, что почти вся номенклатура, принятая в физио­логии и патологии человека, объективно отражает лишь градации и варианты приспособительных процессов, их клинико-анатомические и биохимические следствия, на чем   мы   выше  останавливались.

            Знание закономерностей в природе позволило челове­ку активно расширять диапазон приспособительных способностей. Действительно, не имея крыльев, человек прекрасно летает, не имея плавников, длительно нахо­дится под водой. Человек видит и слышит на огромных расстояниях с помощью телефона, телевизора, радиоло­кации. Человеку не столь необходимой стала и дально­зоркость. Широкое и все возрастающее распространение миопии, по-видимому, отражает эту сторону приспо­собительных актов в эволюции человеческой деятель­ности.

            В недалеком будущем, по мере исчезновения тяжело­го физического труда, утомительной ходьбы и бега, встанут аналогичные вопросы в отношении общих форм и структуры тела, о реальном соответствии этих струк­тур их функциям. В текущей жизни эти вопросы не всегда будут находить безболезненное решение, как и многие другие эволюционно развивающиеся процессы. Можно думать, что в числе «решений» окажутся и па­тологические состояния в виде, например, спонтанных флеботромбозов и «эндартериитов» нижних конечностей как выражения несоответствия прекрасно развитых вен и артерий конечностей свертывающейся функции по­следних.

            Реакции повышенной чувствительности, гипертони­ческие и гипотонические состояния, рак и многое другое косвенно отражают все возрастающую активность чело­века, своеобразных попутчиков его активной приспосо­бительной деятельности в природе.

Пассивное инстинктивно-биологическое приспо­собление не требует точного знания. Оно всегда имело место на протяжении истории животного мира и человечества. Естественный иммунитет к подавляющей массе вирусов и бактерий является прекрасным отражением этого, в основном стихийного приспособительного про­цесса.

            Человек «звучит гордо» не только по показателям интеллектуального и социального порядка, но и по пока­зателям общебиологическим. Он на пути к завоеванию долголетия, он владеет методами углубленного изуче­ния своей экологии и своей собственной природы, рас­ширяя потенциальные возможности¹ сохранять свое здо­ровье, несмотря на массы «патогенных факторов» во внешней среде. Вот почему уже в середине прошлого века положение, что «инфекционные заболевания яв­ляются следствием проникновения микробов в микро­организм» (И. Ерошкин), звучало как анахронизм, так как главная масса таких «проникновений» проходила клинически бесследно, а биологически они лишь расши­ряли здоровье человека, его иммунитет. Если последний нередко покупался ценой болезни, т. е. процесса, по ходу которого возникал иммунитет, то это не меняет принципиального положения о природе иммунитета как одной из форм борьбы животного мира и человека за суще­ствование  видов   во   внешней   среде.

            Животный мир инстинктивно и своеобразно разрешил эту проблему борьбы, а именно не уничтожением внеш­него фактора (микроба), а взаимным приспособлением к нему, освоением, «одомашиванием» его в собственном организме на началах как бы взаимной пользы. Перед нами один из замечательных законов природы, позна­комиться с которым можно в любой момент, сделав ма­зок из содержимого толстого кишечника или из слизи полости носа. Только с позиций этого общего закона жизни и можно смотреть на частные проявления той же жизни отдельного индивидуума, коллектива, т. е. при биологической интерпретации как отдельных инфекцион­ных заболеваний, так и эпидемий.

Общие законы жизни игнорируют случайности «про­никновения», как и случайность смертельного исхода в результате «проникновения» и заболевания. Не индиви­дуумы, а виды стоят за этими законами, и никакое лич­ное переживание не позволяет нам отойти от этих зако­нов на позиции субъективной, антропоморфной оценки вещей.

            Всякий закон есть отношение. В этом положении не следует видеть ни релятивизма, ни кондиционализма, т. е. растворения, обезлички факторов, строящих отно­шения. Дело в том, что «отношения» не являются по­стоянными, раз навсегда данными.

            Если этиология  —  это учение о законах связи явле­ний, т. е. отношение вещей, например организма и мик­роба, то, очевидно, и причину болезни следует искать в самом отношении, где интегрально и безраздельно, в единстве, сливаются все слагаемые, образующие отно­шение. Только скороспелая мысль, объективно подогре­ваемая схоластическими, антропоморфно-телеологически­ми представлениями о мире могла продиктовать необ­ходимость обособления какого-то раз навсегда данного ведущего фактора или «главной» причины, или «перво­причины».

            Познавательный процесс обязательно расчленяет из­учаемый объект, имеющий всегда много сторон, связей. Но важнейшим этапом познания всегда будет синтез, целостное представление об объекте, представляющем собой единство в многообразии. Только расчленение равнозначно абсолютизированию противоречия между противоположностями, составляющими единство. Это расчленение и лежит в основе научного суеверия, что организм и микробы в основном и прежде всего враги. При таком расчленении из двух форм проявления при­чинности — случайности и необходимости — остается од­на — случайность.

            Стихийность эпидемий, многие тысячи заболевших, умерших, — все это само по себе может быть причиной неадекватного отражения этих стихийных событий в сознании человека, если к тому же учесть трудности борьбы и недостаток научных знаний по существу явле­ния. Сведение этиологии к фактору, выделение из зако­на (отношения) первопричины (как имманентного свой­ства «этиологического фактора») представляют собой типичный продукт уродующего влияния стихийных фак­торов на мышление и сознание.

Сотворение мира богом — легенда, созданная перво­бытным человеком при его первой попытке объяснить мир, его явления. Таковы гносеологические корни рели­гиозного сознания и религиозной психологии. Обще­ственные, исторические факторы, с одной стороны, развивали это сознание, с другой стороны, модифицировали «божественную сущность» явления, придавая ей более утонченные, не библейские, не церковные и даже ате­истические формы¹. Соответствующие абстракции иног­да выглядели даже научно, оставаясь объективно той же легендой. По мысли П. Лафарга, наука сама по себе вообще не способна освободить человека от идей бога. Больше того, и с этим нельзя не согласиться, самые глу­бокие суеверия процветают не в темных деревнях, а в цивилизованных столицах  и среди образованных бур­жуа. Таков же смысл высказываний Н. И. Пирогова о научных (трудно искореняемых) и народных (легче искореняемых) предрассудках.

            Легенда о сотворении мира отражала необходимость мышления и познания явлений объективного мира, а од­новременно бесконечную сложность акта познания, не говоря об исторически обусловленных недостатках мыш­ления, ограниченности последнего. Примитивное, в общем, рассудочное мышление не раскрывало каких-либо закономерностей природы; оно навязывало, «творило» эти закономерности в меру человеческой фантазии и общественной практики.

            В легенде о сотворении мира имеется объективное отражение сущности природы человека, «творящего» в мире и преобразующего последний. Творить —  это пер­вое и основное, что было осознано человеком в борьбе за существование, как абсолютно необходимая предпо­сылка самого существования. Мышлению первобытного человека чужда была идея развития как ведущей зако­номерности в природе. Идея творения подменяла идею развития; произвольная деятельность верховного суще­ства, идея первопричины, первоначала, идея жизненной силы, просто силы — главенствовали в ассоциа­циях.

^{____________________________________________________}

¹ Представители «атеистической» религии, так называемые бого­строители, по существу не были верующими в какие-либо сверхъ­естественные силы. Бог в их представлениях, это — идеал прекрас­ного и возвышенного, чем и должна быть социальная революция. Речь идет лишь о религиозной форме, в которую облекались «бого­строителями» их освободительные, по существу прогрессивные идеи. Следовательно, не религия с ее фантастическим объяснением мира, не библейский бог, а религиозное настроение, «сложное и творческое чувство веры в себя, в победу» (А. М. Горький) было содержанием религиозной формы мышления богостроителей.

____________________________

 

            Идея творения и идея развития гносеологически кон­трастны. Это крайние полюсы умственной и психоэмо­циональной сферы деятельности человека и человече­ства. Идея творения проста, одноактна, однозначна. В познавательном отношении она, однако, стерильна, механистична, грубо антропоморфна, поскольку в «тво­рении» явно чувствуется стиль человеческого производ­ства. В философском отношении идея творения, будучи чуждой идее развития, т. е. идее взаимосвязей и отно­шений, представляет собой  типичное проявление пра­гматизма с его субъективным характером восприятия внешнего мира, с его «гуманизированными», субъектив­ными конструкциями, самое содержание которых опре­деляется лишь человеческими соображениями (В.Джемс. Прагматизм). В идее «творения» не раскрывается и да­же не ставится вопрос о каузальных связях и взаимо­связях. Причинность превращается здесь в причину, и эта причина  —  первопричина  —  она и есть этиология, она все «определяет». Причина оказывается равной действию как и в законах Ньютона, где «действие равно противо­действию». Как бы вне закона стояло взаимодействие и   взаимоотношение действующих   начал.

            В акте «творения» полностью снимается вопрос об истории явления; это явление возникло «сегодня», и «вчера» ему ничто не предшествовало, кроме воли и силы провидения. Но именно так подчас и выглядит про­блема этиологии в медицине, например, в теории инфек­ций, где возбудитель — «творит» болезнь, где возбуди­тель и больной принципиально и исторически чужды и враждебны  друг другу, где возбудитель —  действующая сила, а организм —  точка ее приложения, т. е. противо­действие. Не природа процесса, т. е. некий закон при­чинных связей и отношений, а «природа микроба» «оп­ределяет» специфику, качество, всю характеристику явления и даже самую сущность заболевания (Ерошкин).

            Перед нами тот случай, когда определенные стороны в познании (природа микроба, его вирулентность) абсо­лютизируются, категория сущности подменяется частным (правда, очень важным!) явлением, перспективы иссле­дования искажаются, самые выводы о природных про­цессах становятся фантастическими, исторический ас­пект проблемы утрачивается.

            Мир человеческих представлений и научных знаний является не просто итогом накопления первичных ощу­щений, восприятий и внешних ассоциаций. Целостное отображение предметов и явлений в природе может быть достигнуто только через активную синтетическую дея­тельность с отражением в соответствующих ассоциациях глубоких внутренних связей. Существенным в познании является не созерцание и не разделение предмета на частные слагаемые, не внешние ассоциации (организм и микроб, организм и внешняя среда), а поиски, раскры­тие закона, определяющего взаимосвязь, т. е. того, что превращает вещь в мысль (Гегель), единичное и отдель­ное во всеобщее, случайность и  необходимость.

            Раскрытие закона не является простым накоплением фактов, т. е. тех или иных слагаемых процесса. В тоже время человек не имеет таких органов чувств, с помо­щью которых в одном ощущении он получил бы целост­ное отображение предмета. Такое отображение возни­кает   только   в   результате   абстракции.

            Об огромной и все возрастающей роли абстрактного в познании конкретной действительности сейчас уже говорить не приходится. Но, как указывалось, процесс познания, связанный с выработкой терминов,  понятий, всегда содержит в себе по чисто объективным причинам некоторую опасность скатиться на идеалистические по­зиции или оказаться в кругу застывших понятий, кото­рые, будучи фиксированы в словах, способны костенеть и даже быть источником ложной или двусмысленной ин­формации.

            Это и сейчас имеет место в таких понятиях как «ин­фекция», «патогенность», «опухоль», «защитные реакции» и т. п.                                               

            В познании явлений природы огромную роль играет человеческая деятельность, практические потребности, в немалой мере определяющие предмет и цель познания. Но здесь же возникает и специфическая опасность ока­заться в плену чисто практических мероприятий, потому что нередко мы «слишком непосредственно руководству­емся критерием социальной пользы в самом выполнении очень трудной задачи развития науки» (Н. Винер) т. е. игнорируем «внутреннюю логику»    науки.    «Связь абстрактного мышления

^{___________________________________________}

¹ Вопросы философии, 7,   1961.

_____________________

 

с материальной действительно­стью, с трудовой практикой не является самоочевидной» (П. Черкашин)¹  к тому же больших практических ус­пехов можно добиться и ложью — все дело зависит от того, какова цель данной практики (И. А. Крывелев, 1960). «Ведь и ложь плетет себе узоры на фоне ис­тины», — писал Н. Г. Чернышевский². Никто не будет отрицать ни пользы и значимости медицинской практи­ки на «фоне науки». Эта практика  бесспорно имеет науку в качестве такого фона. И все же ползучий эмпи­ризм, прагматизм, антропоморфизм, антропоцентризм, самоизоляция, т. е. отчужденность от ведущих биологи­ческих закономерностей, продолжают держать медицин­скую мысль то в рамках вульгарного социологизма, то на позициях формальных рассудочных представлений, не позволяющих с должной продуктивностью вскрывать законы и предсказывать события. Видеть в природе микроба сущность инфекции — это и значит отгоражи­вать медицину от биологии, от естествознания, прене­бречь главными задачами, направленными на выяснение сущности явлений жизни, на овладение и управление жизненными процессами.

            Продолжающаяся недооценка общих закономерностей природы, все еще наблюдаемое отрицание возмож­ности и даже необходимости прямого действия на чело­века природных факторов (см. Г. Царегородцев. Соци­альные проблемы медицины. Мед. работник, 1961, № 76), чрезмерное обособление наук, в данном случае медицины, как равно и пренебрежительное отношение к философскому осмысливанию добытых фактов, явля­ются величайшим заблуждением, свидетельствующим прежде всего об отсутствии критического отношения к своей работе. Хочется добавить, что в современном есте­ствознании чрезвычайно и как никогда усилились интегра­ционные тенденции среди самых различных дисциплин, и в этом нельзя не видеть внутренней логики самой науки как отрасли человеческой деятельности. И ме­дицина в теоретическом ее аспекте отнюдь не    «отраслевая

^{___________________________________________________________________}

¹  П. Черкашин. Гносеологические корни идеализма. М., 1961, стр. 152.

²  Н. Г. Чер нышевский. Полное собрание сочинений. т. II, Гихл. М., 1949, стр, .152.

_________________________________

 

наука», если учесть   интеграционные   тенденции, которые    охватили    фактически    все    медицинские    и немедицинские дисциплины;  в    этом    нельзя    не    ви­деть наступления новой эры в самой медицине, а имен­но эры «методологического переоснащения».    Как    бы развивая ту же мысль, Д. Бом указывает, что «способ бытия каждой вещи может быть определен лишь относи­тельно других вещей, т. е. через взаимосвязь» и «изуче­нию любой вещи проливает свет на другие вещи». «При­чинные  явления нельзя  изучать    вне    свойств    самих вещей, строящих причинные связи», а «причинные    за­коны, которым подчиняется вещь, составляют фундамен­тальную  и  неотделимую  сторону  ее    способа    бытия» (Д.  Бом).

            Эти рассуждения правильны не только для физиче­ского мира; еще в большей степени они правильны для живых «вещей», для организмов, где «способы бытия» отнюдь не сводятся к случаю попадания одной «вещи» в другую. Случайность остается лишь одной из сторон реального процесса,   связанного   с   бесконечным   богат­ством реальных отношений между «вещами». Вне этих связей «вещь» остается абстракцией, а связь между та­кими «вещами» поверхностной ассоциацией. Этиологиче­ские представления, главенствующие    в    инфекционной патологии, в принципе обособляют «вещи», т. е. микроб и организм, а тот и другой, взятые вместе, обособляют от бесконечности внешнего фона, на котором они суще­ствуют в природе. Диалектическое противоречие между этими же «вещами» воспринимается как нечто абсолют­но противоположное, т. е. не как способ их бытия с его внутренними противоречиями, а как действие и противо­действие в плане законов механики Ньютона. Не зако­ны причинности, а законы случая, очевидно, выступают здесь на первый план.

            Одноактная «творческая» этиология, это и есть «духовное наследие» прошлого, отражающее определен­ный уровень сознания и мышления.

            Однозначность, односторонность и категоричность в построении каузальных связей не является чем-то лишь медицине свойственным; нечто аналогичное мы имели, например, в классической физиологии, в истолковании условного рефлекса как строго детерминированного от­ношения между командой и эффектом.

            В звонке, за которым следует выделение слюны, мож­но, казалось бы, видеть этиологию явления, т. е. слюно­отделения. Очевидно, однако, что это чисто формальный подход.

            В действительности этиологией слюноотделения будет отношение условного сигнала (звонка) к безус­ловному раздражителю. Сущность того же рефлекса приспособительная, т. е. биологически целесообразная, и с этиологическим фактором, т. е. со звонком, она не связана, поскольку конкретная природа самого сигнала здесь не имеет существенного значения. Существенна лишь информация, которую несет сигнал. Что касается генеза самого явления, т. е. слюноотделения, то еще бо­лее очевидно, что дело не в сигнале, а в сложной дви­гательной реакции, которую вызвал звонок; эта реакция многозначна, поскольку в нее входят сосудистые, биохи­мические и физико-химические процессы клеточного и молекулярного уровня. Можно, по-видимому, сказать, что как в патологии, так и в физиологии стимулы и пус­ковые сигналы часто подменяют смысловое содержание получаемых явлений, отражая внешний мир в плане си­туаций настоящего момента, т. е. сегодняшний день, мало что говоря о прошедшем (историческом), тем более о будущем или настоящем.

            Физиологическая активность организма как целост­ного образования снимает ведущее значение «команды» или пускового сигнала, поскольку зависимость между результатом и командами из центральной нервной систе­мы оказалась «очень сложной и неоднозначной» (Н. А. Бернштейн. Вопросы философии, 1961 № 6). То же самое мы имеем и в условиях «патологической» активности.

            И здесь пусковые сигналы имеют очень ограниченное значение: эффект действия в конечном итоге определяет­ся индивидуумом, а именно биологическими, социальны­ми потребностями и потенциями.

            «Цель науки в обществе, — пишет Н. Винер, — со­стоит в том, чтобы позволить гомеостатически реагиро­вать на превратности- будущего». Для этого необходим «большой запас научной информации». Такая информа­ция должна быть полной как в отношении человека, преобразующего природу, так и в отношении человека, являющегося результатом деятельной органической эволюции (Дарвин). Информация не просто о великом, еще большем множестве фактов, но прежде всего информа­ция о взаимосвязях и отношениях. Существующие в медицине представления пока не отвечают этим поже­ланиям. Они не расширяют, скорее тормозят развитие подлинно научной информации, обедняют познаватель­ный образ предмета, теоретические аспекты медицин­ских проблем, всю ту сумму научных абстракций, кото­рые призваны отражать природу глубже, вернее, полнее.

 

===========================

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие......

Глава I. Понятие этиологии ...................................................................  6

Глава II. Внешние и внутренние факторы в этиологии …………….. 25

Глава III. Этиология и фактор силы...................................................... 38

Глава IV. Этиология и экология............................................................. 48

Глава V. Этиология и специфичность    (качество)    процессов…… 54

Глава  VI. Этиология и сущность болезненного процесса……………66

Глава VII. Приспособительные основы патологии и нозологии

человека        .....................................................................................77

Глава VIII. Этиология и патогенез.....................................................119

Глава IX. Этиология  и экспериментальные модели    болезней …….137

Заключение....................................................................................... 153