Учебная книга: Детский психоанализ, Фрейд Анна

Анна Фрейд Детский психоанализ

Серия «Хрестоматия по психологии» Составление и общая редакция В. М. Лейбина

Главный редактор

Заведующий редакцией (Москва)

Зам. главного технолога (Москва)

Художник

Корректоры

Верстка

Е. Строганова Е. Журавлева Ю. Климов С. Малчкова С. Игнатова, Л. Васильева М. Аввакумов

ББК 88.832 УДК 159.922.7

Фрейд А.

Ф86 Детский психоанализ. — СПб.: Питер, 2003. — 477 с. — (Серия «Хрестоматия по психологии»).

. ISBN 5-94723-048-8

Анна Фрейд (1895-1982), по работам которой составлена данная книга, известна не только как сподвижник и продолжатель учения своего отца, но и как основа­тельница нового направления в клинической практике—детского психоанализа.

Своей исследовательской и научной деятельностью А. Фрейд доказала, что ре­бенок не менее взрослого может страдать и нуждаться в помощи. Она утверждает, что детский психоанализ требует специальной техники, поскольку в отличие от взрослого ребенок является незрелым, несамостоятельным и незащищенным существом.

Идейное и научное наследие А. Фрейд составляет собрание сочинений в 10 томах. В данную книгу включены ключевые работы, в которых отражены взгляды А. Фрейд на специфику детского психоанализа и его технику, этапы развития ребенка, типы детской психопатологии, психоанализ раннего детства, проблемы, связанные с дет­скими фантазиями и агрессией, механизмы защиты детского «Я», а также вопросы воспитания и образования.

Данная книга будет итсрссна студентам и преподавателям психологических, педагогических, медицинских вузов и факультетов, а также всем тем, чья профес­сиональная и личная деятельность связана с воспитанием и образованием детей, тем, кто пытается понять поведение и душу ребенка.

© Издательский дом «Питер», 2003 © В, М. Лейбин,составление, 2003

ISBN 5-94723-048-8

000 «Питер Принт». 196105, Санкт-Петербург, ул. Благодатная, д. 67в.

Лицензия ИД № 05784 от 07.09.01.

Налоговая льгота - общероссийский классификатор продукции ОК 005-93, том 2; 953005-литература учебная.

Подписано в печать 31.03.03. Формат 84Х108'/,,. Уст. п. л. 25,2. Тираж 3000 эю. Заказ № 2759. Отпечатано с диапозитивов в ФГУП «Печатный двор»

Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций. 197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.

Содержание

Предисловие. Становление и развитие

детского психоанализа............................................... 5

Раздел I. Психоанализ раннего детства ......................... 13

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс .. 14 Инстинктивные проявления раннего детства .................... 28

Латентный период ........................................................................39

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа................ 51

Раздел II. Фантазии и агрессия..................................... 69

Фантазии и образы избиения................................................... 70

К проблеме агрессии.................................................................... 84

Толкование агрессии................................................................... 96

Связь агрессии и эмоционального развития:

норма и патология................................................................ 115

РазделIII . Механизмы защиты.................................... 123

Защитные действия Я, рассматриваемые как объект

анализа .....................................................................................124

Защитные механизмы.............................................................. 134

Ориентация защитных процессов в соответствии

с источником тревоги и опасности ................................. 143

Отрицание в фантазии.............................................................. 152

Отрицание в слове и действии............................................... 163

Идентификация с агрессором ................................................ 171

Раздел IV. Развитие ребенка ....................................... 181

Эмоциональное и социальное развитие детей

младшего возраста................................................................ 182

Эмоциональное и инстинктивное развитие ...................... 194

Метод наблюдения в исследовании развития детей ......217

Некоторые замечания о наблюдении за младенцами .....233

Раздел V. Детская психопатология .............................. 247

Обманчивость явной симптоматологии .............................248

Истоки детской психопатологии..........................................272

Инстинктивная тревога в пубертатном периоде.............. 290

Некоторые типы и этапы социальной дезадаптации...... 307

Подростковый возраст как нарушение развития............. 323

О некоторых проблемах в отношении подростков

с родителями .......................................................................... 330

Раздел VI. Техника детского психоанализа .................. 341

Введение в детский анализ...................................................... 342

Приемы детского анализа ........................................................355

Роль перенесения в детском анализе ...................................369

Связь взрослого и детского анализа..................................... 381

Пути и возможности терапии .................................................406

Раздел VII. Психоанализ, воспитание, образование...... 425

Психоанализ в детском возрасте и воспитание ................426

Обеспечение необходимых условий

в раннем возрасте и воспитание ......................................443

Психоанализ и воспитание...................................................... 457

Взаимосвязь психоанализа и образования ........................467

Литература ................................................................. 477

Становление и развитие детского психоанализа

6 Предисловие

Возникновение психоанализа было связано с исследованием и лечением невротических заболеваний взрослых людей. Од­нако выдвинутое 3. Фрейдом (1856-1939) положение о том, что истоки возникновения невротических расстройств уходят своими корнями в детство и связаны с особенностями психо-сексуального развития ребенка, с необходимостью подводило к изучению детских неврозов. Не случайно основатель психо­анализа уделял самое пристальное внимание проблеме Эдипо-ва комплекса, связанного с инфантильной сексуальностью и • i являющегося, по его мнению, «ядром неврозов». Не случайно и то, что лечение взрослых невротиков предполагало выявле­ние средствами психоанализа воспоминаний пациентов о раз­личного рода ситуациях, событиях, переживаниях, имевших место в их раннем детстве и относящихся к первым годам их жизни.

3. Фрейд работал в основном со взрослыми пациентами. Тем не менее ему приходилось подчас обращаться к детским слу­чаям. Наглядным примером в этом отношении может служить его публикация «Анализ фобии пятилетнего мальчика» (1909), в которой изложен ставший классикой случай «маленького Ган­са». Правда, само лечение пятилетнего мальчика проводилось его отцом, а 3. Фрейд лишь руководил этим лечением и только один раз принимал участие в разговоре с ребенком. Однако опубликованная им работа способствовала привлечению внима­ния психоаналитиков к анализу детских неврозов. Так, венгер­ский психоаналитик Ш. Ференци (1873-1933) в работе «Ма­ленький петушатник» изложил случай странного поведения маленького мальчика, Арпада, проявлявшего повышенный ин­терес к курам, испытывавшего страх перед петухом и выражав­шего чрезмерную любовь и ненависть к птицам.

«Анализ фобии пятилетнего мальчика» 3. Фрейда и «Ма­ленький петушатннк» Ш. Ференци служили скорее нагляд­ной демонстрацией подтверждения психоаналитических идей, нежели руководством по осуществлению психоанализа дет­ских неврозов. Ни в той, ни в другой работе не содержались рекомендации относительно того, как и каким образом мож­но использовать психоанализ в процессе конкретной терапев­тической работы с детьми. Напротив, в них высказывались такие

Предисловие 7

суждения, которые свидетельствовали о технических трудно­стях психоанализа при лечении детей и сомнениях по поводу возможностей непосредственного его применения к детским неврозам.

3. Фрейд подчеркивал, что именноблагодаря отцу «малень­кого Ганса» удалось побудить ребенка к определенным призна­ниям и что только совмещение в одном лице родительского и врачебного авторитета, а также совпадение нежных чувств и научных интересов сделали возможным использовать метод, который «в подобных случаях вообще вряд ли мог бы быть при­меним». Ш. Ференци заметил, что в случае Арпада «прямое психоаналитическое обследование оказалось невозможным», и ему пришлось ограничиться тем, чтобы просить заинтересо­ванную в этом случае даму делать заметки, записывать изрече­ния и фиксировать странные поступки ребенка.

Тем не менее 3. Фрейд считал, что в будущем детские психо­аналитические сеансы приобретут большее значение, чем это име­ло место на начальной стадии развития психоанализа. В работе «Проблема дилетантского анализа» (1926) он писал о ценности детских психоаналитических сеансов для развития теории и о практическом интересе, связанном с обнаружением того, что большое число детей в своем развитии проходят одну из невро­тических фаз. При этом он подчеркивал, что в интересах ребен­ка «аналитическое влияние необходимо соединить с воспита­тельными мероприятиями» и что эта техника «еще ждет своей разработки».

Отталкиваясь от этих идей, последующие психоаналитики приступили к практическому анализу детских неврозов, что нашло свое отражение, в частности, в терапевтической деятель­ности А. Фрейд (1895-1982), М. Кляйн (1882-1960), Д. Винни-котта (1896-1971) и других аналитиков. Публикации А. Фрейд «Введение в технику детского психоанализа» (1927), «Детство в норме и патологии» (1965), работы М. Кляйн «Психоанализ детей» (1932), «Психоаналитическая игровая техника: ее ис­тория и значение» (1955), книга Д. Винникотта «"Пигля": Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочки» (1977) оказали заметное влияние на становление и развитие детского психоанализа.

8 Предисловие

Дочь основателя психоанализа Анна Фрейд была одной из первых, кто способствовал становлению и развитию детского психоанализа. Будучи младшей из шести детей 3. Фрейда, она не только находилась рядом с ним всю свою жизнь, выполняя роль личного секретаря и ухаживая за отцом, на протяжении шестнадцати лет страдавшего от ракового заболевания, но и, став психоаналитиком, активно включилась в профессиональ­ную деятельность, связанную с Международным психоанали­тическим движением.

А. Фрейд не имела медицинского образования. Закончив лицей и получив педагогическое образование в 1914 году, на протяжении пяти лет она работала учительницей. Не встречая возражений со стороны отца, молодая учительница имела воз­можность посещать его лекции и присутствовать на некоторых заседаниях Венского психоаналитического общества. Проявив интерес к психоаналитическим идеям, в 1918-1921 годах она прошла личный анализ у своего отца. С 1918 года она стала принимать участие в Международных психоаналитических конгрессах. Осуществив самостоятельное психоаналитическое исследование пятнадцатилетней девочки и выступив с докла­дом «Фантазия избиения во сне и наяву», в 1922 году А. Фрейд стала членом Венского психоаналитического общества.

В 1920 году 3. Фрейд подарил своей дочери кольцо, по­добное тому, которое носили особенно приближенные к нему мужчины-аналитики, входящие в состав «тайного комитета». В 1923 году А. Фрейд открыла собственную психоаналитиче­скую практику, а в 1924 году стала членом «тайного комитета», заменив ближайшего сподвижника основателя психоанализа О. Ранка (1884-1939), который, выдвинув свои собственные идеи о травме рождения и не встретив поддержки среди бли­жайшего окружения 3. Фрейда, вышел из состава данного ко­митета. В 1924 году она возглавила Венский психоаналитиче­ский институт, в котором стала читать лекции по детскому пси­хоанализу. В том же году она повторно прошла анализ у своего отца, в 1931 году — стала секретарем Венского психоаналити­ческого общества.

Летом 1938 года А. Фрейд вместе со своим отцом покинула Австрию и эмигрировала в Англию. После смерти 3. Фрейда

Предисловие 9

она способствовала изданию его собрания сочинений. Во время второй мировой войны А. Фрейд оказывала помощь детям, по­страдавшим от бомбардировок Лондона, открыла детский при­ют-ясли, осуществляла терапевтическую и исследовательскую деятельность. С 1944 по 1949 год была Генеральным секретарем Международной психоаналитической ассоциации. В 1947 году в Хэмпстеде организовала курсы подготовки специалистов в об­ласти детского психоанализа, в 1952 году возглавила Хэмпстед-скую клинику детской терапии, которая в 1984 году была пере­именована в Центр Анны Фрейд.

А. Фрейд неоднократно выезжала с лекциями в США, при­нимала активное участие в работе Международных психоана­литических конгрессов. Была почетным доктором Шеффиль-ского (Англия), Венского (Австрия), Гарвардского, Колумбий­ского, Чикагского, Филадельфийского (США) университетов. В 1973 году была избрана почетным президентом Междуна­родной психоаналитической ассоциации. Умерла в октябре 1982 года. В возрасте 86 лет.

А. Фрейд — автор многочисленных статей и ряда книг, вклю­чая «Введение в технику детского психоанализа» (1927), «Вве­дение в психоанализ для педагогов» (1930), «Я и механизмы защиты» (1936), «Норма и патология детства» (1965). Ее идей­ное наследие нашло свое отражение в собрании сочинений, из­данном в десяти томах.

В своей исследовательской и терапевтической деятельно­сти А. Фрейд исходила из того, что детский психоанализ тре­бует специальной техники, поскольку в отличие от взрослого ребенок является незрелым, несамостоятельным существом, решение на анализ никогда не исходит от него самого, он не чувствует никакого нарушения и чаще всего у него нет со­знания того, что он болен. Учитывая эти особенности, детский психоанализ предполагает прежде всего более или менее дли­тельный подготовительный период, на протяжении которого осуществляется как бы «дрессировка» ребенка для анализа (со­знание болезни, доверие, согласие на лечение).

По мнению А. Фрейд, работающему с детьми аналитику не­обходимо придерживаться следующих правил: он не должен оставаться безличным по отношению к маленькому пациенту;

10 Предисловие

вместо толкования свободных ассоциаций и поступков пациен­та аналитик должен направить свое внимание туда, где «разыг­рываются невротические реакции», то есть на домашнюю среду, окружающую ребенка; аналитик должен учитывать то обстоя­тельство, что внешний мир оказывает «на механизм инфантиль­ного невроза и на течение анализа» более сильное влияние, чем у взрослого пациента; при работе с ребенком аналитик должен суметь занять место его Я-идеала, и ему не следует начинать свою терапевтическую деятельность до тех пор, пока не будет уверен в том, что он «окончательно овладел этой психической инстанцией ребенка»; аналитик должен обладать авторитетом в воспитательном отношении, то есть анализировать и воспиты­вать, позволять и запрещать, «разрывать и вновь связывать».

Излагая свои взгляды на специфику детского психоанали­за, А. Фрейд выступила против позиции М. Кляйн, в соответ­ствии с которой предпринимались попытки интерпретации по­ведения детей с точки зрения психоаналитического подхода к взрослым, учитывающего сексуальную символику в ее непо­средственном смысловом значении. Как и основатель психо­анализа, она критически отнеслась к рассмотрению игровой де­ятельности детей, преломленной через призму символического отображения реальных сексуальных отношений между родите­лями, что было характерно для М. Кляйн.

В отличие от А. Фрейд, считавшей, что анализ ребенка уме­стен только в случае инфантильного невроза, М. Кляйн придер­живалась точки зрения, согласно которой психоанализ прием­лем и для развития нормальных детей. Используя психоана­литические методы исследования и лечения, она разработала технику детского психоанализа, основанную на игре и ранних объектных отношениях. Свободной игре ребенка придавалось такое же значение, как и свободным ассоциациям взрослого па­циента. Соответственно за игровыми действиями ребенка усмат­ривались символические значения, в психоаналитической ин­терпретации совпадающие или, во всяком случае, мало чем от­личающиеся от аналитической работы со взрослыми. Связанные с игрой действия ребенка расшифровывались и толковались в плане проявления его сексуальных и агрессивных желаний:

столкновение двух игрушек между собой рассматривалось как

Предисловие 1 1

выражение наблюдения интимных отношений между родителя­ми; опрокидывание какой-либо игрушки — как агрессивные дей­ствия, направленные против одного из родителей. Игровая ана­литическая техника не требует подготовительного этапа к ана­лизу и дает возможность лучше понять объектные отношения между ребенком и родителями, в первую очередь детские пере­живания, связанные с матерью. В основу детского психоанали­за должно быть положено, по мнению М. Кляйн, представление о том, что удовлетворение и фрустрация, либидозные и деструк­тивные импульсы формируются на самых ранних стадиях раз­вития ребенка, в течение трех-четырех первых месяцев его жиз­ни, когда у него появляется восприятие «хорошего» и «плохого» объекта («хорошей» и «плохой» груди матери). На ранних ста­диях развития ребенка проявляется то, что может быть названо «младенческим неврозом», характеризующимся депрессивной тревогой. Последняя, как считала М. Кляйн, «играет жизненно важную роль в раннем развитии ребенка, и нормой является за­вершение инфантильных неврозов где-то к сроку около середи­ны первого года жизни».

Во второй половине 20-х и начале 40-х годов проходили идейные столкновения между А. Фрейд и М. Кляйн, обуслов­ленные их различными взглядами на детский психоанализ. Осо­бенно острыми эти столкновения были в Англии, куда М. Кляйн переехала в 1926 году, а А. Фрейд — в 1938 году.

Отголоски этих дискуссий сохранились до сих пор среди психоаналитиков, специализирующихся в области психоана­лиза детских невротических заболеваний. Во всяком случае, среди современных психоаналитиков нет единого мнения по поводу того, в какой степени следует доверять детской игре в процессе анализа ребенка: отражает ли его игра действитель­ные жизненные ситуации, свидетельствующие о внутренних конфликтах, или в ней проявляется сопротивление выражению конфликтов; является ли игра ребенка своего рода переносом или излюбленным средством выражения; находит ли он в ней средство «бегства в болезнь» или игра ребенка сама по себе обладает целебной силой.

В настоящее время одни психоаналитики придерживают­ся взглядов А. Фрейд, другие — разделяют идеи М. Кляйн,

1 4 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс¹

Мы все прекрасно знаем, что преподаватели относятся к пси­хоанализу с известной долей скептицизма и недоверия. Но так как вы, учителя, работающие в Детских дневных центрах² , ре­шили все же прослушать краткий курс моих лекций, вы, ви­димо, тем или иным путем пришли к заключению, что более ^ близкое знакомство с новой дисциплиной сможет оказать опре­деленную помощь в вашей нелегкой работе. После прослуши­вания этих четырех лекций вы сможете оценить, ошибались ли вы в своих ожиданиях и сумела ли я оправдать хоть часть ваших надежд.

В определенном смысле у меня нет для вас ничего абсолют­но нового. Я бы не достигла своей цели, если бы попыталась рассказать вам о поведении школьников или детей, посещаю­щих Дневные центры, так как в этом отношении вы находитесь в более выгодном положении. Через ваши руки ежедневно про­ходит огромное количество материала, наглядно демонстрирую­щего весь спектр явлений: от детей, отстающих в умственном и физическом развитии, запуганных, упрямых, лживых, испор­ченных дурным обращением, до жестоких, агрессивных и склон­ных к совершению преступлений. Я лучше уклонюсь от попы­ток оглашения всего списка, так как вы все равно обнаружите в нем много пробелов.

Тем не менее даже хорошее знакомство со всем многообра­зием ситуаций может препятствовать постижению истинного смысла этих феноменов. Вы, так же как школьные учителя

' Первая лекция по психоанализу для педагогов (1930). Текст дан по изданию:

Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. I. M., 1999. С. 8—22.

² Немецкое IInrt . здесь переводится как «Детский дневной центр». Его устав гласит: «Центры созданы по модели детских садов, но предназначены глав­ным образом для детей от 6 до 14 лет. В то время как детские сады принима­ют детей только до 6 лет, то есть дошкольного возраста, центры Holt посеща­ют те дети, родители которых уходят па работу на весь день и которые вы­нуждены были бы проводить свободное от школы время на улице. Здесь, в центрах Hoit , они готовят уроки, участвуют в коллективных играх, ходят на прогулки»

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс

и воспитатели детских садов, должны беспрестанно действо­вать. Жизнедеятельность в классе требует постоянного вмеша­тельства с вашей стороны: вы должны делать замечания, под­держивать дисциплину и порядок в классе, следить, чтобы дети не сидели без дела, давать им советы и указания. Ваша адми­нистрация была бы крайне недовольна, если бы вам вдруг при­шло в голову перейти на позиции пассивного наблюдателя. Так уж устроено, что в силу своей профессиональной деятельно­сти вы знакомитесь с бесчисленными видимыми проявления­ми поведения детей, но вы не можете ни охватить взглядом весь спектр этих явлений, ни проследить истоки детского поведе­ния, на которое вы вынуждены реагировать.

Возможно, вы не можете правильно оценить и классифици­ровать материал, которым обладаете, не столько из-за отсут­ствия возможности беспрепятственного наблюдения, сколько потому, что такая классификация требует специальных знаний. Представим себе на минуту, что кто-нибудь из присутствую­щих здесь особенно заинтересован в том, чтобы выяснить, по­чему некоторые дети в определенной группе страдают наруше­ниями зрения или рахитом. Ему известно, что эти дети живут в убогих, сырых домах, но только медик сможет внятно объяс­нить, каким образом сырость влияет на физическое состояние ребенка. Другой, возможно, сконцентрировал свое внимание на тех опасностях, которым подвержены, по причине своих врож­денных качеств, дети страдающих алкоголизмом родителей;

в этом случае необходимо обратиться к изучению наследствен­ности. Тот, кто интересуется взаимосвязью между такими яв­лениями, как безработица, нехватка жилья и отсутствие забо­ты о ребенке, должен заняться изучением социологии. Точно так же учитель, интересующийся психологическими детерми­нантами всех этих явлений, желающий понять разницу между ними и проследить их постепенное развитие на конкретных примерах, может обратиться за информацией к психоанализу.

Мне кажется, что такое обогащение знаниями может ока­зать вам значительную поддержку в вашей практической дея­тельности. На это есть две причины. Дневные центры — это новейший образовательный институт в Вене. Он предназначен для детей, которые по тем или иным причинам после уроков

1 6 Раздел I. Психоанализ раннего детства

остаются без присмотра родителей. Идея создания подобных центров — превентивная мера, попытка предотвратить нега­тивные последствия, возникающие в результате снижения за­боты о детях. Своим существованием они обязаны убеждению, что на развитие вызывающего и асоциального поведения на ранних стадиях можно сравнительно легко повлиять в благо­приятной атмосфере таких центров, напоминающей школь­ную или домашнюю обстановку. Позже, когда выросшие без родительского присмотра, совершившие преступления подро­стки оказываются в исправительном заведении, сделать это зна­чительно сложнее, а порой просто невозможно.

Тем не менее в настоящий момент посещение Дневных цен­тров не может быть принудительным. В то время как посеще­ние школы является обязательным, вопрос о доверии своего ребенка на попечение работникам Центра оставлен на усмот­рение родителей. По этой причине Дневные центры должны постоянно доказывать то, что их существование не является бес­полезным, завоевывая авторитет в глазах каждого ребенка и родителя своей успешной работой, точно так же, как до указа об обязательной прививке против оспы надо было снова и сно­ва убеждать родителей в необходимости такой прививки.

Но работники Дневных центров указывают на другое за­труднение, присущее их положению. В большинстве случаев им приходится иметь дело с детьми, уже успевшими пройти через руки различных воспитателей. Они отмечают, что эти дети, по крайней мере вначале, неадекватно реагируют на них самих и их поступки. Они приходят с уже сложившимися пред­ставлениями и нередко своим поведением выражают недове­рие, тревогу или пренебрежение по отношению к учителю. Та­кое отношение у них выработалось в результате предыдуще­го общения со взрослыми. К тому же жизнь ребенка в Дневном центре — не более чем приложение к его школьной жизни, и Центры в основном осваивают более либеральные, гуманные и современные способы воспитания, чем те, которые преобла­дают в большинстве школ. Таким образом, школа, требуя от ребенка определенного стандарта поведения и внушая ему та­кой стандарт, нередко создает для Центров препятствия в до­стижении цели.

Амнезия событий раннего детство и Эдипов комплекс 1 7

Так что положение работников Дневных центров далеко не завидное. Они постоянно сталкиваются с трудными задачами, требующими независимого решения и вмешательства; и это не говоря уже о том, что они не являются главными и самыми важ­ными взрослыми в жизни ребенка.

Школьные учителя на это могут сказать, что мы не правы, расценивая их положение как наиболее благоприятное. Они так­же утверждают, что чаще всего получают ребенка слишком по­здно; очень сложно, например, в первом классе начальной шко­лы привить ребенку правильное и серьезное отношение к уче­бе и к преподавателям, если прежде ему была знакома только беззаботная атмосфера детского сада. Они несут с собой в шко­лу модель поведения, приобретенную в детском саду, и отно­шение, не приемлемое в условиях школы.

В соответствии с вышесказанным работники детских садов имеют дело с еще не испорченной воспитанием группой, а сле­довательно, находятся в более выгодном положении. Но даже от них мы, к нашему изумлению, слышим жалобы, что их трех— шестилетние воспитанники уже являются сформировавши­мися личностями. Каждый ребенок наделен свойственными только ему чертами характера и реагирует на действия воспи­тателей по-своему. С каждым ребенком воспитатель связыва­ет определенные ожидания, конкретные надежды и опасения, у каждого из них свои пристрастия, каждый по-своему выража­ет зависть и нежность, требует любви и отвергает ее. И речи не может быть о влиянии личности воспитателя на покорное, еще не сформировавшееся существо. Воспитательница имеет дело с маленькими личностями, сложными и с трудом поддающими­ся влиянию,

Поэтому учителя и воспитатели — в школах, в Дневных цен­трах или детских садах — всегда оказываются в одинаково труд­ном положении. Очевидно, что формирование личности завер­шается раньше, чем мы себе это представляли. Чтобы выявить происхождение тех особенностей характера ребенка, которые причиняют преподавателю столько хлопот, исследователь дол­жен обратиться к периоду, предшествующему его поступлению в воспитательные заведения, к первым взрослым в жизни ре­бенка, то есть к периоду до шести лет и к его родителям.

БД! [У i;.!s,

1 8 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Возможно, у вас появилось ощущение, что таким образом задача упрощается. Вместо того чтобы день ото дня наблюдать поведение детей старшего возраста в школах и Дневных цен­трах, мы постараемся собрать сведения об их впечатлениях

и воспоминаниях ранних лет.

На первый взгляд это совсем не сложно. Вы всегда стреми­лись к тому, чтобы отношения с доверенными вам детьми бы­ли искренними и открытыми. Сейчас это очень пригодится. Отвечая на ваши вопросы, ребенок будет готов рассказать

< вам все.

Я советую каждому из вас совершить такую попытку, но предупреждаю вас, что вы получите скудные результаты. Дети не рассказывают о своем прошлом, зато они охотно расскажут вам о событиях последних нескольких дней или недель, о про­веденных выходных, о своем последнем дне рождения, возмож­но даже о прошлогоднем Рождестве. Но здесь их воспоминания обрываются, или, в любом случае, дети теряют способность рассказывать о них.

Вы можете сказать, что наша уверенность в том, что ребенок в состоянии вспомнить свое прошлое, не имеет под собой осно­ваний. Следует иметь в виду, что дети не могут отличить важ­ные события от незначительных. Поэтому вы считаете, что бу­дет разумнее и продуктивнее задать наши вопросы не ребенку, а взрослому, интересующемуся исследованием раннего опыта

своего детства.

Я, конечно, рекомендую вам воспользоваться также и этим, вторым способом, но знаю, что вы будете удивлены, когда обнаружите, что приятелю, искренне желающему помочь вам, почти нечего сказать. Его более или менее осознанные воспо­минания с небольшим количеством пробелов обратятся, может быть, к пятому или шестому году жизни. Он опишет свои школь­ные годы, возможно даже дом, где он жил на третьем, четвер­том и пятом году жизни, имена братьев и сестер и даты; он мо­жет даже упомянуть такое особое событие, как переезд из од­ного дома в другой, или какой-то необычный случай. На этом список иссякнет, прежде чем вы обнаружите искомое, а имен­но знаки того, как его пятилетнее развитие вело к формирова­нию характерных черт личности.

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс 1 9

Разумеется, это подходящий повод для нового разочарова­ния. События, о которых мы хотим услышать, играющие столь важную роль в формировании характера индивида, касаются самых интимных переживаний в его жизни. Это тот опыт, ко­торый каждый хранит как самое сокровенное и, не допуская к нему никого, кроме самого себя, застенчиво скрывает даже от самых близких друзей. Учитывая это обстоятельство, следует обратиться за информацией к единственному человеку, готово­му ее выдать. Иными словами, каждый исследователь должен изучить самого себя. Здесь дело касается нас самих, и мы дол­жны положиться на способность нормального взрослого чело­века помнить прошлое, на нашу заинтересованность в этих све­дениях и желание преодолеть все барьеры, препятствующие личности выдать свои секреты другим.

Тем не менее, даже если мы подойдем к этому делу со всей заинтересованностью и вниманием и будем предельно откро­венны, результаты все равно будут скудными. Нам не удастся пролить свет на ранние годы нашей жизни и собрать непрерыв­ную цепочку воспоминаний того периода. Мы можем связать события с определенными периодами времени, которые для различных индивидов могут быть совершенно разными. Для некоторых это пятый год жизни, для кого-то — четвертый, еще для кого-то — третий. Однако до этого момента в сознании каж­дого из нас существует большой пробел, темнота, на фоне ко­торой выделяются лишь некоторые беспорядочные и бессвяз­ные фрагменты, при ближайшем рассмотрении лишенные зна­чения и смысла.

Например, молодой человек не помнит ничего из первых четырех лет своего детства, кроме короткого эпизода на кораб­ле, где капитан в красивой форме протягивает к нему руки, чтобы поднять его над парапетом. Опрос других людей пока­зал, что в тот же период времени он пережил серьезные потря­сения и тяжелейшие удары судьбы. Или опять же, в памяти девушки, раннее детство которой было богато эмоциональными переживаниями, среди путаницы событий сохранилось лишь одно четкое воспоминание: во время прогулки в детской ко­ляске она поворачивается назад и смотрит на няню, толкаю­щую коляску!

20 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Вы, конечно, согласитесь, что здесь мы сталкиваемся с край­не противоречивым набором фактов. С одной стороны, из на­ших наблюдений за маленькими детьми и рассказов родствен­ников о нашем детстве мы знаем, что поведение ребенка на этой стадии развития осмысленно и активно; он выражает свое от­ношение к происходящему, во многих отношениях проявляет себя как разумное существо. С другой стороны, этот период стерся из его памяти или, в лучшем случае, оставил о себе край­не скудные воспоминания. Согласно свидетельствам школь-' ных учителей и воспитателей детских садов, по истечении этих ранних детских лет человек вступает в жизнь в качестве пол­ностью сформировавшейся личности. Но все же память рабо­тает так, будто в этот период, когда ребенок наиболее воспри­имчив и чувствителен, когда происходит комплексное развитие его личности, ничего достойного запоминания не происходило.

До сих пор академическая психология попадала в эту ло­вушку. В качестве материала для своих исследований ученые брали только ту часть психической жизни индивида, которая известна ему самому, что неизбежно приводило к недооценке значения первых лет жизни, остававшихся для него неизвест­ными.

Первую попытку разрешения этого противоречия совершил

психоанализ. Исследовав природу ошибочных действий, кото­рые человек совершает в своей повседневной жизни, забывая и теряя вещи или кладя их не на свое место, читая или слыша неверное слово, психоанализ доказал, что такие ошибки не яв­ляются случайными. Прежде такие случаи объясняли, не осо­бенно вдумываясь, как результат невнимательности, усталос­ти или просто случайности. Психоаналитические исследова­ния показали, что, как правило, мы ничего не забываем, кроме того, что мы по той или иной веской причине не хотели бы по­мнить, хотя эта причина обычно нам не известна.

Подобным образом, исследуя пробелы в воспоминаниях детства, психоанализ прибегает к нетрадиционным способам объяснения. Он утверждает, что столь поразительный феномен не имел бы места без серьезных на то оснований. Именно этот мрак, окутывающий первые годы жизни, и препятствия, возни­кающие на пути каждого, совершающего какую-либо попытку

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс 21

рассеять его, привели психоаналитиков к мысли, что тут скры­вается что-то важное. Точно так же взломщик, наткнувшийся на особенно изощренное устройство замка, приходит к выводу, что усилия, которые он приложит, чтобы взломать его, будут щедро вознаграждены; люди не причинили бы себе столько хлопот, чтобы запереть нечто бесполезное!

Но в данный момент в мои планы не входит объяснение, каким образом психоанализ справился с этой целью — восста­новить воспоминания детства. Описание метода психоанализа само по себе займет больше времени, чем имеется в нашем рас­поряжении. Его более детальное рассмотрение и исследование мы оставим на случай другого курса лекций. Сейчас нас инте­ресует главным образом содержание первых пяти лет жизни, в той мере, в которой психоанализу удалось восстановить его. Я напомню только, что это восстановление совершалось путем толкования сновидений и объяснения происхождения ошибок, совершенных как здоровыми людьми, так и пациентами, стра­дающими неврозами.

Психоаналитическая реконструкция воспоминаний детства апеллирует к самой ранней поре младенчества, к периоду, ког­да ребенок обладает только наследственными качествами, при­сущими ему от рождения, — иными словами, к тому состоянию, в котором мы тщетно надеялись застать его в момент поступ­ления в учебное заведение. То, что нам известно об этой стадии развития, не впечатляет. Новорожденные дети во многом схо­жи с детенышами животных, однако в некотором отношении находятся в менее выгодном положении, чем молодые живот­ные. Последние зависят от своих матерей только в течение не­продолжительного периода времени, самое большее, несколь­ких недель. После этого они превращаются в самостоятель­ных особей, способных обходиться без посторонней помощи. С детьми дело обстоит иначе.

Ребенок по крайней мере в течение года находится в такой зависимости от матери, что погиб бы в ту же минуту, когда мать перестала бы заботиться о нем. Но даже по прошествии года младенчества до независимости еще далеко. Ребенок не в состоянии добывать пищу и средства к существованию, за­щититься от опасности. Как известно, на то, чтобы полностью

22 Раздел I. Психоанализ раннего детства

освободиться от опеки взрослых и стать самостоятельным, тре­буется пятнадцать лет, а то и больше.

Судьбу ребенка неизбежно определяет его продолжитель­ная зависимость от взрослого, что также отличает людей от особей животного мира. Мать играет в течение первого года жизни самую важную роль в судьбе ребенка, хотя бы потому, что ее нежная забота — единственная его защита, это ощуще­ние остается на всю жизнь. Ребенок чувствует себя в безопас­ности до тех пор, пока он знает, что мать находится поблизости, . t и дитя беспокойством или возмущением демонстрирует свою беспомощность, когда мать покидает его. Без матери он не смог бы утолить свой голод; ее присутствие становится жизненно важным для него.

Но отношения между матерью и младенцем вскоре приоб­ретают гораздо больший смысл и уже не могут быть объясне­ны только стремлением к самосохранению. Мы замечаем, что ребенок хочет видеть свою маму рядом с собой и скучает по ней, даже когда его голод утолен и опасность ему не угрожает. Мы говорим, что ребенок любит свою мать. В ответ на ее нежную любовь и заботу у него появилась привязанность к матери. Вер­но то, что эта привязанность проистекает из инстинкта само­сохранения, но тем не менее она стала независимой от этого ин­стинкта и дифференцировалась от него.

Нежные взаимоотношения между матерью и ребенком, ка­залось бы, дают все возможности для его безмятежного физи­ческого и психического развития. И конечно, ребенок был бы абсолютно счастлив, если бы мать занималась исключительно его кормлением и заботой о нем.

Но в этот момент внешний мир впервые вмешивается в их от­ношения. Когда первый год жизни остается позади, выросший из младенческого возраста ребенок начинает понимать, что мать при­надлежит не только ему. В семье, в которой он является только маленькой и не самой важной частью, есть и другие члены — отец, братья и сестры, о присутствии которых он узнал только что, но которые, как выяснилось, не менее важны, чем он сам. И все они, разумеется, отстаивают свои права на обладание матерью.

Несложно понять, что маленький ребенок смотрит на своих братьев и сестер как на врагов. Он ревнует к ним мать и хотел

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс 23

бы, чтобы их не было, так как они нарушают привычное и един­ственно приемлемое для него положение вещей.

Вы лично можете убедиться в том, что дети в раннем возра­сте испытывают чувство ревности, понаблюдав за их поведени­ем, например, в момент рождения другого ребенка. Так, двух­летняя девочка, отец которой с гордостью показывает ей ново­рожденного брата и ожидает, что она придет в восторг, просто спрашивает: «А когда он снова умрет?» Одна женщина расска­зывала мне, что, когда она кормила своего ребенка грудью, к ней довольно близко подобрался ее трехлетний сын, вооруженный каким-то острым предметом, и она с большим трудом остано­вила его, чтобы он не нанес увечье малышу. Можно привести множество подобных примеров. Известно немало случаев, ког­да двух- и трехлетние дети, оставленные по небрежности роди­телей наедине с малышами, наносили им серьезные травмы.

У нас есть все основания на то, чтобы считать ревность ма­лолетних детей серьезным явлением. Она проистекает из тех же источников, что и ревность взрослых, и причиняет ребенку столько же страдания, сколько мы испытываем во взрослой жизни, когда в наши отношения с любимым человеком вмеши­вается нежелательный конкурент. Различие заключается в том, что ребенок более стеснен в своих действиях, чем взрослый, и по­этому единственным воплощением его эмоций является жела­ние. Он бы хотел, чтобы его «надоедливые» братья и сестры куда-нибудь удалились, он желает им смерти. Для маленького ребенка, еще не разобравшегося, что такое смерть, не существу­ет разницы между смертью человека и просто разлукой с ним.

Желание смерти братьев и сестер вполне естественно для ребенка. Чем больше он дорожит своей матерью, тем сильнее это желание. К тому же вначале ребенок совершенно прямоли­неен в своих чувствах. Эмоциональный внутренний конфликт возрастает, когда он понимает, что его мать, по необъяснимой для него причине любящая этих «навязчивых» братьев и сес­тер, требует, чтобы он расстался со своими враждебными чув­ствами и делил с ними маму, и даже любил их. Здесь и начина­ются все сложности во взаимоотношениях детей внутри семьи.

Наблюдая за детьми старшего возраста, вы, возможно, замети­ли, как часто выражение «братская любовь» не находит своего

24 Раздел 1. Психоанализ раннего детства

отражения в действительности, а лишь выражает чаяния роди­телей и как далеки реальные отношения между детьми от тех, какими их хотели бы видеть родители. Более того, это является убедительным доказательством верности высказанного здесь положения о том, что братья и сестры не испытывают такого острого чувства ревности, когда они меньше привязаны к ма­тери. В малообеспеченных семьях, где мать не может уделять детям много сил и времени, изменения в ее взаимоотношениях с другими детьми, связанные с рождением нового малыша, не < так ощутимы. По этой причине мы нередко замечаем, что в та­ких семьях больше любви и согласия во взаимоотношениях между братьями и сестрами, чем в хорошо обеспеченных семь­ях или семьях со средним достатком. В последнем случае каж­дый ребенок рассматривает своих братьев и сестер как очевид­ных конкурентов на материнскую ласку. Поэтому в такой се­мье главенствуют явные или скрытые зависть и ненависть.

Однако сумятица чувств, испытываемых ребенком во взаи­моотношениях с братьями и сестрами, относительно безобид­ное явление в сравнении с другим, более глубоким эмоциональ-¹ ным противоречием. Братья и сестры соперничают не только из-за материнской любви. В этой ситуации отец значит гораз­до больше. Именно отец играет двойную роль в жизни ребен­ка. Его ненавидят как соперника, который закрепил за собой право обладания матерью, который уводит ее из дома, обраща­ется с ней как со своей собственностью и настаивает на общей постели с ней. Но в то же время его любят и восхищаются им, потому что всегда могут рассчитывать на его помощь, верят в его силу и могущество и больше всего на свете хотят в будущем стать похожими па него. Здесь перед мальчиком впервые вста­ет необычная и вначале совершенно неразрешимая проблема, заключающаяся в том, что чувства любви и восхищения у него вызывает тот человек, которого он одновременно ненавидит и которому желает смерти. Отношения с братьями и сестра­ми, если вы помните, осложнялись лишь тем, что надо было подавить в себе враждебные чувства, чтобы угодить матери. В отношении же к отцу в душе мальчика впервые встречают­ся два противоречивых чувства. Я предлагаю вам самим пред­ставить себе все трудности, подстерегающие столкнувшегося

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс 25

с этой проблемой мальчика: во-первых, страх перед масштаба­ми собственных враждебных чувств, во-вторых, боязнь отцов­ского гнева и того, что он может лишиться его любви, в-треть­их, отсутствие прежней простоты и непосредственности во взаи­моотношениях с матерью и, наконец, нечистая совесть и страх перед смертью. Я бы могла еще долго рассуждать по этому по­воду, но оставим это до следующего раза.

Возможно, вы чувствуете, что дальнейшее изучение исто­рии эмоционального развития ребенка — занятие интересное, но не видите его связи с вашей конкретной работой. Вы пола­гаете, что дети старшего возраста, с которыми вы имеете дело, давно переросли стадию полной зависимости от матери, дет­скую ревность и все эмоциональные потрясения первых лет жизни. Но здесь вы ошибаетесь. Явления, с которыми вы стал­киваетесь в ваших группах или классах, непосредственно свя­заны с этим ранним периодом жизни. Те дети, которых вы назы­ваете склонными к конфликтному и асоциальному поведению, завистливыми, вечно недовольными, отождествляют своих одноклассников с родными братьями или сестрами и здесь, в школе, пытаются силой решить проблемы, не решенные дома. Те, кто агрессивно реагирует на малейшую вашу попытку вос­пользоваться своей властью над ними, отождествляют вас со своим отцом и переносят на вас свою предназначенную отцу враждебность и пожелание смерти. Точно так же те, кто выгля­дит настолько застенчивым, что даже не осмеливается взгля­нуть вам в лицо, равно как повысить голос в классе, пытаются отказаться от таких желаний, воспитывают в себе стремление к подчинению. Прежде вас удивляло подобное объяснение этих явлений. Верно то, что у шестилетнего ребенка уже есть опре­деленный набор реакций, и он воспроизводит их применитель­но к вам. То, что предстает перед вашими глазами, — лишь по­вторение давних конфликтов в новом облике. Вы в данном слу­чае являетесь жертвой, но не причиной этих конфликтов.

Я предвижу ваше второе возражение. Возможно, вы почув­ствовали, что описанная мною семья не существует вовсе или по крайней мере большинство семей, с детьми которых вы имее­те дело, не такие. Не так часто встретишь мать, дарящую своим детям столько любви и тепла и распределяющей эту ласку так

26 Раздел 1. Психоанализ раннего детства

равномерно. Не всегда встретишь и отца, так хорошо ладящего со своей женой и служащего для малолетнего сына предметом любви и восхищения. Как правило, картина совершенно иная.

Но, описывая такую образцовую семью, я преследовала опре­деленные цели. Я хотела, чтобы вы почувствовали всю слож­ность ситуации, в которой оказывается ребенок, испытываю­щий противоречивые чувства даже при наиболее благоприят­ных внешних условиях. Каждый фактор, способствующий их ухудшению, иначе говоря, все обстоятельства, омрачающие . картину образцовой семейной жизни, в то же самое время обо­стряют внутренний конфликт ребенка.

Представим себе, что ребенок на протяжении первого, наи­более важного года жизни совсем не воспитывался своей мате­рью, а переходил из одной приемной семьи в другую или вос­питывался в детском доме постоянно меняющимися, более или менее безразличными нянями. Не следует ли нам считать, что отсутствие первой естественной эмоциональной привязанно­сти сильно повлияет на его дальнейшую жизнь?

Или допустим, что отец, с которого мальчик берет пример и по стопам которого хочет следовать во всем, страдает алкого­лизмом, психическими расстройствами или является преступ­ником. В этом случае стремление подражать отцу, в нормаль­ных условиях оказывающее неоценимую поддержку в воспи­тании, может погубить ребенка.

Когда родители состоят в разводе и каждый из них пытает­ся взять верх над другим во влиянии на ребенка и представить другого виновным, полноценное эмоциональное развитие ре­бенка находится под угрозой. Его доверие к родителям подо­рвано, так как его способность к критической оценке разбуже­на слишком рано.

Я приводу здесь слова восьмилетнего мальчика, тщетно пы­тавшегося помирить своих родителей, собиравшихся разво­диться. Он заявил: «Если папа не любит маму, то мама не лю­бит папу, и поэтому они меня тоже не могут любить. Тогда и я их не люблю. И потому вся семья разваливается». Выводы, сделанные ребенком в этих условиях, тревожны. Он ведет себя как служащий обанкротившейся фирмы, разочаровавшийся в собственных принципах работы и потому потерявший всякий

Амнезия событий раннего детства и Эдипов комплекс 27

интерес к своим обязанностям. В таких обстоятельствах ребе­нок так же, как и в предыдущем примере со служащим, прекра­щает исполнять свою задачу, то есть в данном случае нормаль­но развиваться, и в качестве реакции на ненормальные условия обнаруживает отклонения.

Дамы и господа, на сегодня хватит. Я представила вам сего­дня события раннего детства в той форме, в которой они были воссозданы методом психоанализа. Не знаю, насколько право­мочными показались вам эти выводы. В любом случае осуще­ствленные психоаналитиками открытия в целом помогли при­влечь внимание людей к событиям первых лет жизни.

В завершение я представлю вашему вниманию случай, под­тверждающий практическое значение таких теоретических по­строений.

Недавно немецкий суд вынес решение в бракоразводном про­цессе. В ходе судебного разбирательства возник вопрос, с кем из родителей оставить двухлетнего ребенка. Защищавший мужа адвокат доказал, что жена, в силу всех особенностей своего характера, не способна должным образом воспитать ребенка. В ответ на это адвокат жены построил свое возражение на том факте, что двухлетний ребенок нуждается в заботе, а не в вос­питании. Чтобы разрешить этот спор, экспертам был задан во­прос, в каком возрасте, по их мнению, начинается воспитание ребенка. Только часть из приглашенных экспертов принадле­жала к психоаналитической школе, а часть — к другим, придер­живающимся ортодоксальных взглядов. Тем не менее, они еди­ногласно пришли к выводу, что воспитание ребенка начинает­ся с первых дней его жизни.

У нас есть все основания, чтобы предположить, что в пери­од, предшествующий открытию психоанализа, эксперты при­шли бы к обратному выводу.

28 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Инстинктивные проявления раннего детства¹

Мне не известно, как вы восприняли предыдущую лекцию, но осмелюсь предположить, что впечатление было двойственным. С одной стороны, вы, возможно, думаете, что я не смогла пред­ложить ничего, кроме давно известных вам фактов, и сделала это с излишним пафосом; что у меня сложилось ошибочное мнение, будто учителя до сих пор считают своих учеников не­кими существами, не связанными с семьей; что я забыла, что сегодня даже самый молодой преподаватель, столкнувшись с трудностями, в первую очередь думает о домашнем окружении ребенка, о неблагоприятном родительском влиянии или о по­следствиях того, что ребенок является младшим, старшим или средним в семье. Вы всегда пытаетесь объяснить поведение ребенка в школе тем или иным обращением с ним в семье. Так что задолго до прослушивания моей лекции вам был известен тот факт, что характер ребенка формируется под влиянием до­машней обстановки.

В то же время вам может показаться, что я сильно преувели­чиваю, приравнивая чувства и поступки детей к соответствую­щим проявлениям взрослых людей. Так, я приписала ребенку, вступившему в бытовые разногласия со своими братьями и сестрами, желание смерти последним; а нежное и совершенно невинное отношение мальчика к матери превратила в чувства мужчины, желающего вступить в интимные взаимоотношения

с женщиной.

Вам кажется вполне естественным, что мальчик в своих буд­ничных отношениях с отцом осознает, что тот превосходит его в силе, и неохотно подчиняется ограничивающим его свободу родительским требованиям. Но я раздула этот конфликт до масштабов битвы не на жизнь, а на смерть. Вы уже давно с удив­лением узнали, что психоанализ зашел так далеко, что сравнил эмоциональное состояние маленького ребенка с чувствами пер­сонажа древнегреческого мифа, царя Эдипа, сразившего своего

' Вторая лекция по психоанализу для педагогов (1930). Текст дан по изданию:

Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. I. M., 1999. С. 22-34.

Инстинктивные проявления раннего детства 29

отца и овладевшего матерью. Возможно, своим выступлением я просто доказала вам, что предубеждение, которое вы всегда испытывали по отношению к психоанализу, не было лишено оснований, и то, что раньше было предубеждением, теперь ста­ло мнением, опирающимся на ваш собственный опыт. Здесь я не собираюсь приводить аргументы в защиту точки зрения пси­хоанализа. Я прошу вас просто немного повременить с вы­водами.

Давайте еще раз вернемся к вынесенному немецким судом вердикту, который, как я показала вам, полностью соотносит­ся с идеями психоанализа. Что следует подразумевать под по­нятием «воспитание» с первого дня жизни? Что можно воспи­тывать в юном, мало отличающемся от животного создании, о мыслительных процессах которого нам до сих пор было из­вестно так мало? На чем могут основываться попытки образо­вания? Судя по набросанной мной схеме внутренней жизни ребенка и его взаимоотношений с окружающими, можно поду­мать, что ответ не сложен. Задача будет заключаться в том, что­бы проверить, правда ли ребенок испытывает враждебные чув­ства по отношению к братьям, сестрам и отцу, а также желание физического обладания матерью, и не дать этим желаниям во­плотиться.

Но при ближайшем рассмотрении такое определение воспи­тания ребенка на ранних стадиях развития оказывается неле­пым и неудовлетворительным. Маленький ребенок беспомо­щен и бессилен перед окружающими его людьми. Мы знаем, что его существование поддерживается лишь благодаря доб­роте окружающих. Его сила не идет ни в какое сравнение с их силой. Так что у него нет ни малейшего шанса осуществить свои опасные желания. Судебной и медицинской практике действительно известны случаи, когда мальчики, насколько это позволяло их физическое развитие, исполняли роль отца по отношению к матери или когда девочки использовались от­цами в сексуальных целях. Но во всех этих случаях исполне­нию ненормальных желаний способствовали не физическая сила и энергия ребенка, а ненормальное поведение взрослых, использовавших детские желания в целях удовлетворения собственной похоти. В реальной жизни, как правило, гораздо

30 Роздел I. Психоанализ раннего детства

важнее защитить ребенка от насилия отца, чем отца от враждеб­ности ребенка.

Так что вопрос об определении воспитания в начале жизни остается открытым, и о том, в чем оно состоит, мы также знаем немногое. Впрочем, можно взглянуть на этот вопрос и с другой стороны, снова обратившись к приведенному выше официаль­ному вердикту и сравнив два понятия — забота о ребенке и вос­питание ребенка.

Объяснить, что такое забота о ребенке, не сложно. Уход за

< ребенком заключается в удовлетворении его физических по­требностей. Тот, кто заботится о ребенке, должен удовлетво­рять его голод, следить за тем, чтобы он всегда находился в теп­ле, уюте и чистоте (правда, последнее больше соответствует желаниям взрослых, чем ребенка), защищать его от опасностей и прочих сложностей. За удовлетворение всех его нужд ничего не Требуется взамен. Воспитание, напротив, выставляет ребен­ку определенные требования.

Бесконечное перечисление актуальных ныне и в прошлом целей воспитания вывело бы меня далеко за пределы сферы моей компетенции. Родители ребенка всегда стремятся к тому, чтобы его облик соответствовал их требованиям, то есть их цели различаются в зависимости от места проживания, материально­го благосостояния, социального сословия, политических убеж­дений. Тем не менее эти различные цели имеют одну общую осо­бенность. Основная тенденция воспитания состоит в том, что родители стремятся вырастить ребенка человеком, похожим на окружающих его взрослых. Из этого мы можем заключить, что воспитатель стремится исключить в ребенке все черты, отличаю­щие его от взрослого, иными словами, борется с поведением ре­бенка или, как это понимают взрослые, с его непослушанием.

Было бы ошибкой с моей стороны подробно на этом оста­навливаться, так как любой учитель и работник Дневного цен­тра знает об этом из собственных наблюдений. Но то, как ребе­нок проявляет себя в школе, слабо отражает его внутренний мир. Достоверные сведения о нем могут дать лишь те, кто жил в постоянном взаимодействии с ним с младенческого возрас­та до пяти лет. Опрашивая таких людей, мы слышим в ответ следующее: он ужасно эгоистичен и ни с кем не считается; он

Инстинктивные проявления роннего детства

заботится только о своих интересах и удовлетворении собствен­ных желаний, независимо от того, мешает это другим или нет. Он неопрятен и неряшлив; он прикасается к самым отврати­тельным предметам и даже тянет их в рот. Он абсолютно не стыдится собственного тела и очень любопытен к вещам, кото­рые другие пытаются скрыть от него. Он обжора и обожает слад­кое. Он жесток по отношению ко всем живым существам, ко­торые слабее его, и получает огромное удовольствие, ломая вещи. Ему свойственно множество дурных привычек, связан­ных с телом: он сосет пальцы, грызет ногти, ковыряет в носу, забавляется со своими половыми органами; и все это он делает с особой страстью, стремится удовлетворить все свои желания и при этом не терпит ни малейшей отсрочки.

Жалобы родителей сводятся к двум пунктам. Первый — это чувство отчаяния; как только им удается отучить ребенка от од­ной дурной привычки, так тут же появляется другая. Второй — это недоумение. Они не могут понять, откуда это все берется. Разумеется, не из подражания родителям; они тщательно обе­регают ребенка от общения с детьми, которых считают испор­ченными.

Вы можете сказать, что такое перечисление детских качеств больше напоминает обвинение, чем объективное описание. Но ведь взрослые никогда не были объективны по отношению к детям. Вместо того чтобы наблюдать за ними, они на протяже­нии веков вели себя как строгие учителя, которые подходят к каждому детскому проступку с возмущением и негодованием. Им не удастся докопаться до истинных причин поступков де­тей, пока они не научатся не торопиться с выводами. До тех пор пока они называют это «непослушанием», такое детское пове­дение будет оставаться для них просто хаотичным, беспорядоч­ным нагромождением качеств. Ничего не остается, кроме как сокрушаться по этому поводу!

Более того, до сих пор даже научные исследования не смог­ли пролить свет на этот вопрос. Они пошли путем отрицания всех черт, не вписывающихся в картину детского характера, которую они выработали из отвлеченных гипотез. Психоана­лиз был первым течением, освободившимся от преждевремен­ных суждений, предвзятости и предположений, с которыми

32 Раздел I. Психоанализ раннего детства

взрослые с незапамятных времен подходили к эволюции харак­тера ребенка.

В результате масса необъяснимых и неприятных явлений

объединилась в органичное целое. То, что раньше казалось на­бором произвольных черт, предстало в виде четкой последова­тельности различных стадий развития, в виде того, что раньше понималось под понятием взросления человека. Психоанализ также нашел объяснение перечисленным выше жалобам роди-, телей. Ни быстрая замена одной привычки другой, ни их возник­новение без какого-либо внешнего повода больше не ставят ис­следователя в тупик; с этих пор эти привычки не рассматрива­ются как досадные случайные отклонения, но понимаются как естественные, нормальные звенья гармоничной цепи развития.

Первым свидетельством существования такой строгой по­следовательности стал сделанный в результате наблюдений вы­вод, что выбор частей тела, с которыми дети связывают свои привычки, не случаен, а предопределен. Как вы помните, в на­шей первой лекции мы выяснили, что в основе эмоциональной близости матери и ребенка лежит первое кормление и забота

матери о ребенке.

В первые недели жизни пища играет важнейшую роль в жиз­ни ребенка; в этот период его рот и связанные с ним органы являются самыми важными частями его тела. Те ощущения, которые он испытывает, когда сосет материнскую грудь и ког­да молоко течет к нему в рот, наиболее приятны для ребенка, и он хочет их продолжения и повторения даже после утоления голода. Вскоре он находит способ испытывать эти ощущения независимо от принятия пищи и кормящей его матери — он начинает сосать свой собственный палец. Тогда мы говорим, что ребенок «сует пальцы в рот». В эти моменты его лицо при­нимает такое же довольное выражение, как и в те минуты, ког­да его кормит мать, и поэтому вопрос, почему ребенок сосет палец, никогда не вызывал сомнений: он делает это потому, что ему это приятно. Сосание пальца, являющееся по сути лишь имитацией принятия пищи, стало независимым процессом и превратилось в занятие, доставляющее ребенку удовольствие. Взрослые же, напротив, никогда не позволяли ребенку наслаж­даться сосанием и расценивали его как «дурную привычку».

Инстинктивные проявления раннего детства 33

Более того, доставляющие удовольствие занятия, связанные со ртом, ни в коей мере не ограничиваются принятием пищи и сосанием пальцев. Ребенок ведет себя так, будто хочет ознако­миться с целым миром в пределах его досягаемости посред­ством рта. Он грызет, лижет и пробует на вкус все, что попадет ему под руку. Следящие за ним взрослые расценивают такое поведение как «негигиеничное», то есть опасное для здоровья. Важнейшая роль области рта как источника приятных ощуще­ний сохраняется на протяжении всего первого года жизни, оста­точные явления от этого периода имеют место и в дальнейшем, на гораздо более поздних стадиях развития. Я отношу к ним такие вышеупомянутые качества, как обжорство и пристра­стие к сладкому.

Выбор следующей области тела, выходящей на первое место по значимости; в прошлом занимаемое областью рта, также обус­ловлен внешними факторами. До этого времени взрослый мир был снисходителен к ребенку и почти полностью посвящал себя уходу за ним, от ребенка требовалось только одно — привыкнуть к порядку и регулярности в принятии пищи и отходе ко сну. Но теперь другой важный фактор постепенно входит в жизнь ребен­ка — соблюдение чистоты. Его мать или няня стараются отучить его испражняться под себя. Нелегко заставить ребенка контро­лировать эти функции. Можно сказать, что весь второй год жиз­ни проходит под знаком этих нередко очень энергичных попы­ток со стороны взрослых привить ребенку привычку к чистоте.

Думаю, вы понимаете, что не следует винить ребенка за то, что ему требуется столь .длительный период времени, чтобы при­выкнуть к соблюдению чистоты. Его сфинктеры еще недостаточ­но развиты. Что касается начального периода, я с этим согласна, но в дальнейшем все происходит наоборот. В результате при­стального наблюдения за ребенком появляется подозрение, что, хоть он теперь и способен контролировать свои сфинктеры, он защищает свое право совершать испражнения тогда, когда ему этого хочется, и что он расценивает продукты своего организма как нечто принадлежащее ему. У него появляется необыкновен­ный интерес к собственным экскрементам; он пытается дотро­нуться до них, играть с ними, и если его, конечно, вовремя не остановить, он далее засунул бы их в рот. И здесь снова мы

2 А. Фрейд

34 Раздел I. Психоанализ раннего детства

можем без труда определить мотивы его поведения по выраже­нию его лица и тому рвению, с которым он все это делает. Оче­видно, что это забавляет ребенка, доставляет ему удовольствие.

Важным моментом является то, что это удовольствие боль­ше не связывается с силой или слабостью сфинктеров. Точно по такому же принципу, как раньше ребенок открыл для себя, что можно получать удовольствие, имитируя принятие пищи через рот, теперь он наслаждается ощущениями, полученными посредством своих функций выделения. Область ануса стано-¹ вится в этот период времени наиболее важной частью его тела. Так же как в грудничковый период ребенок чувствует наслаж­дение, сося палец, независимо от принятия пищи, теперь он пытается задержать свои выделения, играя с этой частью тела и получая приятные ощущения посредством анальной зоны. Если он приучается ходить в туалет, что не позволяет ему про­должать эти занятия, то он пытается хотя бы сохранить в памя­ти эти ощущения, связывая их с такими позволительными раз­влечениями, как игры с песком, водой, землей и, значительно позже, с «размазыванием» красок.

Взрослые всегда жаловались, что в этот период дети неряш­ливы и постоянно устраивают вокруг себя беспорядок. Но они же всегда были склонны прощать это ребенку, потому что он еще мал и глуп, а его эстетический вкус еще недостаточно развит, что­бы он мог понять разницу между чистотой и грязью, и его обо­няние еще не в состоянии отличить приятный запах от ужасного.

Я придерживаюсь мнения, что в основе таких наблюдений лежит предубеждение и что здесь допущена ошибка суждения.

Если вы пронаблюдаете за ребенком приблизительно двух­летнего возраста, то заметите, что с его чувством обоняния все в порядке. Он отличается от взрослого только оценкой различ­ных запахов. Приятный взрослому человеку аромат цветов оста­вит ребенка совершенно равнодушным, если его, конечно, еще не научили, нюхая цветок, говорить «О, как мило!»

Другие характеристики относятся к той же категории. На протяжении веков люди отмечали жестокость детей, припи­сывая это отсутствию понимания чего-либо. Когда ребенок отрывает лапки и крылья бабочкам и другим насекомым, уби­вает или калечит птиц или направляет свои разрушительные

Инстинктивные проявления роннего детства 35

действия на игрушки и другие предметы обихода, старшие обыч­но прощают ему, считая, что это вызвано отсутствием у него сочувствия к отличным от него живым существам и непонима­нием денежной стоимости вещей.

Но и в этом отношении наши наблюдения указывают нам на нечто иное. Мы считаем, что ребенок калечит животных не по­тому, что не понимает, что причиняет им боль, а именно пото­му, что хочет причинить боль, и для этой цели маленькие, без­защитные насекомые — самые подходящие и наименее опасные существа. Ребенок портит вещи потому, что реальная их сто­имость ничтожна по сравнению с тем наслаждением, которое он получает, ломая их. И снова мы можем судить о мотивах его поведения по выражению его лица и тому особому рвению, с ко­торым он идет к своей цели. Он так ведет себя потому, что по­лучает от этого удовольствие.

После того как старания взрослых заставить ребенка ходить в туалет увенчались успехом, и он, несмотря на свое сопротив­ление, научился контролировать свои движения, анальная зона теряет свою роль в доставлении ему удовольствия. Ее место теперь занимает даже более значимая часть тела. Ребенок на­чинает играть со своими половыми органами. В этот период времени его стремление к познанию направлено на изучение различий между полами. Он с удовольствием демонстрирует свои половые органы другим детям и требует того же взамен. Его страсть задавать вопросы, на что часто жалуются родите­ли, зиждется как раз на взаимосвязи проблемы различий меж­ду полами и происхождения детей, которую он так или иначе смутно чувствует. К сожалению, та высокая точка развития, ко­торой во многих отношениях ребенок достиг к этому времени, то есть к четырем или пяти годам, кажется взрослым высшей точкой развития у него дурных привычек.

На протяжении всего описанного здесь периода времени ре­бенок ведет себя так, будто не существует ничего важнее, чем следование собственным желаниям и подчинение властной силе своих инстинктов, в то время как взрослые действуют так, как если бы их главная задача состояла в том, чтобы не дать ему до­стигнуть своих целей. Результатом такого расклада становится никогда не прекращающаяся битва между детьми и взрослыми.

36 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Последние стремятся заменить то удовольствие, которое ребе­нок получаст от грязи, отвращением к ней, отсутствие чувства стыда — стыдливостью, жестокость — чувством жалости, склон­ность к разрушению — заботливостью. Интерес к телу и игру с его частями следует воспретить, отсутствие внимания к окру­жающим — заменить внимательностью к ним, эгоизм обратить в альтруизм. Шаг за шагом взрослые пытаются достичь проти­воположного тому, что хочет ребенок, и каждым своим шагом провозглашают цели, противоречащие врожденным инстинк-

^< тивным побуждениям ребенка.

Как мы видим, получение удовольствия — главный жизнен­ный принцип ребенка. Взрослый хочет приучить ребенка к мысли, что требования внешнего мира важнее его внутренних побуждений. Ребенок нетерпелив, он не терпит отлагательства и поступает только так, как ему хочется в данную минуту;

взрослый же учит его откладывать реализацию своих порывов

и думать о будущем.

Вас должно удивить, что в своем описании я не делаю суще­ственного различия между удовольствиями, получаемыми от сосания пальца и от игры с гениталиями, то есть мастурбации. Дело в том, что с точки зрения психоанализа такого различия не существует. Все приносящие удовольствие действия, кото­рые были описаны здесь, стремятся к воплощению инстинктив­ных побуждений. Психоанализ наделяет их всех сексуальным значением, независимо от того, направлены ли они непосред­ственно на половые органы, рот или анус. Роль, которую игра­ют гениталии на четвертый или пятый год жизни ребенка, тож­дественна роли, придаваемой рту на первом году жизни или анусу на втором. Генитальтая область приобретает такое же значение, только в той ретроспективе, в какой мы расцениваем ее относительно половой жизни взрослых, когда гениталии являются исполнительными органами, отвечающими за секс. Но даже в раннем детстве эти дарящие удовольствие области тела несут в себе определенное значение. Полученное с их по­мощью чувственное удовольствие служит подготовкой и пред­варением будущего полового акта.

Тот факт, что области тела, позволяющие маленькому ре­бенку получать свое первое чувственное наслаждение, играют

Инстинктивные проявления раннего детства 37

роль, хотя и второстепенную, в половой жизни взрослого, не должен казаться вам достаточным основанием для того, чтобы видеть в действиях ребенка, стремящегося извлечь из них удо­вольствие, сексуальную подоплеку и придавать самим этим областям сексуальное значение. Но психоанализ оправдывает такую классификацию в свете других обстоятельств. Имеют место случаи отклонения от нормы, когда воплощение того или иного детйкого побуждения так и не отходит на второй план по отношению к удовольствию, доставляемому половыми органа­ми, а остается главенствующим и доминирует в половой жиз­ни взрослого, заменяя собой нормальный секс. Такие отклоне­ния называются половыми извращениями. Для этих людей ха­рактерно то, что в очень важном жизненном аспекте, а именно в сексуальности, они остаются на уровне маленького ребенка или, возможно, время от времени возвращаются к этому уровню.

Понимание этого отклонения в половой жизни взрослых является ключом к объяснению того, почему взрослые так рев­ностно удерживают ребенка от реализации своих побуждений. Фазы развития, через которые ребенку надо пройти, должны быть не больше чем остановками на пути к намеченной цели. Если какая-то из таких остановок кажется ребенку слишком привлекательной, то возникает опасность, что он захочет осесть там окончательно и откажется от продолжения путешествия, то есть от продвижения к последующим стадиям развития. Мно­го лет назад существовало научное свидетельство, подтверж­дающее эту концепцию, и взрослые, следившие за детьми, вели себя так, будто они распознали эту опасность, и считали своим долгом провести ребенка через все стадии его развития, не по­зволяя ему получать удовольствие и реальное удовлетворение ни на одной из них, кроме последней.

С незапамятных времен применялись два способа удержать ребенка от получения этого сомнительного удовольствия. Мог­ли предупредить ребенка: если не прекратишь сосать большой палец, мы его отрежем; эта угроза повторялась в разных случа­ях во всех вариантах. Это означало лишь одно — напугать ре­бенка нанесением серьезной травмы необходимой и наиболее высоко ценимой части тела и потому вынуждало его отказать­ся от удовольствия, которое она ему доставляла. Или родители

38 Раздел I. Психоанализ раннего детства

могли сказать: если ты будешь это делать, я не буду любить тебя, тем самым угрожая ребенку возможностью потери роди­тельской любви. Эффективность обеих угроз обусловлена, как мы уже поняли, положением ребенка, то есть его полным бес­силием и беспомощностью перед всемогущим миром взрослых и его исключительной зависимостью от родительской опеки.

Оба метода, как правило, одинаково эффективны. Под дав­лением столь страшных угроз ребенок, конечно, учится отказы­ваться от своих примитивных желаний. Вначале он просто из , страха перед взрослым или из любви к нему делает вид, что поменял свое мнение. Он начинает называть отвратительным то, что ему кажется привлекательным, и оценивать как хорошее то, что ему не нравится. Так как он все больше отождествляет себя со взрослыми, их ценности он тоже начинает признавать справедливыми. Он даже начинает забывать, что когда-то чув­ствовал обратное. Постепенно он отворачивается от всего, чего хотел в первые годы жизни, и предотвращает возможность воз­вращения к прежним удовольствиям полным отказом от свя­занных с ними чувств. Чем лучше ему удается эта трансформа­ция, тем больше взрослые довольны результатами своих усилий.

Отречение от удовольствий, ведущих свое происхождение от побуждений раннего детства, несет с собой два основных послед­ствия для психического развития индивида. Он применяет на­вязан иые ему стандарты ко всем окружающим и становится не­терпимым к тем, кто этих стандартов не достиг. Моральное не­годование, пробуждаемое в нем подобной вседозволенностыо, является ценой тех усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы подавить в себе детские инстинктивные побуждения.

Но так как он старается не обращать свои мысли к так высо­ко ценимым им когда-то приятным ощущениям, чувства и опыт, относящиеся ко всему тому периоду, одновременно вы­талкиваются из памяти. Он забывает свое прошлое, которое теперь, ретроспективно, представляется ему отвратительным и недостойным. И именно поэтому и возникает тот провал в его памяти, то непреодолимое препятствие, преграда, отделяющая его от самых сажных событий его жизни и так поразившая нас на прошлой лекции.

Латентный период 39

Латентный период¹

На протяжении двух предыдущих лекций я держала вас вдале­ке от узкой сферы ваших интересов. Я старалась привлечь ваше внимание к эмоциональным условиям и развитию инстинктив­ных влечений маленького ребенка — к предмету, который, как вы, возможно, считаете, имеет практическое значение только для матерей, нянь или по крайней мере воспитателей детских садов. Мне бы не хотелось, чтобы вы, в связи с моим выбором материа­ла, думали, что я недооцениваю проблему, возникающую в ва­шей работе с детьми старшего возраста. Но моей целью было в этом курсе лекций довести до вашего внимания множество ос­новополагающих идей психоанализа, и, чтобы ярче раскрыть их вам, мне понадобился определенный материал, который я могла почерпнуть лишь из опыта первых лет детства.

Чтобы оправдать мой выбор окольного пути, по которому я вас повела, давайте разберемся, что нового вы уже открыли для себя. Я начала с утверждения психоанализа, что люди знакомы лишь с частью своей внутренней жизни и ничего не знают о том огромном количестве мыслей и чувств, протекающих внутри них без их ведома, иначе говоря, бессознательно. Возможно, у вас было искушение ответить, что никто не должен ожидать слишком многого от своей памяти. С этой точки зрения кажет­ся очевидным, что, находясь под влиянием огромного количе­ства внутренних и внешних раздражителей, человек, конечно, не может удержать все в своем сознании; оно должно вмещать только наиболее важные сведения. Но пример большого про­бела в памяти, затмевающего собой детские годы, противоречит этому предположению. Я могла показать вам, что значимость события, безусловно, гарантирует его сохранение в нашей па­мяти, но бывают, напротив, события большей значимости, ко­торые очень часто исчезают из памяти. К этому можно доба­вить и тот факт, что невидимая часть внутреннего мира имеет любопытное свойство сохранять свою силу после исчезновения из сознания. Этот двоякий аспект жизни ребенка — стирание

' Третья лекция по психоанализу для педагогов (1930). Текст дан по изданию:

Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. I. M., 1999. С. 34-47.

.40 Раздел I. Психоанализ раннего детства

событий из памяти, при сохранении их влияния в дальней­шем — послужил иллюстрацией к концепции бессознательно­го в психоанализе.

Вы также узнали, что способствует забыванию важных впе­чатлений. Сам ребенок склонен к тому, чтобы сохранить добрую память о своих первых, много значащих для него желаниях, если бы они не подверглись внешнему влиянию. Благодаря этому влиянию он отворачивается от них, затрачивает массу энергий, чтобы оттолкнуть их от себя, и поэтому ничего больше не хочет знать о них. В этом случае мы говорим, что он подавляет их.

Вы также слышали, что даже после того, как ребенок справ­ляется с этой задачей, воспитывающие его взрослые еще не до­вольны результатом. Они всегда опасаются, что подавленные привычки в какой-то момент вновь всплывут на поверхность. Поэтому они ставят все возможные преграды на пути их возвра­щения. Как было сказано выше, это ведет к полному изменению первоначальных чувств ребенка и черт его характера. Допустим, например, что ребенок приблизительно двухлетнего возраста ощущает потребность взять в рот свои экскременты. Под влия­нием воспитания он научился не только отвергать то, что, как он теперь знает, называется грязным, и отказываться от своего пер­воначального побуждения, но и чувствовать отвращение по это­му поводу. Это означает, что теперь его тошнит от контакта с экскрементами, рвотные позывы занимают место первоначаль­ного желания взять что-либо в рот. Использование рта в таких целях стало невозможным для пего благодаря чувству отвраще­ния. Психоанализ называет такое явление, возникшее как реак­ция на детские побуждения и вступившее в противостояние с ними, формированием реакции. Когда в дальнейшем мы обнару­живаем в ребенке старшего возраста необычайно сильно разви­тое чувство жалости, повышенное чувство стыда, на удивление легко вызываемую реакцию отвращения, то делаем вывод, что в ранние годы у пего отсутствовало чувство стыда или он был осо­бенно жесток либо неряшлив. Эта реакция так сильна потому, что призвана предотвратить возвращение былых привычек.

Однако это изменение взглядов на кардинально противопо­ложные, выраженные в виде формирования реакции, — только одно из средств, к которым прибегает ребенок, чтобы избавиться

Латентный период 41

от нежелательных привычек. Другой уже упомянутый здесь спо­соб заключается в компенсации неприемлемых действий бо­лее приемлемыми. Ребенку, наслаждавшемуся играми со своими экскрементами, чтобы избежать недовольства воспитывающих его людей, не нужно полностью отказываться от своих забав. Он может обратиться к удовольствиям, схожим с вышеназван­ными, заменяя игры с фекалиями и мочой игрой с песком и водой. Используя предоставленные ему возможности, он может копаться в песочнице или в саду, девочки могут также развле­каться стиркой кукольной одежды. Удовольствие, получаемое от размазывания грязи, как уже было отмечено, превращается в интерес к рисованию и раскрашиванию. Каждое из этих одобряе­мых обществом и нередко полезных занятий частично компен­сирует нравившиеся ему когда-то ощущения. Такое изменение прежних побуждений на более сложные, стремление к более высокой цели в психоанализе называется сублимацией.

Однако из двух предыдущих лекций вы сумели почерпнуть для себя нечто большее, чем просто определение основных идей психоанализа. Вы узнали, что некоторые образы и идеи опре­деленно связываются друг с другом в сознании ребенка, и эти идеологические модели к комплексы оказывают серьезное влия­ние на его эмоции. Эти комплексы доминируют на протяже­нии нескольких лет, пока они не подавляются и не исчезают из сознания взрослого. Примером такого объединения представ­лений служит отношение маленького ребенка к родителям. Как вы уже слышали, психоанализ видит в нем те же мотивы и по­буждения, которые спровоцировали царя Эдипа на совершение своих поступков, и называет его Эдиповым комплексом. Другой такой комплекс представлений вырабатывается под влиянием родительских угроз, призванных заставить ребенка следовать желаниям взрослых. Эти угрозы, содержание которых сводит­ся к тому, чтобы отрезать важную часть тела ребенка — руку, язык или половой орган, — породили явление, которое в психо­анализе называется кастрационным комплексом.

Далее вам стало известно, что та форма, в которой ребенку яв­ляются его ранние комплексы, в особенности взаимоотношения с родителями, становится прототипом для всей его дальнейшей жизни. Чувства, которые индивид испытывает впоследствии,

42 Раздел I. Психоанализ раннего детства

предопределены той схемой, с которой согласовывались его любовь и ненависть, бунтарство и покорность, преданность и неверность в раннем детстве. Немаловажным фактором, влия­ющим на будущее ребенка, является внутреннее побуждение, определяющее его выбор друзей, любимых и даже профессии и сформировавшееся под влиянием подавленных переживаний детства. Мы говорим, как и в приведенном выше примере взаи­моотношений «ученик-учитель», что ребенок переносит свои эмоции с одного объекта на другой, из прошлого в настоящее. Очевидно, что это не обходится без различных ошибок во взаи­мопонимании и в видении настоящей ситуации.

И наконец, вы услышали в моей лекции о развитии инстин­ктов у ребенка в подтверждение расхожего мнения, что психо­анализ развил концепцию сексуальности за пределы существо­вавших до недавнего времени границ. Он обнаружил сексуаль­ную подоплеку в некоторых действиях ребенка, считавшихся ранее безобидными и далекими от чего-либо, имеющего отно­шение к сексу. В отличие от других известных вам учений пси­хоанализ утверждает, что человеческая сексуальность не появ­ляется неожиданно между тринадцатью и пятнадцатью годами, то есть в период полового созревания. Она существует изна­чально и, принимая то одну, то другую форму, постепенно пере­ходит от одной стадии развития к другой, пока наконец не начнется взрослая половая жизнь как результат длительного процесса развития. Энергия, движущая всеми сексуальными побуждениями, на всех стадиях качественно одинакова, но в различные периоды различается по количественным показате­лям. В психоанализе эта сексуальная энергия называется либи-до. Факт, что теория развития инстинктов у ребенка представ­ляет собой важнейшую часть нового психоаналитического уче­ния, является основной причиной его непопулярности. Очень вероятно, что именно поэтому многие из вас до настоящего вре­мени не обращались к изучению психоанализа.

Полагаю, вы удовлетворены уже полученным вами кратким изложением материала. Вы ознакомились с некоторыми важ­нейшими психоаналитическими терминами и понятиями: бес­сознательное, подавление, формирование реакции, сублима­ция, перенос, Эдипов комплекс и кастрационный комплекс,

Латентный период 43

либидо и теория детской сексуальности. Скорее всего эти новые понятия помогут нам в решении предстоящей задачи, а именно в изучении следующего периода жизни ребенка.

Мы продолжим описание развития ребенка с того места, на котором мы остановились. Это был возраст пяти или шести лет — время, когда ребенок поступает в школу, то есть тот пе­риод, который вам наиболее интересен.

В свете того, что мы узнали к настоящему моменту, давайте снова проанализируем жалобы учителей на то, что дети прихо­дят в школу уже сформировавшимися личностями. Теперь мы можем убедиться в справедливости этого впечатления. К мо­менту поступления в детский сад или школу ребенок успевает накопить множество глубочайших переживании. Любовь к ро­дителям заставила его обуздать свой собственный эгоизм; он пере­жил неистовое желание обладать любимой матерью; желая дру­гим смерти и ревнуя, он защищал свои права. По отношению к отцу у него развились чувства уважения и восхищения, мучи­тельное ощущение соревнования с более сильным соперником, чувство бессилия и тяжелейшее переживание разочарования в любви. Он к тому же уже прошел через сложное развитие ин­стинктов и узнал, как нелегко находиться под властью отвергае­мой части собственной личности. Под давлением воспитания он пережил тревогу и страх и совершил грандиозные внутренние изменения. Отягощенный таким прошлым, ребенок может быть сравнен с чем угодно, только не с чистым листом бумаги.

Происшедшие с ним метаморфозы действительно удиви­тельны. Существо, похожее на животное, настолько зависящее от других, с почти невыносимым поведением, превратилось в более или менее разумное создание. Попавший в школу ребе­нок уже подготовлен к тому, чтобы узнать, что он — всего лишь один из многих и не может рассчитывать на какое-либо приви­легированное положение. Он уже понял кое-что о социальной адаптации. Вместо того чтобы постоянно стремиться к удовлет­ворению своих желаний, как это было прежде, теперь он го­тов к тому, чтобы делать то, что от него требуется, и отклады­вать свои развлечения до времени, более подходящего для этих целей. Его интерес к интимным подробностям жизни окружаю­щих теперь превратился в тягу к знаниям и в любовь к учебе.

44 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Вместо объяснений и разоблачений, которых ему так не хвата­ло прежде, теперь он стремится к знанию букв и цифр.

Те из вас, кто работает в Дневных центрах, могут подумать, что представленный вам портрет ребенка исполнен в слишком светлых тонах, точно так же, как на предыдущей лекции я нари­совала слишком мрачную картину его поведения. Вы не знаете ни одного ребенка, который был бы так хорош. Но не стоит за­бывать, что в Дневные центры в том виде, в котором они пред­ставлены ныне, попадают только те дети, воспитание которых чВ раннем возрасте по тем или иным причинам не увенчалось успехом. И напротив, учителя средней школы наверняка узна­ют в моем описании многих из своих учеников и не обвинят меня в преувеличении.

Если данная мною характеристика верна, она представляет собой замечательное подтверждение практических возможно­стей и неограниченного влияния воспитания. Родители, чьим заслугам мы чаще всего приписываем воспитание детей в ран­ние годы жизни, имеют все основания гордиться, что им уда­лось превратить вечно плачущего, непослушного и неряшливо­го ребенка в прилежного школьника. Не во многих сферах жиз­недеятельности возможны такие преобразования.

Однако наше восхищение проделанной родителями рабо­той было бы более полным, если бы не два других соображения, неизбежно возникающих при оценке ее результатов. Одно из них проистекает из наблюдения. Тот, кому выпадет возмож­ность пообщаться с детьми трех- и четырехлетнего возраста, поразится богатством воображения, степенью восприимчивости, ясностью ума, неоспоримой логике вопросов и выводов послед­них. Но, достигнув школьного возраста, те же самые дети на­чинают казаться взрослым вполне заурядными и обыкновен­ными. Мы с удивлением спрашиваем, куда же девались интел­лект и незаурядность ребенка.

Психоанализ утверждает, что эти способности не выдер­живают напора тех требований, которые взрослые выставля­ют их маленьким обладателям; по истечении пяти лет они по­чти полностью исчезают. Очевидно, путь ребенка от «плохого» к «хорошему» небезопасен. Для достижения этого результата приходится принести определенную жертву, формирование ре-

Латентный период 45

акции и способность к сублимации ребенок получает взамен своей незаурядности и непосредственности. Поэтому наше впе­чатление о том, что дети старшего возраста на удивление скуч­ны и инертны рядом с младшими, абсолютно справедливо. Ограничения, сдерживающие их мысли, и препятствия, постав­ленные на пути их простейших действий, в конечном счете не позволяют им свободно мыслить и действовать.

Родителям не стоит так гордиться своими успехами еще и по другой причине, также ставящей их заслуги под сомнение. У нас нет абсолютно никаких оснований утверждать, что хоро­шее поведение детей старшего возраста является продуктом воспитания, а не результатом достижения последними опреде­ленного уровня развития. До сих пор мы не располагаем сви­детельствами, которые показали бы, что произойдет, если по­зволить детям развиваться без внешнего влияния. Мы не знаем, выросли ли бы из них маленькие дикари или же они самостоя­тельно и успешно прошли бы через ряд преобразований. Вос­питание определенно оказывает огромное влияние на ребенка во многих отношениях, но вопрос о том, что бы произошло, если бы окружающие ребенка взрослые воздержались от каких-либо по­пыток контролировать его поведение, остается открытым.

Один важный эксперимент, затрагивающий этот вопрос, имел место в психоанализе, но, к сожалению, не был закончен. В 1921 году русский психоаналитик Вера Шмидт основала в Москве детский дом для тридцати воспитанников в возрасте от одного до пяти лет. Название, которое она дала ему, «Детская домашняя лаборатория», подчеркивало характер научного эк­сперимента. Вера Шмидт намеревалась окружить эту малень­кую группу детей научно подготовленными воспитателями, задача которых состояла в том, чтобы спокойно наблюдать их эмоциональные и инстинктивные проявления: помогая и по­ощряя, они должны были как можно меньше вмешиваться в развитие личности ребенка. Таким образом постепенно выясни­лось бы, происходит ли на первых годах жизни переход с одной стадии развития на другую самостоятельно, без непосредствен­ного вмешательства воспитателей, откажется ли ребенок через какое-то время от доставляющих удовольствие действий и их источников без принуждения и заменит ли их на новые.

46 Раздел I. Психоанализ раннего детства

«Детская домашняя лаборатория» Веры Шмидт по незави­сящим от ее основателя причинам не просуществовала доста­точно долго, чтобы завершить эксперимент; в ней остался толь­ко один ребенок. Поэтому вопрос, какова заслуга воспитания в происходящих с детьми изменениях, скорее всего останется от­крытым до тех пор, пока не появится возможность совершить подобный эксперимент в более благоприятных обстоятельствах.

Но каким бы ни был ответ, многочисленные наблюдения показывают, что на пятом и шестом годах жизни непреодоли­мая сила детских инстинктов медленно затихает. Высшая точ­ка эмоциональных проявлений и навязчивых инстинктивных желаний остается позади, и ребенок постепенно успокаивает­ся. Создается впечатление, будто в развитии ребенка происхо­дит резкий скачок, сразу же превращающий этого ребенка в сформировавшегося взрослого, по аналогии с животным, не­прерывно развивающимся от рождения до половой зрелости и не меняющимся впоследствии. Но у человека цикл развития проходит иначе. Приблизительно к пяти годам развитие ин­стинктов заходит в тупик, так и не дойдя до своей конечной стадии. Интерес к удовлетворению инстинктов затихает, и об­лик обычного ребенка действительно начинает соответствовать образу «хорошего» ребенка, существовавшему до этого момен­та лишь в воображении старших.

Тем не менее инстинктивные побуждения не прекратили свое существование; они просто удалились с поверхности. Они патентны, они дремлют, чтобы пробудиться с новой силой че­рез некоторое время. Долгое время считалось, что половые ин­стинкты появляются только в период созревания, в то время как этот период лишь является возрастом, когда начавшееся с рождения и зашедшее в тупик к концу первого периода детства половое развитие проявляется вновь, чтобы теперь уже окон­чательно завершиться.

Если мы проследим развитие ребенка с раннего периода, че­рез более спокойную фазу, называемую в психоанализе латен-тным периодом, до полового созревания, мы обнаружим, что все старые проблемы, пробудившись ото сна, снова всплывают на поверхность. Конфликты, возникшие на почве соперниче­ства с отцом, запретные удовольствия, как, например, любовь

Латентный период 47

к грязи, вернутся и создадут немалые сложности. Таким обра­зом, ранний период жизни ребенка имеет много общего с от­рочеством. А в более спокойный латентный период ребенок во многих отношениях напоминает рассудительного взрослого с оформившимся характером.

И снова, как и в незапамятные времена, образование ведет себя так, будто руководствуется глубоким психологическим по­ниманием внутреннего мира ребенка. Оно использует латент­ный период — время, когда ребенка меньше, чем когда-либо, бес­покоят инстинкты и он не полностью поглощен своими внут­ренними конфликтами, для развития его интеллекта. Учителя всегда вели себя так, будто понимали, что чем меньше ребенок подвержен влиянию инстинктов, тем больше он способен к уче­бе, а следовательно, не одобряли поведение школьников, ищу­щих удовлетворения своих инстинктов, и наказывали их за это.

Здесь задачи школы и Дневных центров различаются. В за­дачи школы входит развитие интеллекта ребенка, передача ему новых знаний и стимулирование его умственных способностей. Служба Дневных центров, напротив, занимается исправлени­ем ошибок воспитания, призванного обуздать детские инстин­кты. Работники Дневных центров знают, что их время ограни­чено; им известно, что отрочество, время, когда половые ин­стинкты проявляются с новой силой и занимают все существо ребенка, также знаменует собой конец того периода, когда ре­бенок еще подвержен влиянию воспитания. Но успех или про­вал этого переустройства во многих случаях определяется тем, возможно ли было воспользоваться этим последним шансом установить разумную гармонию между эго ребенка, властью его инстинктов и требованиями общества.

Вероятно, вы хотели бы знать, как соотносятся между собой возможности воспитания в младенческом возрасте и в латентный период. Существует ли разница отношений маленького ребенка К родителям и ребенка старшего возраста к учителям и воспи­тателям? Только ли наследует учитель роль родителей и должен ли он выполнять их функции, так же как и они, практикуя угро­зы кастрации, потери любви и выражая нежность по отношению к ребенку? Когда мы думаем о сложностях, которые придется претерпеть ребенку в связи с развитием Эдипова комплекса,

48 Роздел I. Психоанолиз раннего детства

наша обеспокоенность мыслью о таких конфликтах, неизбежных в процессе общения группы школьников с учителем, оказывает­ся справедливой. Как может профессиональный работник спра­виться с^олыо отца и матери в большой группе Центра и при этом быть справедливым к притязаниям детей, избегая вспышек рев­ности со стороны каждого из них? Или как может учитель быть одновременно объектом страха, мишенью мятежных устремлений и в то же время близким другом каждого ребенка?

Не следует забывать, что тем временем эмоциональное сос-, тоянне ребенка изменилось; его отношения с родителями боль­ше не могут оставаться такими же, как прежде. Детские побуж­дения стали слабеть в латентный период, страстные желания, преобладавшие в прошлом в отношении ребенка к родителям, угасли. И снова мы не знаем, сопутствует ли это изменение но­вой фазе развития или страстные требования любви постепенно затихли под влиянием неизбежных расстройств и разочарований.

В любом случае отношения между ребенком и родителями становятся спокойнее, теряют свою остроту. Родители предста­ют перед ребенком в более реальном свете, он перестает пере­оценивать отца, которого до этих пор считал всемогущим. Лю­бовь к матери, близкая по степени своей интенсивности и не­насытности к взрослому чувству, переросла в нежность, которая не столь требовательна и не подлежит критике. В то же самое время ребенок пытается обрести некоторую свободу от роди­телей и начинает искать дополнительные объекты любви и вос­хищения. Ему предстоит процесс отделения, который будет продолжаться на протяжении всего латентного периода. Пре­кращение зависимости от предметов детской любви по дости­жении половой зрелости считается признаком удовлетвори­тельного развития. Половое влечение, успешно пройдя все про­межуточные стадии, приобретает взрослые формы и обращается к объекту любви вне семьи индивида.

Однако обретение независимости от объекта первой и самой важной любви проходит только с определенными оговорками. Это как если бы родители сказали: «Ты, конечно, можешь от­делиться, но только если ты возьмешь нас с собой». Иначе го­воря, влияние родителей не прекращается, когда ребенок отда­ляется от них и даже когда его чувства по отношению к ним

затихают. Просто их влияние из внешнего становится внутрен­ним. Нам известно, что маленький ребенок подчиняется воле родителей только в их присутствии, то есть когда он испыты­вает страх перед их непосредственным вмешательством. На­едине с самим собой он безо всяких колебаний следует лишь своим прихотям. Его поведение меняется после исполнения ему двух или трех лет. Даже если взрослый, которому он подчиня­ется, выйдет из комнаты, он будет помнить, что можно и чего нельзя, и будет вести себя соответственно. Мы говорим, что, кро­ме сил, влияющих на него извне, он развил в себе внутреннюю силу, или внутренний голос, руководящий его поступками.

В среде психоаналитиков не возникает сомнений по поводу происхождения этого внутреннего голоса — совести, как его обычно называют. Это продолжает звучать голос родителей, только теперь изнутри, а не снаружи, как это было прежде. Ре­бенок как бы вобрал в себя часть матери или отца, или по край­ней мере повеления и запреты, исходившие от них, стали важ­ной частью его самого. В процессе роста эти «внутренние ро­дители» все больше перенимают запрещающую и требующую функцию родителей из внешнего мира и продолжают воспита­ние ребенка изнутри, даже без реальной родительской поддер­жки. Ребенок выделяет этому внутреннему авторитету почет­ное место в своем эго, считает его примером для подражания и нередко готов к рабскому подчинению ему, большему, чем в те времена, когда он подчинялся своим настоящим родителям.

Бедное это ребенка должно отныне стремиться к выполне­нию требований этого идеала — суперэго, как его называют в психоанализе. Когда ребенок не слушается его, он испытывает дискомфорт и чувство вины. Когда он действует в согласии с суперэго, он удовлетворен и доволен собой. Так как давние отношения между родителями и ребенком увековечиваются в бессознательном восприятии последнего, строгость или мяг­кость, преобладавшая в обращении родителей с ребенком, от­ражается во взаимоотношениях его эго и суперэго.

Возвращаясь к вышеизложенному утверждению, мы теперь можем сказать: ценой, которой ребенок обретает независимость от родителей, становится их слияние с его личностью. В то же время степень этого слияния определяется тщательностью воспитания.

50 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Теперь несложно найти ответ на заданный ранее вопрос о разнице в воспитании детей в младшем возрасте и в латент­ный период.

Ребенок младшего возраста и его воспитатели противостоят друг другу как две враждующие силы. Родители хотят того, чего не хочет ребенок; ребенок хочет того, чего родители не хотят. Ребенок всем своим существом стремится к достижению своих целей; все, что могут сделать родители, — это прибегнуть к обе­щаниям, угрозам и силовым методам. Цели диаметрально про-,j тивоположны. Тот факт, что победу обычно одерживают роди­тели, следует приписывать только их преимуществу в силе.

В латентный период ситуация совершенно иная. Ребенок, те­перь устраивающий взрослого, больше не является неделимым целым. Как мы уже знаем, внутри него произошел раскол. Даже если его эго иногда все еще преследует свои прежние цели, его суперэго, преемник родителей, выступает на стороне воспитате­лей. Пределы возможностей воспитания теперь определяются находчивостью взрослых. Они идут по неверному пути, если по отношению к ребенку в латентный период его развития ведут себя так, как если бы они находились в абсолютной оппозиции;

поступая так, они лишают себя серьезного преимущества. Что им следовало бы сделать — так это обнаружить раскол в душе ребенка и вести себя соответственно. Если им удастся заключить союз с суперэго ребенка, то победа в борьбе инстинктивных по­буждений и социальной адаптации будет за ними.

На вопрос о взаимоотношениях учителя и класса (или вос­питателя и группы) теперь также проще найти ответ. Из выше­сказанного мы видим, что учителю достается в наследство не только Эдипов комплекс. От каждого из детей, находящихся под его присмотром, он получает роль суперэго, и таким образом приобретает право распоряжения над ними. Если он будет про­сто играть роль родителя в глазах каждого ребенка, то все нераз­решенные конфликты раннего детства разыграются снова, к то­му же зависть и соперничество разрушат группу. Но если он су­меет взять на себя роль их суперэго, примера подражания группы, то принудительное подчинение заменится на добровольное по­слушание. Кроме того, находящиеся под его руководством дети будут более привязаны друг к другу и станут единой группой.

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа¹

Использование данных, полученных в анализе взрослых

Открытие того факта, что «истерические больные страдают главным образом от своих воспоминаний» ( Brenr and Freud , 1893), стало началом психоанализа. Аналитики стали интере­соваться преимущественно прошлым своих пациентов, а не их актуальными переживаниями и в большей степени проблема­ми, свойственными этапам роста и развития, чем зрелости.

В связи с этим возросли надежды на то, что психоаналитики могут быть так же компетентны в вопросах детского психоана­лиза, даже если они работали только со взрослыми пациента­ми. Их знания в области психического развития и их понимание взаимосвязи между внутренними и внешними силами, кото­рые определяют индивидуальность каждого человека, долж­ны были автоматически разъяснить все вопросы, которые свя­заны с эмоциональным состоянием ребенка или его нормаль­ным развитием.

Однако следует заметить, что в то время было сделано очень мало для практического воплощений этих идей. Все усилия были направлены преимущественно на то, чтобы выработать и усовершенствовать методику, которая выявила новые факты, касающиеся последовательности либидозных фаз развития (оральная, анальная, фаллическая), Эдипова и кастрационно-го комплексов, амнезии раннего детства и т. д. Так как эти не­маловажные открытия основывались на выводах, сделанных в ходе психоанализа взрослых пациентов, метод «реконструк­ции» детских переживаний был поставлен во главу угла и на его основе были сформированы многие понятия, являющие со­бой костяк современного детского психоанализа.

С другой стороны, потребовалось не более одного или двух десятилетий подобных исследований до того, как ряд авторов

' Текст дан по изданию: Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа Т. II. М., 1999. С. 9-27.

52 Раздел I. Психоанализ раннего детства

вышли за рамки простой теории и начали претворять в жизнь новые решения в области воспитания детей. Анализ взрослых невротиков не оставил сомнений в том, как велико влияние ро­дительских отношений и отношений окружения, а также неис­кренности родителей в сексуальных вопросах, нереально высо­ких моральных требований, чрезмерной строгости так же, как и чрезмерной снисходительности, ненужных запретов, наказа­ний, раннего совращения. Изменить отношения путем улучше­ния условий воспитания и, таким образом, ввести так называе­мое психоаналитическое воспитание, которое помогло бы пред­отвратить развитие неврозов, казалось сложной задачей.

Теперь, по прошествии более пятидесяти лет, оглядываясь назад, мы видим длинную череду ошибок и неудач. В то время было практически невозможно составить полную, законченную систему стимулов, аффектов, взаимосвязей, орудий, функций и защитных механизмов эго, взаимозависимости и взаимодей­ствия ид и эго и вытекающих отсюда нарушений развития. Тео­рия психоанализа расширяла свои границы, за одним открыти­ем следовало другое. Применение соответствующих познаний в вопросах воспитания и предупреждение умственных заболе­ваний происходили не иначе как постепенно, шаг за шагом, следуя трудной и тернистой дорогой. По мере того как совер­шались новые открытия в области клинических исследований или теоретиками разрабатывались нововведения и изменения, они выносились на обсуждение, трансформировались в предуп­реждения и наставления для родителей и учителей и станови­лись неотъемлемой частью аналитического воспитания.

Последствия этих экстраполяции теперь хорошо известны. Так, в свое время, когда психоанализ особо подчеркнул совраща­ющее влияние ситуации, когда ребенок делит постель с роди­телями, и травматические последствия «первичной сцены» — наблюдения детьми полового акта родителей, последовали со­веты избегать 41изической интимной близости с детьми и пре­достережения от совершения сексуальных актов в присутствии даже самых маленьких детей. Когда в процессе анализа взрос­лых было подтверждено, что запрет на удовлетворение сексу­ального любопытства во многих случаях является причиной задержки интеллектуального развития, стало пропагандиро-

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 53

ваться раннее сексуальное просвещение. Когда обнаружилось, что истерические симптомы, фригидность, импотенция и т. д. восходят к запрету и последующему подавлению сексуальных проявлений детства, психоаналитическое воспитание было переориентировано на снисходительное, терпимое, либераль­ное отношение к проявлениям инфантильной прегенитальной сексуальности. Когда новая теория инстинкта определила аг­рессию как основное влечение, толерантность также была рас­пространена на появления ранней детской враждебности, же­лание смерти родителей и сиблингов и так далее. Когда опре­делили, что тревога играет центральную роль в формировании симптомов, все усилия были устремлены на то, чтобы снизить страх перед родительской властью и авторитетом. Когда чув­ство вины оказалось следствием конфликтов с внешним ми­ром, за этим последовал строгий запрет на все воспитательные меры, способствующие формированию суперэго. Когда новый структурный взгляд на личность возложил ответственность за поддержание внутреннего баланса на эго, это вылилось в необ­ходимость поощрения развития в детях силы эго, решительно оберегая их от воздействия, давления инстинктов. И уже в на­стоящее время, когда аналитические исследования были пере­ориентированы на самые ранние события первых лет жизни и высветили их значимость, последовавшие открытия привели к новым и в некоторых отношениях революционным способам ухода за грудными детьми.

Благодаря этим длительным н тщательным разработкам психоаналитическое учение ие может быть признано несисте­матичным. Более того, его развитие проходило по спирали — вначале внимание концентрировалось на свободе побуждений, затем на силе эго, потом вновь на сохранении либидозных от­ношений. В поисках факторов, вызывающих отклонения, и за­щитных мер использовались последние психоаналитические исследования, которые обеспечивали более удачное решение проблемы.

Одни из советов, данных родителям в тот период, были со­гласованы друг с другом, другие — прямо противоположными и взаимоисключающими. Некоторые из них оправдывали са­мые радужные надежды. Таким образом, психоанализ числит

54 Раздел I. Психоанализ раннего детства

среди своих успехов большое доверие и доброжелательное от­ношение между родителями и детьми, которое было достигну­то после того, как появилась искренность в обсуждении сек­суальных вопросов. Другая победа была одержана над упрям­ством, свойственным определенной стадии раннего возраста, которое исчезало почти во всех случаях без исключения после того, как были выявлены все проблемы анальной фазы и при­няты соответствующие меры. Также после того, как в соответ­ствии с установлением более внимательного и тщательного яюдхода к оральным потребностям изменилось отношение к кормлению младенцев и отнятию их от груди, исчезли некото­рые свойственные детям нарушения питания. Определенные типы расстройства сна (например, проблемы засыпания) были устранены после того, как смягчилось отношение к мастурбации, сосанию пальца и другим видам аутоэротических действий.

С другой стороны, не было недостатка в разочарованиях и сюрпризах. Неожиданностью явилось то, что, даже если детям доступно и простым языком разъясняют вопросы секса, это воспринимается неадекватно и что они упорно продолжают верить в собственные представления о сексе, которые изобра­жают отношения между взрослыми в соответствующих возра­сту понятиях оралыюсти и апальности, жестокости и грубости. Не менее неожиданным стало то, что снятие запрета на мас­турбацию имело — кроме позитивных последствий — опреде­ленный нежелательный эффект в формировании характера, а именно ликвидация чувства напряженности и борьбы, кото­рое, несмотря на его патогенное влияние, служило также фун­даментом морального воспитания ( Lampl - de Groot , 1950). Кро­ме того, избавление ребенка от тревоги оказалось невыполни­мой задачей. Родители делали все возможное, чтобы ребенок не испытывал страха перед ними, но это привело только к тому, что возрастало чувство вины, то есть страх ребенка перед соб­ственной совестью. В свою очередь, снижение строгости супер-эго приводит к тому, что ребенок становится подвержен всем возможным тревогам, то есть чувствует беззащитность перед давлением своих инстинктов.

В итоге, несмотря на множество открытий, психоаналити­ческое воспитание так и остается перед целью, поставленной

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 55

с самого начала. Было бы справедливо, если бы дети, выросшие в современных условиях, хотя бы в некоторой степени отлича­лись от предыдущих поколений, но они не свободнее от страха и от конфликтов, и они в не меньшей степени подвержены не­вротическим и другим психическим заболеваниям. Согласно вышесказанному, не существует «панацеи от невроза». Само деление на ид, эго и суперэго дает нам представление о физи­ческой структуре, в которой каждая часть имеет свое специфи­ческое происхождение, определенные цели и предпочтения и свой индивидуальный режим функционирования. По опреде­лению различные психологические факторы находятся в проти­воречии друг с другом, и это порождает внутренние разногласия, которые воплощаются в сознании как психические конфликты. Эти последние существуют там, где имеет место сложное струк­турное развитие личности и характера. Конечно, есть примеры, когда «психоаналитическое воспитание» помогает ребенку при­нимать правильные решения, которые способствуют сохране­нию его психического здоровья. Но также есть и много других, когда внутренние конфликты не могут быть предотвращены и становятся причиной тех или иных отклонений в развитии пси­хики.

Возникновение детского анализа и его последствия

Многие сомнения и неопределенные моменты были разреше­ны с появлением детского анализа. Психоаналитики прибли­зились еще на один шаг к определению того, что должно было быть определено в самом начале — к детским ожиданиям и их реализации.

Для психоаналитической детской психологии, которая до этого базировалась исключительно на реконструкции анализа взрослых, таким образом открывался второй обширный источ­ник. Для аналитиков стало важной теоретической задачей срав­нение и противопоставление экспериментальных данных того и другого вида. Но детский психоанализ основывался не толь­ко на этом. Помимо изучения «взаимосвязей между конкрет­ным окружением и развитием способностей ребенка» было

56 Раздел I. Психоанализ раннего детства

выявлено «множество интимных подробностей о жизни детей», а именно то, что «фантазии, так же как и обычные пережива­ния, возможно наблюдать, если только психоаналитик обес­печит обстановку, в которой мечты и ночные кошмары ребенка становятся понятными»'. Для аналитических терапевтов важ­но, что в раннем анализе для сознания пациента и наблюде­ния аналитика еще доступны инфантильные комплексы и их патологические последствия, то есть аналитик работает с воз­растом, в котором пока еще не достигли своей полной силы ин­фантильная амнезия и покровные воспоминания.

Подробное изучение проблем детства, которые вытекают из многолетней практики психоанализа, основывается на индиви­дуальном подходе к развитию личности, что отличается от взгля­дов тех коллег, которые видят детский анализ только через при­зму выводов, сделанных па основе наблюдений над взрослыми. Поэтому детские аналитики не только предлагают долгождан­ные подтверждения аналитических предположений, они также содействуют нахождению решений, поскольку альтернативные гипотезы продвигаются реконструктивными методами² . Они смещают акценты на специфические области и вносят коррек­тивы в традиционные взгляды (Л. Freud , 1951). И кроме всего прочего, они, как я попытаюсь показать далее, могут также вне­сти свой вклад в метапсихологию и теорию психоаналитической терапии.

Непосредственное наблюдение детей на службе психоаналитической детской психологии

В своих теоретических рассуждениях аналитики недавно «при­шли к соглашению, что психоанализ (и в особенности детский) не следует ограничивать данными, полученными с помощью исключительно психоаналитических методов» ( Heinz Hart -тапп, 1950а). Несколько иначе обстояло дело на практике. Уже после выхода в свет «Трех очерков по теории сексуальности»

' CM:.En]stKns(1951). ² Ernst Kris (1950); Robert Waelder (1936).

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 57

( Freud , 1905) первое поколение аналитиков начало наблюдать и описывать поведение своих детей с учетом деталей инфан­тильной сексуальности, Эдипова и кастрационного комплек­сов. Воспитатели детских садов, школьные учителя, люди, работающие со взрослыми, делинквентными и малолетними преступниками, применяли аналитические методы в своей ра­боте в 20-х и 30-х годах, задолго до того, как такая работа — уже после войны — развернулась в систематическое и организован­ное предприятие.

Тем не менее, что касается наблюдений вне аналитической ситуации, аналитики, обычно имеющие дело с вытесненным и бессознательным материалом, испытывали к этому сильное недоверие, прежде чем смогли включить в сферу своих интере­сов результаты наблюдений внешнего поведения. В этом отно­шении будет небесполезно осветить отношения между психо­анализом и непосредственным наблюдением* в их развитии за последние годы. На вопрос — возможно ли с помощью иссле­дования поверхности сознания постичь структуру, механизмы функционирования и содержание личности — в разное время отвечали по-разному, и лишь с открытиями в области детского развития этот вопрос все чаще получает положительный ответ. Хотя не существует строгой исторической последовательнос­ти, которую можно было бы проследить, есть определенные аспекты и факторы, которые отчасти последовательно, а отча­сти разрозненно освещают этот вопрос.

Сосредоточенность аналитиков исключительно на глубинном материале

На раннем этапе развития психоанализа и задолго до того, как зародился детский анализ, отношения между анализом и по­верхностным наблюдением характеризовались в целом как от­рицательные и враждебные. Это было время открытий бес­сознательного и постепенного развития аналитических мето­дов — двух направлений, которые неразрывно связаны друг с другом. Задачей пионеров психоанализа было скорее подчерк­нуть различие между наблюдением и скрытыми импульсами,

См.: HeimHartmann (1950а).

58 Роздел I. Психоанализ раннего детства

чем их тождественность, чем попытаться установить факт су­ществования скрытой, то есть бессознательной мотивации. Кроме того, проводимая работа имела оппозицию в лице обще­ственности, которая отказывалась верить в существование бес­сознательного, к которому сознание не имело свободного до­ступа, или в возможность влияния на сознание таких факторов, которые недоступны непосредственному наблюдению. Непро­фессиональная публика была склонна наделять аналитиков сверхъестественной способностью раскрывать самые сокровен­ные тайны человека с первого взгляда и упорствовала в своих заблуждениях, несмотря на все заявления аналитиков о том, что в своей работе они пользуются трудоемкими и медлитель­ными методами, без которых видят не более чем микробиолог, лишенный своего микроскопа. Психиатры, даже признанные, не делают различий между реальными случаями изнасилова­ния отцами-психотиками своих дочерей и бессознательными, скрытыми влечениями Эдипова комплекса и называют первые вместо вторых «фрейдистскими фактами». В известном в свое время уголовном деле судья в своем обвинении даже ссылался на тот факт, что повсеместно сыновья желают смерти своим от­цам, не учитывая при этом того, какие психические деформации необходимы, чтобы бессознательные и вытесненные импульсы стали сознательными намерениями и воплотились в действии.

Академические психологи, в свою очередь, пытались про­верить или опровергнуть правомочность Эдипова комплекса с помощью вопросников и анкет, то есть методами, которые в принципе по своей природе не способны проникнуть за барье­ры, отделяющие сознательный разум от бессознательного, и об­наружить у взрослых вытесненные остатки инфантильных эмо­циональных стремлений.

Также и молодое поколение аналитиков этого времени было склонно смешивать содержание бессознательного с его очевид­ными проявлениями. В обучающих психоаналитических кур­сах, посвященных интерпретации сновидений например, на протяжении многих лет одной из наиболее трудных задач для инструкторов было обучить дифференцировать скрытое и яв­ное содержание сновидений и внушить студентам, что бессозна­тельное стремится не проявляться на поверхности незамаски-

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 59

рованным в процессе работы над сном и что сознательное со­держание сна косвенным образом выражает скрытое содержа­ние. Кроме того, стремясь проникнуть за границы сознания и навести мост между поверхностью и глубиной, многие пыта­лись увидеть за внешними проявлениями страдающих от спе­цифических бессознательных импульсов кровосмесительные или садомазохистские фантазии, кастрационные тревоги, же­лания смерти и т. д. — попытки, которые в то время были не­осуществимы и, следовательно, ошибочны. Неудивительно, что в подобных условиях всех студентов-психоаналитиков предосте­регали от того, чтобы пытаться использовать метод внешнего наблюдения, их не обучали работе с пациентами путем объясне­ния вытесненного материала и они не могли иметь дело с ме­тодами, которые только представляют угрозу главной анали­тической задаче — совершенствованию самой аналитической техники.

Производные бессознательного как материал для наблюдения

В тот же период существовали и другие открытия и факторы работы, которые помогали смягчить такой бескомпромиссный подход по отношению к поверхностному наблюдению. В кон­це концов, аналитики использовали в целях терапии не бес­сознательную часть психики человека саму по себе, а ее про­изводные.

Аналитическое сообщество, разумеется, ограничивалось спе­цифическими мерами, которые способствовали получению та­ких производных посредством полной релаксации, в которой пациент легко подчиняется таким условиям, как временное прекращение действия его критической функции, что делает возможным появление и выражение свободных ассоциаций;

исключение моторной подвижности, которое способствует тому, что даже наиболее опасные импульсы могут быть верба­лизованы безобидно, без всяких последствий; использование личности аналитика в качестве объекта для переноса прошлых переживаний и т. д. Но, несмотря на то что с помощью этих технических приспособлений производные бессознательного становятся более обильными и проявляются в более четкой

60 Раздел I. Психоанализ раннего детства

последовательности, они прорываются из глубины и вторгаются в сознание не только в условиях аналитической сессии. В той степени, насколько аналитик готов вне зависимости от условий и обстоятельств воспринять проявления бессознательного, на­столько же он склоняется учитывать их в качестве «рабочего материала». У взрослых это оговорки, ошибочные и симптома­тичные действия, которые выражают подсознательные и бес­сознательные побуждения, сюда же следует отнести типичные сновидения и символику сновидений, значение которых может быть раскрыто и без интерпретационной работы. У детей, кро­ме того, это элементарные сновидения, которые обнаруживают скрытые желания, а также мечты, грезы, которые предоставля­ют данные, касающиеся стадии либидозного развития малень­кого пациента с минимальными искажениями. Примером пос­ледних служат героические фантазии и фантазии избавления, которые свойственны мальчикам в период наивысшего разви­тия их маскулинных стремлений; фантазии о семье и фантазии близнецов ( Dorothy Biirlingham , 1952), свойственные детям в латентный период как свидетельство разочарования родителя­ми; фантазии об избиении, наличие которых указывает на фик­сацию на садсмазохистской, анальной стадии инфантильной сексуальности. Всегда находились аналитики, которые в боль­шей мере, чем остальные, использовали подобные проявления для выявления бессознательного контекста. Однако та просто­та, с которой они выявляли эти связи, могла ввести их в соблазн отказаться от полного сотрудничества с пациентом, не загляды­вать глубоко в бессознательное и игнорировать сопротивление. Но то же отношение к бессознательному, которое может пре­вратить правильного аналитика в «дикого», является необхо­димым условием для аналитического наблюдателя, который с помощью подобных методов может переводить различные виды внешних проявлений в ценную аналитическую информацию.

Защитные механизмы как материал наблюдения

Внешние проявления подсознания у взрослых и детей стано­вятся еще более явными для аналитиков, когда внимание сосре­доточено не только на подтексте и производных бессознатель­ного, то есть на побуждениях, фантазиях, образах и так далее,

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа б 1

но и на методах эго, препятствующих проявлению этих факто­ров в сознательном поведении. Хотя эти механизмы сами по себе являются автоматическими и бессознательными, их результаты достаточно явственны для наблюдателя-аналитика. Что, разу­меется, не относится к такому механизму эго, как вытеснение. Ясное и простое, оно не оставляет никаких следов своей дея­тельности, на поверхности не остается ничего, кроме отсутствия тех склонностей и стремлений, которые, согласно психоанали­тическому представлению о норме, являются обязательными компонентами личности. Если, например, родители описывают свою маленькую дочь как «нежную, ласковую, скромную, по­слушную», аналитик отметит очевидное отсутствие таких свой­ственных детству качеств, как жадность и агрессия. Если роди­тели подчеркивают, что их старший ребенок «любит младших», аналитик будет искать скрытую зависть и ревность. Если ребе­нок описан родителями как «безразличный и не проявляющий интереса к различиям между мальчиками и девочками, детским гениталиям, взаимоотношениям между родителями», для нас очевидна внутренняя борьба, которая приводит к сознательно­му угашению здорового сексуального любопытства, и т. д.

К счастью, существуют и другие защитные механизмы, ко­торые облегчают работу аналитика. Одним из них является формирование реакции, которое по определению выявляет скрытые мотивы реальных действий. Маленький мальчик, ис­пытывающий сильный страх «всегда, когда отец вечером или в ненастную погоду уходит из дома», выдает тем самым свое вы­тесненное желание его смерти; то же самое касается детской тревоги, когда ребенок ночью прислушивается к дыханию спя­щего сиблинга, который, если недосмотреть, «может умереть во сне». Свойства стыда, жалости, отвращения, как известно, при­обретаются детьми не иначе как в результате внутреннего со­противления проявлениям эксгибиционизма, жестокости, жела­ния пачкаться; их появление, таким образом, является ценным диагностическим указателем. Подобным образом сублимации очень легко могут быть сведены к ими символизируемым при­митивным импульсам, от которых они произошли. Проекции маленьких детей выдают их восприимчивость к множеству не­желательных качеств и установок и т. д.

62 Раздел I. Психоанализ раннего детства

Перенимая передовой психоаналитический опыт, аналити­ки также проявляют все больший интерес к проявлениям спе­цифических комбинаций установок, то есть личностным ти­пам, которые можно заметить невооруженным глазом и кото­рые могут дать значимую информацию. Этот путь был открыт благодаря углубленному изучению генетических корней навяз­чивого характера, специфические свойства и наклонности кото­рого — аккуратность, опрятность, упрямство, пунктуальность, скупость, нерешительность, накопительство и т. д. — берут свое начало из бессознательных аналыю-садистских стадий, побуж­дений. Неясно, почему этот феномен, хотя и был изучен в чи­сле первых, остается единственным в отношении инструктив­ных связей между поверхностными и глубинными процессами. Здесь мы разделяем высказанное 3. Фрейдом предположение, «что и другие свойства характера сходным образом являются конденсатами или реактивными образованиями определенных прегенитальных формаций...» (1932).

Фактически, с момента написания этих строк в 1932 году, уже подтвердилось множество таких гипотез, особенно в отно­шении орального и генитального типов характера, в частности относительно детей младшего возраста. Если ребенок проявля­ет жадность, алчность, стремление к зависимости, требователь­ность или если у него развит страх отравления или он отказы­вается от пшци и т. д., очевидно, что угроза его развитию и про­грессу проистекает из точки его фиксации на оральной стадии. Если он демонстрирует крайнюю амбнциозиость, связанную с импульсивным поведением, мы делаем заключение о фиксации на гениталыюй стадии. Во всех этих примерах связи между вытесненным содержанием ид и проявляющимся эго так не­оспоримы и прочны, что аналитику достаточно одного взгля­да, чтобы сделать точные выводы: что происходит или уже про­изошло в потайных уголках человеческого сознания.

Другие формы детского поведения как материал наблюдения

Постепенно с течением времени возникало «осознание того, что определенные знаки и сигналы, проявляющиеся в пове­дении человека, могут быть небесполезны для аналитика»

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 63

( Hartmann , 1950 a ). Многие поступки ребенка в результате ана­лиза становятся понятными и могут быть выявлены те бессоз­нательные моменты, которые лежат в их основе. Очевидность такого факта, как формирование реакции, побудила аналити­ков собирать дополнительные сведения, которые имеют одина­ково стабильные и неизменные связи со специфическими мо­тивами ид и его производными.

Если брать за отправную точку тот факт, что исполнитель­ность, чувство времени, чистоплотность и не агрессивность являются безошибочными указаниями пережитых, относящих­ся к прошлому конфликтов, в основе которых лежат анальные стремления, тогда представляется возможным установить по­добные указатели и для конфликтов фаллической фазы. Мож­но отметить застенчивость и скромность, которые являются реактивными образованиями и как таковые сменяют предше­ствующие эксгибиционистские тенденции, а также поведение, описываемое обычно как шутовство, фиглярство, которое в анализе раскрывается как искаженная форма фаллического эксгибиционизма, представление о котором как об индивиду­альной особенности сменилось представлением о нем как о дефек­те и изъяне. Преувеличенная мужественность и бросающаяся в глаза агрессия являются сверхкомпенсацией, которая выдает лежащий за ней страх кастрации. Жалобы на плохое обращение и предвзятое отношение являются очевидной защитой от пас­сивных фантазий и желаний. Если ребенок жалуется на чрез­мерную скуку, мы можем быть уверены, что он насильственно вытесняет из сознания свои фантазии о мастурбации и мысли о занятиях ею.

Наблюдение за поведением детей в течение болезни также позволяет сделать заключения об их внутреннем психическом состоянии. Дети могут искать утешения в своем окружении или отдалиться от окружающих, стремясь к уединению и по­кою; то, какой из этих двух типов поведения он выбирает, вы­дает то, в какой степени его нарциссизм превышает или уступает силе его привязанности к объективному миру. Кроткое подчи­нение установленным доктором режиму, диете и ограничени­ям подвижности и т. д., которое часто ошибочно приписыва­ется мнимой благоразумности и рассудительности ребенка,

64 Раздел I. Психоанализ раннего детства

свидетельствует либо об удовольствии, извлекаемом им от ре­грессии к пассивному состоянию с сопутствующими ему забо­той и любовью окружающих, либо о чувстве вины, то есть о вос­приятии ребенком болезни как заслуженного наказания. Если поведение ребенка напоминает поведение ипохондрика, озабо­ченного своим здоровьем, это сигнализирует о недостатке вни­мания со стороны его окружения.

Даже наблюдение за типичной игровой деятельностью де­тей предоставляет множество полезной информации. Рисова­ние, конструирование, лепка, игры на воде и на песке — хорошо известные виды сублимации анальных и генитальных жела­ний. Когда ребенок разбирает игрушки с целью узнать, что внут­ри, это выдает сексуальное любопытство. Показательным явля­ется даже то, как маленький мальчик играет в железную дорогу:

его основное удовольствие является следствием серии аварий (как символ заинтересованности сексуальной жизнью родите­лей); он сосредоточен на постройке тоннелей и подземных ли­ний (выражает интерес к внутренним органам); вагоны и машины всегда тяжело нагружены (как символ беременности матери); скорость и исправность являются для него основны­ми факторами (как символ сексуальной активности). Предпоч­тение мальчиками той или иной позиции на футбольном поле во время игры символизирует их отношение к атаке, обороне, столкновению, успеху, поражению и в итоге — к активной мас-кулинной роли. Увлеченность девочки лошадьми либо скрывает примитивные аутоэротические желания (если девочка получа­ет удовольствие от ритмичных движений лошади), или указы­вает на идентификацию с ухаживающей матерью (если девоч­ке доставляет удовольствие ухаживать за лошадью, смотреть за ней и т. д.), либо зависть к пенису (если она идентифицирует себя с большим, сильным животным и расценивает его как часть собственного тела), или ее фаллические сублимации (при ее стремлении умело обращаться с лошадью, управлять ею, вы­дрессировать ее и т. п.).

Детские привычки питания значат для опытного наблюда­теля больше, чем просто «фиксация на оральной фазе», кото­рой приписывается большинство пристрастий в еде и наиболее ярким представителем которой является детское обжорство.

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 65

Если углубиться в детали, можно обнаружить и другие подоб­ные факторы. Помимо этого, так как нарушения приема пищи являются образующим фактором, характеризующим опреде­ленную фазу и уровень развития ид и эго, их детальное наблю­дение и направление в нужное русло улучшают функциониро­вание сигнальных и знаковых функций поведения.

Необходимо упомянуть и об одежде, еще одной области, которая может предоставить наблюдателю очень ценный мате­риал. Хорошо известно, что эксгибиционизм может быть перене­сен с самого тела на одежду и проявиться в форме тщеславия. Вытеснение и сопротивление предстают как пренебрежение к материалу одежды. Чрезмерная сензитивность по отношению к плотному, жесткому, «колючему» материалу указывает на подавляемый кожный эротизм. У девочек, испытывающих не­приязнь к анатомическим особенностям своего тела, это выра­жается в избегании ношения женской одежды, неприятии вся­ческих оборок, украшений и т. п., либо, напротив, в сильном пристрастии к кричащим, дорогостоящим нарядам.

Таким образом, разнообразные формы отношений и поведе­ния детей, в том числе и вне анализа — дома, в школе, в компа­нии сверстников или взрослых, являются, как было показано, почти неисчерпаемыми источниками наблюдения.

Так как каждый перечисленный тип поведения генетичес­ки связан со специфическим инстинктивным побуждением, из которого он происходит, это дает возможность на основании результатов наблюдений за детским поведением делать непо­средственные заключения об определенных скрытых от созна­ния отношениях и конфликтах, играющих важную роль.

Фактически среди всего этого обилия информации не сле­дует забывать, что велика возможность ошибки. Для одних ана­литиков выводы подобного рода не имеют практической цен­ности, или, точнее выражаясь, они совершенно бесполезны на практике. Для того чтобы сделать их основой, толкование долж­но как игнорировать защитные механизмы эго, которые восста­ют против бессознательного (а это означает недовольство па­циента), так и усиливать сопротивление.

Далее, не должна быть превышена зона влияния. Наряду с поведенческими факторами, которые становятся явными,

3 А. Фрейд

66 Раздел I. Психоанализ раннего детства

существует множество других, которые происходят от одного или нескольких подсознательных побуждений и не привязаны ни к одному из них. Без объяснения путем анализа эти формы поведения остаются неразгаданными.

Эго в непосредственном наблюдении

Хотя в областях, описанных выше, непосредственный наблю­датель оказывается в невыгодном положении по сравнению с практикующим аналитиком, его положение значительно улуч­шается с включением психологии эго в сферу психоаналити­ческой работы.

Поскольку эго и суперэго являются сознательными образо­ваниями, непосредственное, то есть поверхностное, наблюде­ние становится подходящим средством исследования в добав­ление и в сочетании с методами глубинной психологии.

Например, нет расхождений в вопросе использования на­блюдения за пределами аналитической сессии, по отношению к свободной от конфликтов области эго, то есть разным систе­мам эго, которые служат ощущению и восприятию. Несмотря на тот факт, что результаты их деятельности имеют большое значение для интернализации, идентификации и формирова­ния суперэго, то есть для процессов, которые доступны только в процессе анализа, сами по себе эго и суперэго, а также степень их влияния доступны оценке и измерению со стороны созна­тельных процессов.

Кроме того, поскольку эго-функции являются связанными, аналитик почти в равной степени прибегает к наблюдению как в ситуации анализа, так и за ее пределами. Контроль эго ребенка над двигательными функциями и развитием речи, например, может быть исследован при помощи непосредственного наблюдения. Память может быть исследована тестированием в том, что каса­ется ее продуктивности и объема, но только аналитическое иссле­дование поможет установить ее зависимость от принципа удо­вольствия (помнить только приятное и забывать неприятное). Успешное ^функционирование или дефекты тестирования реаль­ности обнаруживаются в поведении. Синтетическая функция, с другой стороны, работает незаметно, и ее нарушения обнару­живаются в анализе, за исключением наиболее тяжелых, серь-

Взгляд на детство с точки зрения психоанализа 67

езных случаев повреждения, которые становятся очевидными естественным образом.

Поверхностные наблюдения и глубинные исследования до­полняют друг друга также в отношении таких значимых аспек­тов, как способы психического функционирования. Открыти­ем первичного и вторичного процессов, первый из которых отвечает за работу сновидений и формирование симптомов, а второй за рациональное сознательное мышление, мы, безус­ловно, обязаны аналитической работе. Но различия между эти­ми двумя процессами могут обнаруживаться даже при беглом взгляде, например, в процессе внеаналитического наблюдения за детьми на втором году жизни или подростками, склонными к делинквентному поведению. У обоих типов детей четко вид­на быстрая смена двух режимов функционирования: в перио­ды психического спокойствия поведение обусловлено вторич­ными процессами, а когда пробуждаются инстинкты (сексуаль­ного удовлетворения, нападения или одержимости), вступают в силу первичные процессы.

В конечном счете существуют такие сферы работы, где не­посредственное наблюдение в отличие от аналитических ис­следований становится методом отбора. Есть ограничения для прохождения анализа', установленные, с одной стороны, спо­собами коммуникации, которыми владеет ребенок, а с другой стороны — возможностью осуществления взрослым переноса в процессе анализа и возможностью его использования в рекон­струкции инфантильных переживаний. Прежде всего нет ка­кого-то одного определенного пути, который ведет от анализа к довербальному периоду. В этом отношении в последние годы непосредственное наблюдение во многом обогатило аналити­ческие знания, касающиеся материнско-детских отношений и последствий влияния окружающего в течение первых лет жиз­ни. Кроме того, различные формы ранней тревоги разлучения с матерью становятся доступными для наблюдения в детских домах, приютах, больницах и т. д., но не в процессе анализа. Такие открытия являются заслугой непосредственного наблю­дения, что характеризует его очень положительно. С другой

' См.: Heinz Hartmann (1950 a ). стороны, необходимо отметить в расходной части, что ни одно из этих открытий не было сделано прежде чем наблюдатели прошли аналитическую подготовку и что большинство жиз­ненно важных фактов, таких, как последовательность развития либидо и ин4)антильные комплексы, несмотря на их очевидные производные, оставались незамеченными при непосредствен­ном наблюдении до тех пор, пока не были реконструированы аналитической работой.

Существуют также сферы, где местное наблюдение, лонги-тюдные исследования и детский анализ работают в сцепке. Мы получали исчерпывающую информацию, если за детальными записями поведения младенца следовал анализ ребенка в по­зднем детстве и полученные результаты сопоставлялись или если анализ маленьких детей служил прологом для детального лонгитюдного изучения внешнего поведения. Это дает допол­нительное преимущество, заключающееся в том, что в таких экспериментах эти два метода (анализ и непосредственное на­блюдение) служат проверке друг друга.

Фантазии и агрессия

70 Раздел II. Фантазии и агрессия

Фантазии и образы избиения¹

В своей статье «Ребенка бьют» Фрейд ( S . Freud , 1919) разби­рает фантазии, которые, по его мнению, особенно часто встре­чаются у пациентов, обращающихся за аналитическим лечени­ем в связи с истерией пли неврозом навязчивости. Он считает вполне вероятным, что эти фантазии еще чаще встречаются у обычных людей, которые ввиду отсутствия очевидных призна­ков заболевания не считают нужным обращаться за помощью. Такие «фантазии избиения» неизменно сопровождаются высо­ткой степенью наслаждения и разряжаются в акте аутоэротнчес-кого удовлетворения. Я считаю само собой разумеющимся, что вы знакомы с содержанием статьи Фрейда, включающей опи­сание фантазии, реконструкцию предшествующих ей стадий и их происхождение, а также Эдипова комплекса. В дальнейшем изложении я буду неоднократно возвращаться к этой статье.

В своей статье Фрейд говорит: «В двух из четырех случаях с женщинами важные для них развернутые и структурирован­ные фантазии вырастали из мазохистских образов избиения. Функция их заключалась в том, чтобы извлечь предельное воз­буждение, даже несмотря на воздержание от акта мастурба­ции». Я выбрала среди множества случаев наиболее подходя­щий, чтобы проиллюстрировать это краткое замечание. Речь пойдет о фантазиях четырнадцатилетней девочки, чье вообра­жение, несмотря на чрезмерность, никогда не вступало в кон­фликт с реальностью. Мы можем точно установить начало, раз­витие и завершение этих фантазий, а происхождение и связь их с предшествующей фантазией избиения были доказаны в про­цессе тщательного анализа.

Далее я рассмотрю, как развивались фантазии у этой девочки. В 5 или 6 лет, мы не знаем точную дату, но знаем, что это было до поступления в школу, у этой девочки возникли фантазии

' Текст дан по иг.иалпю: Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. II. ГЛ., )999. С. 304-318.

Фантазии и оброзы избиения 71

избиения, подобные описанным у Фрейда. Поначалу содержа­ние их оставалось достаточно однообразным: «Взрослый бьет мальчика». Несколько позднее содержание изменилось: «Взрос­лые бьют мальчиков». Кто были эти мальчики, кто были эти взрослые, оставалось неизвестным, так же как почти всегда было неясно, за какую провинность следует наказание. Мы мо­жем предположить, что девочка представляла эти сцены доста­точно живо, но скудно и неопределенно излагала их содержа­ние в процессе анализа. Каждая фантазия, часто очень краткая, сопровождалась сильным сексуальным возбуждением и завер­шалась актом мастурбации.

Проявляющееся вместе с фантазией чувство вины у девоч­ки Фрейд объяснял следующим образом. Он говорил, что эта фантазия избиения вторична и замещает в сознании более ран­нюю неосознаваемую стадию, в которой участники, неизвест­ные в настоящий момент, были хорошо знакомы и значимы:

мальчик — это сам ребенок; взрослый — его отец. Но и эта ста­дия, согласно Фрейду, не является исходной; ей предшествует более ранняя, которая относится к наиболее активному перио­ду действия Эдипова комплекса и которая, согласно представ­лениям о регрессе и подавлении, в трансформированном виде появляется на второй стадии. На первой стадии тот, кто бьет, — это по-прежнему отец; но тот, кого бьют, — это не сам ребенок, а другие дети, братья или сестры, то есть те, кто претендует на отцовскую любовь. На этой первой стадии, таким образом, вся любовь предназначена ребенку, а наказания и взыскания — другим. Вместе с подавлением Эдипова комплекса и возраста­нием чувства вины наказание неизбежно оборачивается на са­мого ребенка. В то же время, как результат регрессии с гени-тальной на прегенитальную анально-садистскую организацию сцена избиения может все еще быть использована как выраже­ние ситуации любви. По этой причине формируется вторая версия, которая в силу своей символичности должна оставаться неосознаваемой и быть замещена третьей, более соответствую­щей логике подавления. Таково происхождение возбуждения и чувства вины на третьей стадии или версии; скрытое посла­ние же этой странной фантазии остается прежним: «Папа лю­бит только меня».

72 Раздел II. Фантазии и агрессия

В нашем случае чувство вины, возрастающее вместе с осо­знанием подавленной борьбы за отца, вначале слабо связыва­лось с содержанием непосредственно фантазий (позднее также осуждалось с самого начала), больше с завершающим регуляр­ным актом аутоэротического удовлетворения. По этой причи­не в течение нескольких лет маленькая девочка непрерывно возобновляла неизменно оканчивающиеся неудачей попытки разделить одно и другое, то есть оставить фантазии как источ­ник удовольствия и в то же время отказаться от сексуального удовлетворения, которое не соответствовало требованиям ее иго. В этот период она непрерывно варьировала и дополняла содержание фантазий. В стремлении извлечь максимальное удовольствие приемлемым путем и оттянуть как можно дольше запрещенное окончание девочка нагромождала всевозможные дополнения, не столь важные, не очень подробные. Она изоб­ретала сложные организации и целые учреждения, школы, ре­формации в качестве декораций для сцен избиения и выра­ботала твердые правила и нормы, управляющие условиями извлечения удовольствия. В этот период времени в роли изби­вающих неизменно выступали учителя; только позднее и в ис­ключительных случаях появляются отцы мальчиков — в основ­ном в роли наблюдателей. Но даже в этих тщательно разработан­ных фантазиях действующие фигуры остаются схематичными;

им отказано в таких определяющих характеристиках, как имя, внешность, персональная история.

Я не считаю, что подобная отсрочка сцен, связанных с удов­летворением, и продление фантазии всегда являются выраже­нием чувства вины, результатом попыток отделить фантазию от мастурбации. Такие же механизмы работают и в фантазиях, не связанных с чувством вины. В этих случаях они служат на­гнетанию напряжения и, таким образом, также предвосхища­ют окончательное удовлетворение.

Давайте проследим дальнейшие превратности фантазии из­биения этой девочки. С возрастом усиливаются все стремления ^;

эго, которые включают теперь моральные требования окружаю­щего мира. Это все больше становится препятствием для фанта­зий, б которых концентрируется и выражается сексуальная жизнь девочки. Она бросает свои неизменно безуспешные

Фантазии и образы избиения 73

попытки отделить фантазии избиения и аутоэротическое удов­летворение; запрет усиливается и распространяется теперь на содержание фантазий. Нарушить этот запрет удается только после длительной борьбы с искушением, которая сопровожда­ется отчаянными самоупреками, угрызениями совести и вре­менными депрессивными настроениями. Удовольствие, извле­каемое из фантазии, все чаще оказывается сопряженным с не­приятными ощущениями до и после. И поскольку фантазии избиения не служат больше извлечению удовольствия, они случаются все реже и реже.

II

Примерно в то же время, вероятней всего между 8 и 10 годами (точный возраст опять невозможно установить), у девочки по­являются новые фантазии, которые она сама называет «милые истории» в противоположность безобразным фантазиям избие­ния. Эти «милые истории», по крайней мере на первый взгляд, представляют собой красивые и приятные сцены с проявления­ми исключительно доброго, деликатного и нежного поведения. У каждого действующего лица есть имя, внешность, индиви­дуальность с множеством деталей, личная история. Известны семейные обстоятельства, друзья и знакомые участников ис­торий, их взаимоотношения, и каждая деталь их повседневной жизни максимально приближена к реальности. Оформление историй меняется вместе с переменами в жизни девочки, так­же часто в свои фантазии она включает фрагменты из прочи­танного. После каждого завершенного эпизода девочка испы­тывает глубокое ощущение счастья, слегка омрачаемое слабым чувством вины; больше никакой аутоэротической активности с этим не связано. Поэтому такие фантазии могли становиться все более значимой частью детской жизни. Здесь мы сталкива­емся с тем, на что обращал внимание Фрейд: художественная надстройка, которая несет в себе символическое значение для автора. Далее я постараюсь показать, насколько досто­верно мы можем судить о том, что рассматриваемые фанта­зии являются надстройкой над мазохистскпми фантазиями избиения.

74 Раздел II. Фантазии и агрессия

Сама девочка не осознавала каких-либо пересечений меж­ду милыми историями и фантазиями избиения и в то время, без сомнений, отрицала бы это. Для нее фантазии избиения пред­ставляли собой нечто безобразное, предосудительное и запре­щенное, в то время как милые истории являлись выражением всего, что приносит счастье и радость. Взаимосвязь между ними просто не могла существовать; и было непостижимо, что пер­сонажи из милых историй иногда появлялись в фантазиях из­биения.

Обе фантазии разграничивались с такой тщательностью, что каждое появление фантазии избиения, которым иногда удавалось пробиться, должно было быть наказано временным лишением милых историй.

Я упоминала ранее, что в процессе анализа девочка крайне поверхностно рассказывала о фантазиях избиения, демонстри­руя при этом все признаки смущения и сопротивления, и рас­сказ ее состоял из коротких и неясных намеков, из которых аналитик в результате длительных усилий должен был восста­навливать истинную картину. В противоположность такой сдер­жанности она только в первый раз испытывала напряжение и, преодолев первоначальные затруднения, всегда ярко и со все­возможными подробностями описывала различные события из милых историй. Казалось, что она никогда не устает говорить и что удовольствие от этого она получает чуть ли не большее, чем от процесса фантазирования. Благодаря этому было неслож­но составить ясное представление о действующих лицах и обстоя­тельствах. Выяснилось, что девочка сочинила не одну, а целую серию историй, которые можно назвать «истории с продолже­нием», поскольку в них сохраняются персонажи и сквозное повествование. Среди этих историй с продолжением одна вы­деляется как наиболее важная: в ней задействовано максималь­ное количество персонажей, она самая продолжительная и пре­терпевала больше различных трансформаций. Более того, от нее берут начало другие истории — как в легендах и мифах, ко­торые превращаются затем во множество вполне самостоятель­ных сказок. Наряду с основной существует и несколько второ­степенных, более или менее значимых, историй, которые ис­пользуются по очереди, и все они построены по одному и тому

Фантазии и образы избиения 75

же сценарию. Чтобы показать, как строится такая фантазия, я выбрала одну из самых кратких милых историй, которая в силу своей ясности и простоты наилучшим образом подходит для этих целей.

В 14 или 15 лет, уже имея опыт сочинения историй с про­должением, девочка по случаю наткнулась на сборник сказок для мальчиков; среди прочих там была одна короткая история про средневековье. Она прочитала ее раз или два с живейшим интересом; затем вернула книжку владельцу и никогда ее боль­ше не видела. Ее воображение, однако, было уже захвачено об­стоятельствами и героями, описанными в книге. Далее, увле­ченная сказкой, девочка принялась развивать сюжет так, будто это была ее собственная фантазия, и с тех пор эта история за­няла в ее милых историях одно из самых важных мест.

Несмотря на несколько предпринятых в процессе анализа попыток, оказалось невозможным хотя бы приблизительно установить содержание прочитанной истории. Изначальный вариант был раздроблен на отдельные куски, которые перепле­тались с воображаемой действительностью так, что оказалось невозможным разделить заимствованные и собственные эле­менты фантазии. Поэтому все, что мы можем сделать, — и что должен был сделать аналитик, — это оставить попытки отде­лить одно от другого, которые в любом случае не имеют прак­тического значения, и работать с содержанием, безотноситель­но к его источнику.

Сюжет фантазии был следующий. Средневековый рыцарь вовлечен в наследственную вражду с другими аристократами, которые объединились против него. Во время битвы пятнадца­тилетний знатный юноша (возраст девочки) был захвачен ору­женосцем рыцаря и доставлен в замок, где в течение долгого времени держался в плену. В финале он был освобожден.

Вместо того чтобы развивать и продолжать сказку (как публикацию с продолжением), девочка использует сюжет как основу для других своих фантазий. В этот сюжет она встав­ляет второстепенные и основные эпизоды, каждый — готовая самостоятельная сказка, составленная как настоящий роман, со вступлением, развитием сюжета и кульминацией. При этом девочка не считает необходимым выстраивать события

76 Раздел II. Фантазии и агрессия

в логическую цепочку. В зависимости от своего настроения она может возвращаться к предыдущим или последующим событи­ям сказки, вставлять новые эпизоды до тех пор, пока главный сюжет не окажется в опасности быть погребенным этими до­полнениями.

В этой самой простой из всех ее фантазий были задейство­ваны только два действительно значимых героя; всех осталь­ных можно описать как случайные и второстепенные персона­жи. Первый — это знатный юноша, который наделен автором всевозможными позитивными и привлекательными чертами;

другой — рыцарь из замка, который выписан мрачными и зло­вещими красками. В дальнейшем противопоставление их друг другу только усиливается благодаря включению эпизодов из их семейных историй — таким образом, вся обстановка отражает очевидный непримиримый антагонизм между тем, кто силен и могуществен, и тем, кто слаб и находится во власти сильного.

Вступительная сцена посвящена их первой встрече, в кото­рой рыцарь пытает узника на дыбе, вынуждая его выдать тай­ну. Мы видим полную беспомощность юноши и его ужас перед рыцарем. Эти два момента являются основными во всех по­следующих ситуациях. Например, рыцарь пытает юношу и уже готов казнить его, но в последний момент останавливается. Он почти уже убил его долгим тюремным заключением, но в пос­ледний момент выхаживает и возвращает его к жизни. Как толь­ко узник вновь обретает жизнь, рыцарь опять ему угрожает, но, столкнувшись с силой духа юноши, жалеет его. И всякий раз, когда рыцарь готов нанести уже последний удар, он останавли­вается и благоволит к юноше.

Давайте рассмотрим еще один пример из более поздней ис­тории. Заключенный вышел за разрешенные ему пределы пре­бывания и наткнулся на рыцаря, но тот не наказал юношу, как ожидалось, и не заключил его опять в плен. В другое время рыцарь застал юношу за нарушением определенного запрета, но пощадил и спас его от публичного унизительного наказания. Рыцарь сначала лишает юношу всего, после чего тот вдвойне наслаждается вновь обретаемым счастьем.

Сюжет разворачивается ярко и драматично. Каждый раз девочка переживает волнение от грозящих юноше опасностей

Фантазии и образы избиения 77

и демонстрируемой им силы духа. Когда гнев и ярость палача сменяются жалостью и благожелательностью — другими сло­вами, в момент кульминации сцены, — возбуждение трансфор­мируется в ощущение счастья.

Если мы рассмотрим отдельные сюжеты о юноше и рыцаре как связанные между собой, мы удивимся их однообразию, хотя девочка никогда сама не обращала на это внимания ни в процессе фантазирования, ни в процессе обсуждения в анали­зе. Однако ее никак нельзя было назвать невежественной, и в действительности она очень критично и внимательно отно­силась к тому, что читать. Но если удалить из различных исто­рий с рыцарем все второстепенные детали, которые на первый взгляд придают им живость и индивидуальность, то окажется, что в каждом случае воспроизводится один и тот же сюжет:

противостояние сильного и слабого; непредумышленное в боль­шинстве случаев преступление, совершаемое слабым, из-за чего тот оказывается в чужой власти; дальнейшее угрожающее положение, оправдывающее самые мрачные опасения; посте­пенно возрастающая тревога, часто описываемая в ярких и точ­ных выражениях, пока напряжение не становится почти не­выносимым; и, наконец, как счастливая кульминация разреше­ние конфликта; прощение грешника, примирение и на какое-то мгновение полная гармония между прежними антагонистами. Каждый эпизод так называемых милых историй воспроизводит с небольшими вариациями сходную структуру.

Однако в этой структуре есть важная аналогия между ми­лыми историями и фантазиями избиения, о чем не подозрева­ет автор. В фантазии избиения также в качестве героев высту­пают сильный и слабый — ребенок и взрослый. Здесь также регулярно возникает мотив преступления, о котором, правда, ничего не известно, так же как и о действующих лицах. Здесь мы также находим период нагнетания страха и напряжения. Основное, чем различаются эти ситуации, — это разрешение конфликта: в одном случае все заканчивается избиением, а в другом — прощением и примирением.

Когда в процессе анализа внимание девочки было направ­лено на эти удивительные пересечения в сюжете, она не мог­ла не увидеть связей между этими двумя внешне несходными

78 Раздел II. Фантазии и агрессия

фантазиями. Однажды обратив внимание на возможность род­ственных отношений между ними, она немедленно принялась находить новые параллели между ними.

Мы знаем, что по структуре фантазии похожи, но содержа­ние фантазий, кажется, не имеет между собой ничего общего. На самом деле, с утверждением, что содержание фантазий раз­личается, согласиться нельзя. Тщательное рассмотрение пока­зало, что в различных местах милых историй содержатся более или менее очевидные следы старых тем избиения. Наилучший пример этому можно найти в уже знакомой нам фантазии про рыцаря: угроза казни, которая не осуществляется, составляет фон большого количества историй, наделяя их ощущением тре­воги. Возможная казнь, однако, пересекается со сценой избие­ния, но сама экзекуция является запрещенной в милых исто­риях. Можно найти и другие примеры проявления мотивов темы-избиения в милых историях как в этой сказке про рыца­ря, так и в других фантазиях девочки.

Следующий пример взят из основной истории, поскольку он проявился в процессе анализа. Во многих сценах роль по­корного слабого героя (юноша в сказке про рыцаря) разыгры­вают два действующих лица. Хотя у обоих одинаковая история, одного наказывают, а другого прощают. В нашем случае сцену наказания нельзя назвать ни приятной, ни безобразной; она просто является декорацией для сцены любви, контраст меж­ду ними служит целям усиления удовольствия.

В другой версии фантазии слабый герой появляется, чтобы вызывать в памяти все пережитые им наказания, в действи­тельности же он встречает мягкое обращение. Здесь также кон­траст служит целям усиления удовольствия.

В третьей версии в момент кульминации сильный активный герой, охваченный всепримиряющими настроениями, вспоми­нает последний осуществленный им акт наказания или избие­ния за сходное преступление.

В четвертой версии мы наблюдаем, как тема избиения мо­жет постепенно вытеснить основной сюжет фантазии. Это можно объяснить тем, что эта тема является наиболее суще­ственной в фантазии. Предпосылкой этому является пренебре­жение абсолютно необходимой деталью в фантазии избиения

Фантазии и образы избиения 79

а именно — ситуация унижения. Таким образом, основная ис­тория включает отдельные выразительные сцены, которые до­стигают своей кульминации в описании сцены избиения или наказания, первое описывается как непредумышленное, вто­рое — как самонаказание.

Девочка сама предоставила эти примеры того, как тема из­биения проявляется в милых историях, и каждый можно рас­сматривать как доказательство тому, что эти темы состоят в родстве. Но наиболее убедительное свидетельство прозвучит в процессе дальнейшего анализа в виде признания. Девочка при­знается, что в некоторых редких случаях милые истории пря­мо заменялись фантазиями избиения. В сложные периоды, то есть при усилении внешних требований или ослаблении внут­ренних возможностей, милые истории больше не выполняют в .полной мере свою задачу. И тогда нередко случалось, что в мо­мент развязки и кульминации воображаемая сцена наслажде­ния и нежной любви неожиданно замещалась старой ситуаци­ей избиения вместе с сексуальным наслаждением, что приво-.дило к полной разрядке аккумулированного возбуждения. Но такие случаи быстро забывались, исключались из памяти, в ре­зультате чего казалось, что их никогда и не было.

Наше исследование взаимоотношений между фантазиями избиения и милыми историями пока позволило выявить три важные связи: (1) поразительное сходство в построении от­дельных историй; (2) очевидные параллели в содержании и (3) возможность прямого превращения одного в другое. Суще­ственное различие состоит в том, что в милых историях в мо­мент, когда в фантазиях избиения описывается сцена наказа­ния, неожиданно возникает сцена любви.

Держа это в голове, я возвращаюсь к исторической рекон­струкции фантазии избиения, проделанной Фрейдом. Как уже было замечено, он говорил, что форма, в которой нам предстает фантазия избиения, не является первоначальной, а замещает сцену инцестуозной любви, искаженную подавлением и ре­грессией на анально-садистскую стадию, которая находит свое выражение в сцене избиения. Согласно этой точке зрения, разли­чия между фантазией избиения и милыми историями объясня­ются следующим образом: то, что представляется продвижением

80 Раздел 11. Фантазии и агрессия

вперед от фантазий избиения к милым историям, является не чем иным, как регрессией на более ранние стадии. Милые истории имеют свои корни в фантазиях избиения и сохраняют за собой их скрытый смысл: в них заложена ситуация любви.

Но это утверждение все еще упускает важную связь. Мы усвоили, что кульминация фантазии избиения связана со стрем­лением достичь сексуального наслаждения и сопровождается чувством вины. На первый взгляд это кажется необъяснимым, поскольку мы знаем, что и сексуальное наслаждение, и чувство вины извлекаются из подавленной любовной фантазии, чего мы не находим в фантазии избиения, но наблюдаем в милых историях.

Эта проблема разрешается сама по себе, когда мы прини­маем во внимание, что милые истории также не являются пря­мым выражением подавленной любовной фантазии. В этом инцестуозном желании, тормозившем с раннего детства все сексуальные стремления, фантазия сконцентрировалась на первом любовном объекте — отце. Подавление Эдипова комп­лекса привело ребенка к отказу от большинства инфантиль­ных сексуальных целей. Ранние чувственные желания были отданы бессознательному. Так они опять проявились в фан­тазиях избиения, указывая на частичную неудачу в попытке их подавления.

Если в фантазиях избиения проявляется подавление, то в ми­лых историях — сублимация. В фантазиях избиения непосред­ственные сексуальные желания удовлетворяются, в милых же историях желания с вытесненным мотивом, как их называет Фрейд, находят вознаграждение. Так же как в развитии детско-родительских отношений, изначально целостный поток любви „ оказывается разделенным на подавленную чувственную борьбу (что выражается в фантазии избиения) и сублимированные любовные узы (отражается в милых историях).

Мы можем теперь сопоставить обе фантазии по следующей • схеме: функция фантазии избиения — это скрытая репрезента- '^ ция вечной ситуации чувственной любви, которая на языке '"•" анально-садистской стадии выражается как сцена избиения. С другой стороны, функция милых историй — репрезентация нежности и любовного возбуждения. В содержании просмат-

Фантазии и образы избиения 81

ривается между тем та же монотонность, что и в фантазиях из­биения. Все строится вокруг союза сильного и слабого героя, взрослого и мальчика, или, как это видно из многих сюжетов, - высшего и низшего существования.

Сублимация чувственной любви в нежную дружбу, без сом­нения, существенно упрощается тем, что еще на ранних стадиях фантазий избиения девочка отказывается от сексуальной при­надлежности и неизменно выступает в фантазии как мальчик.

III

Цель данной статьи состоит в том, чтобы рассмотреть природу взаимоотношений между сосуществующими фантазиями из­биения и мечтами. Мы, насколько это возможно, смогли уста­новить такую взаимозависимость. Далее я воспользуюсь слу­чаем и рассмотрю дальнейшее развитие и судьбу одной из про­должительных фантазий.

Несколько лет назад, когда история с рыцарем появилась впервые, девочка ее записала. Она создала короткую историю о пребывании юноши в заключении.

В начале истории узника пытали, в конце он отказывался от побега. Можно предположить, что он решил остаться в замке из-за своего хорошего отношения к рыцарю. Все события опи­сываются как случившиеся в прошлом, история представлена в виде диалогов между рыцарем и отцом заключенного.

Если тема фантазии в письменной истории остается преж­ней, то способ развития темы меняется. В фантазии союз меж­ду сильным и слабым должен устанавливаться снова и снова в каждом новом эпизоде, в письменной истории он развивается с течением времени. Отдельные сцены из фантазии теряются в процессе такого развития; хотя некоторые детали переносятся из фантазии на бумагу, отдельные развязки не замещаются об­щей кульминацией в заключительной части сказки. Ее цель — гармоничный союз между крайними антагонистами — только предвосхищается, но реально не описывается. Поэтому инте­рес, который в фантазии концентрируется на самой высшей точке, в письменной версии поровну делится между ситуация­ми и героями. .

82 Раздел II. Фантазии и агрессия

Этому изменению в структуре соответствует изменение ме­ханизма извлечения удовольствия. В фантазии дополнение новой или проигрывание старой сцены — это новая возмож­ность для извлечения полноценного удовлетворения, что не­возможно в письменной истории. Хотя процесс написания осу­ществляется в состоянии счастливого возбуждения, подобно­го тому, которое имеет место в фантазировании, сама по себе законченная история не предполагает ничего подобного. Чте­ние истории не влечет за собой извлечения удовольствия, как ^ это происходило в фантазии. В этом отношении большим воз­действием обладает чтение подобных историй, написанных другими.

Эти факты подтверждают непосредственную связь между двумя важными отличиями фантазии и письменной истории — отказ от отдельных эпизодов и от извлечения удовольствия в кульминационных точках. Написанная история имеет другие причины и служит иной функции, нежели фантазия. Иначе история с рыцарем, превращаясь из фантазии в письменную сказку, становится непригодной ни для чего.

Когда девочку спросили, что побудило ее написать историю, она смогла назвать только одну осознаваемую причину. Она была убеждена, что обратилась к написанию в тот момент, ког­да история с рыцарем стала особенно навязчивой, — другими словами, таким образом она защищалась от возможности слиш­ком глубоко погрузиться в нее. Она пыталась создать какую-то независимую реальность для слишкомКздушевленных героев в надежде, что тогда они перестанут доминировать в ее вообра­жении. Насколько она помнит, фантазии с рыцарем действи­тельно закончились после того, как были записаны.

Правда, это описание девочкой своих побуждений все еще оставляет многое необъясненным: та самая слишком яркая си­туация, которая, как предполагается, побудила ее записать ис­торию, не включается в нее, тогда как другие, которые не явля­ются частью фантазии (например, реальные пытки), подробно описываются. То же самое относится и к героям: написанная история упускает некоторых персонажей, которые развернуто представлены в фантазии, и вместо них появляются новые ге­рои, как, например, отец заключенного.

Фантазии и образы избиения 83

Вторую побудительную причину для написания истории мы можем извлечь из наблюдений креативной деятельности подростков ( Bemfeld , 1924). Бернфельд отмечает, что мотив, побуждающий записывать свои фантазии, надо искать не в са­мой фантазии, а вне ее. Он считает, что подобная творческая активность управляется обычными амбициями эго; например, подростковое стремление воздействовать на окружающих че­рез поэзию или заслужить таким образом любовь и уважение. Согласно этой концепции, превращение фантазии с рыцарем в написанную историю выглядит следующим образом.

В свете амбиций, как мы можем сразу отметить, личная фан­тазия превращается в акт коммуникации, адресованный друго­му. В процессе этой трансформации заботу о собственных по­требностях сменяет внимание к возможному читателю. Можно отказаться от непосредственного извлечения удовольствия из содержания истории, поскольку сам процесс написания удов­летворяет честолюбивые амбиции, принося удовлетворение. Поскольку автор отказывается от непосредственного извлечения удовольствия, снимается необходимость согласовывать опре­деленные, наилучшим образом подходящие для извлечения удовольствия, эпизоды истории (кульминационные точки фан­тазии). По этой же причине в написанной истории (как это вид­но из факта включения сцен пыток) можно не считаться с огра­ничениями, накладываемыми на фантазии, в которых запреще­ны сцены избиения.

В письменной истории любой материал фантазии исполь­зуется как равноценный, отбор руководствуется только целя­ми повествования. Чем интересней будет материал, тем силь­нее воздействие на других и соответственно наибольшим будет собственное опосредованное наслаждение. Отказываясь от лич­ного удовольствия, чтобы произвести впечатление на других, автор проходит важный путь развития: она трансформирует свою аутичность в социальную активность. Мы можем сказать:

она нашла дорогу от воображения обратно к реальности.

84 Раздел II. Фантазии и агрессия

К проблеме агрессии¹

Новые направления в детской психологии

В последние годы агрессия, деструктивное поведение, их про­явления и развитие оказались в центре внимания специалис­тов, работающих в области образования, детской психологии и детской терапии. При этом находит все большее признание тот. факт, что нормальное и ненормальное эмоциональное развитие ⁱ не может быть понято без соответствующего объяснения роли, которую играют агрессивные тенденции и установки. У нор­мальных детей агрессия прежде всего изучается как особен­ность их социального реагирования. У ненормальных детей (за­держка развития, различные степени регресса в развитии, асо­циальные склонности или склонности к правонарушениям) агрессия выступает важным патогенным фактором.

Именно в связи с этими тенденциями в современной дет­ской психологии роль агрессии в нормальном и аномальном детском развитии стала предметом обсуждения большинства участников конгресса. Из предыдущих сообщений может со­здаться впечатление, что выбор темы связан с результатами клинического опыта и наблюдений, полученных в последние годы войны. Психологи во всем мире были поражены масшта­бами и особой жестокостью агрессии, выплеснутой отдельными людьми и целыми нациями в ходе войны, и силой влияния этой агрессии на детей и взрослых, оказавшихся жертвами. Практи­ческий опыт подобного рода подводит к необходимости его те­оретического обоснования для лучшего понимания феноменов, которые приходится наблюдать.

С другой же стороны, это объяснение, кажущееся очевид­ным на первый взгляд, оказывается ошибочным при ближай­шем рассмотрении. На самом деле во время последней войны мы не узнали об агрессии больше, чем знали до этого. В истори»';

человечества не было периода, когда в распоряжении наблюда- • •гелей материала такого рода было недостаточно. Агрессия и ее

' Текст дан по изданию:Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. II. М., 1999. С. 364-376.

К проблеме агрессии 85

роль в человеческих отношениях всегда были объектами на­блюдений, доступными на протяжении всей современной ис­тории, насыщенной войнами между народами, гражданскими войнами, расовыми войнами, притеснениями либо истребления­ми меньшинств, религиозными гонениями, преступлениями, связанными с геноцидом. Кроме того, проявления агрессии во все времена наблюдались среди детей.

Дети всех возрастных групп демонстрируют попытки наси­лия, агрессии, стремление к разрушению. Пожалуй, родители и воспитатели в прошлом были больше изумлены этим прояв­лением природы ребенка, чем ныне. Кроме всего прочего, суро­вость образовательных мер прошлого была направлена на пре­сечение «нехорошей» склонности детей к насилию, стремления к удовольствию, желания причинять вред, наносить обиды и совершать разрушения. Таким образом, в области изучения агрессии изменился не круг рассматриваемых феноменов, а под­ход тех, кто их наблюдает и описывает эти феномены. Склон­ность предшествующих психологов отворачиваться от грубых и наиболее неприятных проявлений человеческой натуры, осо­бенно когда дело касалось детей, отрицать существование по­добных проявлений или в лучшем случае преуменьшать их значимость сменилась противоположным — решением тща­тельно исследовать эти формы поведения, изучить и подробно описать их, проследить их источники и оценить их роль в нор­мальном и аномальном индивидуальном развитии ребенка.

Психоаналитическая переориентация

Справедливо считать, что такое изменение подхода в детской психологии было результатом работы и открытий психоанали­за с начала века или даже раньше. Психоаналитическая психо­логия полностью изменила восприятие роли инстинктивных влечений в развитии индивидуальности. В доаналитической психологии детство рассматривалось как более или менее спо­койный период поступательного развития, в процессе которо­го инстинктивные влечения если и появляются, то оказывают­ся просто мешающими элементами. Психоаналитическая пси­хология, напротив, приписывает этим внутренним влечениям основную роль в формировании сознания и характера. '

86 Раздел II. Фантазии и агрессия

Инстинктивные желания, выражают ли они потребности в еде, тепле и комфорте или сексуальные стремления и агрессию, возникают в теле и проявляются в психике в виде настоятель­ной потребности в удовлетворении. Они создают болезненное напряжение, если остаются неудовлетворенными, и приятное расслабление, когда цель достигнута и потребность удовлетво­рена. Благодаря стимуляции, поступающей от них, ребенок от рождения постепенно развивает целый набор функций, кото­рые помогают ему избегать боли и достигать удовольствия и, вследствие, оставаться в довольно комфортном состоянии. Он ^постепенно учится проводить границу между внутренним и внешним миром, осознавать происходящее вокруг, приобре­тать и использовать опыт, контролировать моторику как реак­цию на внешние и внутренние стимулы; таким образом, ребе­нок развивает так называемые эго-функции, которые служат для удовлетворения желаний. Так как окружение ребенка часто -^ препятствует или противостоит исполнению желаний, возни­кают конфликты нового вида, требующие решения. Все это служит стимулом для развития психических функций все боль­шей сложности. Инстинктивные желания, оказывая постоян­ное воздействие на психику, не только не мешают процессу ее развития, но, напротив, стимулируют его.

Теория сексуальности

На протяжении более чем тридцати лет интересы психоанали­тиков в изучении инстинктивной жизни были сфокусированы почти исключительно на проявлениях сексуальности. Резуль­тат этих исследований теперь хорошо известен. Согласно пси­хоаналитической теории сексуальности, диффузные источни­ки сексуального возбуждения существуют с момента рождения в различных частях тела и вызывают всплеск прегениталь-ной сексуальности в жизни ребенка. Источники этих влечений (кожа, слизистые оболочки рта и ануса, пенис и клитор) опреде­ляют последовательную смену сексуальных организаций с рож^ дения приблизительно до пяти-шести лет: оральная, анальная, генитальная фазы сексуальности. Наследство, оставшееся от этих фаз, существует и во взрослой жизни либо как нормальные действия, предшествующие генитальному контакту (поцелуи,

К проблеме агрессии 87

взгляды, прикосновения), либо при сексуальных извращени­ях как ненормальное негенитальное замещение генитального контакта. Таким образом, психоаналитическая теория секса расширяет понятие сексуальности, включая в него прегени-тальные и экстрагенитальные действия, и смещает представ­ление о начале ее развития с пубертатного периода к началу жизни.

Только по прошествии значительного времени и после упор­ной борьбы эти открытия были признаны валидными для дет­ской психологии. Действительно, битва за новый, «динамиче­ский» тип детской психологии была начата именно с вопроса о детской сексуальности. Благодаря большому количеству случа­ев из клинической практики психоаналитиков многие детские психологи постепенно принимают новые взгляды. Это подго­тавливает почву для принятия дальнейших открытий в детской инстинктивной жизни. После того как исследователи детской сексуальности приняли на себя главный удар публики, не желаю­щей отказываться от восприятия детства как периода невин­ности, деятельность исследователей детской агрессии оказалась сравнительно легкой. В самом деле, временами результаты ис­следований агрессивного поведения детей принимаются с та­ким пылом, что это только подтверждает: смена предмета ис­следования приветствуется широкой публикой, которой так и не удалось преодолеть сопротивления изучению сексуальных проблем ребенка.

Психоаналитические теории агрессии

Агрессия как особенность прегенитальных сексуальных проявлений

В ортодоксальном психоанализе агрессивное поведение детей впервые изучалось там, где оно связано с сексуальным пове­дением. Маленькие дети, преследующие прегенитальные сек­суальные цели, очень часто демонстрируют невнимательность к чувствам других, враждебность к окружающим, садизм, аг­рессию и деструктивность. При аналитической работе эти ка­чества становятся очевидными в первую очередь на фалли­ческой стадии сексуального развития в связи с проявлением

88 Раздел II. Фантазии и агрессия

так называемого Эдипова комплекса, то есть сильной любви ребенка к родителю противоположного пола, сопровождаю­щейся враждебностью и желанием смерти по отношению к кон­курирующему родителю того же пола. Также описаны случаи садистских и агрессивных установок в последнем этапе ораль­ной фазы (после прорезывания зубов). В основном же пик аг­рессивности совпадает с анальной стадией развития сексуаль­ности. Было показано, что на этом уровне инстинктивного раз­вития желание причинять вред людям и портить вещи, а также вымещать садистские импульсы на любимых людях имеют та­кую же значимость, что и анальные интересы сами по себе. Та­кое усиление агрессивных тенденций на анальном уровне при­вело к описанию этой стадии как аналъно-садистской фазы. Название используется и по сей день.

Агрессия как функция эго:

«фрустрационная теория»

Дальнейшее проникновение в функции эго и их роль в испол­нении желаний приводят к экспериментальному восприятию агрессии как «эго-инстинкта>>. Это подразумевает, что у эго имеются агрессивные импульсы, необходимые для сохранения жизни и достижения инстинктивного удовлетворения. Обна­ружено, что ребенок проявляет агрессию либо когда ему само­му не удается удовлетворить инстинктивные желания, либо когда что-то в его окружении намеренно препятствует испол­нению желаний. Подобные ситуации возникают постоянно и неизбежны в течение прегепитальных фаз развития, так как прегенитальные сексуальные желания из-за своего примитив­ного, фантастического и нереалистического характера практи­чески обречены оставаться неудовлетворенными. Эта так на­зываемая фрустрационная теория до сих пор поддерживает­ся многими психоаналитиками.

Агрессия как проявление деструктивного инстинкта:

теория инстинктов жизни и смерти

Развивая дальше теорию инстинктов, Фрейд (1920) отказался от понятия «эго-инстннкты», решил признать инстинктивную природу и происхождение агрессивных проявлений и, следова-

К проблеме огрессии 89

тельно, придал им в своих оценках статус, аналогичный прояв­лениям сексуальности. Это предположение, которое известно как «теория инстинктов жизни и смерти», группирует все мно­жество инстинктивных побуждений вокруг двух основных сил:

силы жизни, имеющей целью сохранение, размножение, до­стижение общепризнанных жизненных ценностей, и инстинк­та смерти или деструктивной силы, преследующей противо­положную цель разрывания связей и разрушения жизни.

Сексуальность — проявление силы жизни, агрессия — де­структивной силы. В клинических случаях ни сексуальность, ни агрессия не могут изучаться в чистой форме. Два фундамен­тальных инстинкта соединяют свои силы или противодейству­ют друг другу, и эти комбинации дают в результате феномен жизни. Развитие агрессии неразрывно связано с фазами разви­тия инфантильной сексуальности. На каждом уровне сексуаль­ного развития (оральном, анальном, фаллическом) агрессив­ные влечения проявляют себя по-разному, и эти проявления усиливают выражение детской любви. Без добавления агрес­сии сексуальные импульсы оказываются неспособными до­стичь какой-либо цели.

Именно слияние сексуальных инстинктов с агрессией дела­ет возможным для ребенка отстаивать свои права на обладание объектом любви, состязаться с соперником, удовлетворять лю­бопытство, демонстрировать свое тело или свои возможности, даже получение пищи и уничтожение ее посредством съеде­ния — результат этого соединения. Аналогично в нормальной взрослой сексуальной жизни осуществление сексуального акта предваряется определенным количеством мужской агрессии, чтобы обрести господство над сексуальным партнером. В анор­мальных случаях, когда из-за подавления или ослабления аг­рессии ее недостает, сексуальные проявления становятся не­эффективными. Результатом этого по взрослой геннтальной жизни является импотенция. На прегенитальных стадиях в детстве результирующая клиническая картина такова: пище­вые расстройства, слабость эмоциональных привязанностей, особенно в Эдиповых проявлениях, снижение любопытства и интеллектуальных достижений, потеря удовольствия от игры и т. п. Если же агрессивные влечения по тем же самым причи-

90 Раздел II. Фантазии и агрессия

нам не дополнены сексуальными, то они проявляют себя как чисто деструктивные и криминальные в форме бесконтроль­ных и неуправляемых склонностей.

Приложение теории инстинктов жизни и смерти к психологии

Эта теория, по сути биологическая, имеет несколько важных следствий для психологии в целом и детской психологии в ча­стности. Во-первых, она объясняет, почему в любовные отно­шения между людьми так часто вмешиваются эмоции враждеб­ной и агрессивной природы. Согласно высказанным выше тео­ретическим предположениям, любовь и ненависть перемешаны по своей природе, и с началом отношений с другими людьми в жизни индивида обе противоборствующие тенденции направ­ляются на одних и тех же людей. Подразумевается, что у ребенка развиваются как враждебные, так и любовные чувства к мате­ри, помимо той враждебности, которая появляется, когда мать фрустрирует желания ребенка. Та же склонность — направлять на любимых людей негативные и агрессивные чувства — сохра­няется в течение всей жизни и неизбежно вызывает страдания и неразбериху в практически счастливых и позитивных любов­ных отношениях взрослых. Невозможность установить исклю­чительно позитивные отношения в реальной жизни вызывает в человеке то страстное желание «чистой любви», которое на­ходит выражение в бесчисленных фантазиях, грезах, утопиях и прочих поэтических произведениях.

Споры и проблемы

В вышеописанных теоретических предположениях имеется несколько спорных моментов, обсуждаемых в настоящее вре­мя многими психоаналитиками.

Как отмечалось выше, существуют расхождения во взглядах на роль фрустрации в развитии агрессивных стремлений. Те аналитики, которые принимают фрейдовскую теорию инстин­кта жизни и смерти, рассматривают агрессию как врожденное инстинктивное побуждение, которое развивается спонтанно как реакция на окружающую среду, но не является результатом

К проблеме огрессии 91

ее влияний. Те аналитики, которые поддерживают более ран­нюю «фрустрационную теорию», считают агрессию продуктом влияния окружающей среды, а именно индивидуальным отве­том на помехи исполнению желаний ( John Bowlby ).

Еще один обсуждаемый вопрос заключается в следующем:

могут ли взаимодействия между двумя противоположно на­правленными биологическими силами создать конфликт на психологическом уровне, и если да, то насколько глубок этот конфликт, то есть является ли амбивалентность чувств базовой по своей природе и имеющей патогенное значение.

Группа психоаналитиков из Англии, представляемая Мела-ни Кляйн и ее последователями, отвечает на этот вопрос утвер­дительно. В соответствии с ее взглядами, жизненно важной стадией эмоционального развития каждого ребенка является признание того, что объект любви может подвергнуться напа­дению и разрушению из-за того, что его любят. Когда объектом любви становится не просто часть другого человека, посред­ством которой достигается удовлетворение (например, мате­ринская грудь), а целая человеческая сущность (мать как лич­ность), ребенок чувствует вину за свои деструктивные фанта­зии. Это вызывает чувство депрессии, которое уменьшается только тогда, когда появляются идеи исправления и восстанов­ления, которые приносят облегчение. Мелани Кляйн рассматри­вает эту фазу, которую она называет «депрессивной позицией», как необходимую для дальнейшего эмоционального развития.

Другие аналитики в Америке и Европе, включая автора, придерживаются того взгляда, что сосуществование двух про­тивостоящих инстинктивных сил само по себе не является зна­чимым фактором для создания психического конфликта. При клинических наблюдениях отмечено множество случаев, кото­рые являют собой удачное соединение между деструктивными и эротическими побудительными мотивами. (Например, при потреблении пищи она разрушается для того, чтобы быть вклю­ченной в структуру организма, при сексуальных притязаниях на партнера оказывается агрессивное воздействие для того, что­бы добиться близкого контакта.) Далее, у маленьких детей лю­бовь и ненависть, привязанность и гнев, нежность и агрессия, желание уничтожить любимых людей или игрушки и желание

92 Раздел I!. Фантазии и агрессия

сохранить и обладать ими кажутся часто сменяющимися и внеш­не не связанными друг с другом, каждое из противоречивых стремлений изо всех сил пытается достичь своей цели. Психи­ческие представители двух органических сил (деструктивных и эротических) остаются не связанными друг с другом до тех пор, пока некоторая центральная точка сознания не появится в структуре личности. Именно развитие этого центра (эго) при­водит в результате к постепенной интеграции инстинктивных стремлений и может привести к их столкновению и несовме­стимости. Согласно высказанным взглядам, наличие психиче­ских конфликтов и чувства вины, как их результата, предпола­гает, что достигнута специфическая, сравнительно высокая ста­дия в развитии эго.

Трансформация агрессии

Все психоаналитики согласны, что в тот или иной момент раз­вития маленького ребенка агрессивные побуждения становят­ся несовместимыми с другими стремлениями или наиболее значимыми факторами индивидуальной психики. Агрессия становится недопустимой; идеи, фантазии и желания, пред­ставляющие ее, кажутся опасными, вызывающими вспышки тревожности, и по этой причине вытесняются из сознания. Ме­тодами, используемыми для этого, оказываются защитные ме­ханизмы эго, необходимые для отражения и трансформации опасных прегенитальных сексуальных стремлений. Эти меха­низмы разбираются и подробно обсуждаются в курсе психоана­литического изучения сексуальных влечений.

Подавление агрессии, реактивные образования и торможение

Подавление агрессивных и деструктивных стремлений приво­дит к смещению враждебных намерений и желаний смерти лю­бимым родителям из сознания ребенка в бессознательное, без каких-либо изменении в этих стремлениях по существу. Чтобы уменьшить опасность их возвращения из бессознательного, про­тивоположные позитивные, опирающиеся на любовь стремле­ния усиливаются в сознании. Ребенок развивает реактивные

К проблеме агрессии 93

тенденции в виде избытка вежливости, отвращения к насилию, чрезмерной заботы, тревоги за безопасность, здоровье любимо­го человека и т. п. Вредные последствия торможения жизнен­но важных функций агрессии выражаются в снижении эффек­тивности действий, сопровождающих переживание ребенком чувства влюбленности.

Проекция и вытеснение агрессии

До того как установится строгое разграничение между бессозна­тельной и сознательной частями психики, агрессия отражает­ся другими методами. Агрессивные и деструктивные импуль­сы проецируются вовне; то есть они перестают ощущаться как часть внутреннего мира ребенка и действительно приписыва­ются людям из внешнего мира, как правило тем же самым, на которых направлялась первоначальная враждебность. Ребенок начинает сильно бояться ранее любимых людей, которым те­перь приписывается роль агрессоров и преследователей.

Агрессивные влечения наконец могут быть перенаправлены с основных объектов любви ребенка (родителей) на. менее важ­ные в жизни ребенка объекты. Это избавляет интимные се­мейные отношения от негативных вкраплений. Но полезность этого может сойти на нет из-за опасности возникновения чрез­мерно негативных и враждебных установок по отношению к людям за пределами семейного круга (например, незнакомцам, случайным знакомым, обслуживающему персоналу, иностран­цам) и т. п.

Подобные установки не исчезают под воздействием опыта, так как они основываются не на реальной оценке людей, пред­ставляющихся опасными, и существуют как форма предотвра­щения нового обращения реакции ненависти на объекты, изна­чально вызывавшие двойственные чувства.

Проекция и вытеснение агрессии являются причиной многих проявлений напряженности, подозрительности и нетерпимости в отношениях между людьми и даже целыми национальностями.

Направление агрэссии внутрь себя

Некоторые свойства деструктивных стремлений оказываются неизменно направленными против «Я» индивида; в норме их влияние компенсируется подобными же свойствами эротических

94 Раздел II. Фантазии и агрессия

побуждений, которые сохраняются в «Я». Если, напротив, де­структивные побуждения слишком сильно сдерживаются от воплощения во внешнем мире, то очень много агрессии оказы­вается внутри. Печальные последствия подобного распределе­ния агрессивной энергии проявляются в телесной сфере, в ви­де увеличения вероятности развития органических заболева­ний; в психической сфере — в виде потери самообладания, жестокой самокритике, чрезвычайной строгости суперэго, в виде депрессивных состояний, саморазрушительных и суи­цидальных тенденциях.

Сублимация агрессии

Агрессивные побуждения, смешанные с эротическими импуль­сами, уменьшают свои деструктивные свойства и вносят суще­ственный вклад в достижение жизненных целей.

Практические приложения

Родители, воспитатели и люди, работающие в области детской терапии, чаще всего интересуются двумя вопросами: насколь­ко природа агрессивных побуждений определяется внутренни­ми факторами (такими, как наследственная предрасположен­ность, врожденная сила деструктивных и эротических побуж­дений, зависящая от телесной конституции способность терпеть проявления агрессии в психике) и насколько велико влияние внешних факторов (таких, как установки родителей, увеличе­ние или уменьшение количества деприваций или фрустраций, жесткие или мягкие методы воспитания).

Ответы на эти важные вопросы лежат за пределами данной работы, которая в лучшем случае может предоставить краткий обзор предмета изучения. Здесь я могу только выразить мне­ние, что ответы на них должны основываться на следующих клинических фактах, полученных из наблюдений за отдельны­ми детьми и их группами.

1. Усиленная фрустрация существенных либидозных желаний (возникающая, например, от нелюбящей, запрещающей, от­вергающей установки родителей) ненормально усиливает детские агрессивные реакции на вполне нормальные и не-

К проблеме агрессии 95

избежные деприваций, которым любой ребенок подвергает­ся с рождения.

2. Недостаток ровного любящего отношения в раннем детстве, вызванный как внутренними, так и внешними факторами (такими, как потеря родителей или людей, замещающих их, травмирующее отлучение от груди и т. п.), вызывает состо­яние эмоционального голода с последующей задержкой или полной остановкой эротического развития ребенка. В таких случаях не может возникнуть нормальное соотношение меж­ду эротическими и деструктивными побуждениями, п агрес­сия проявляется в виде чистой деструктивное™. Подобные случаи происходят иногда и при семейной жизни, но в ос­новном они изучаются на осиротевших либо как-то иначе обделенных детях, чье детство пришлось на время войны либо прошло в интернатах и т. п.

3. Деструктивность, правонарушения и преступления у детей, вызванные остановкой их либидозного развития, о котором говорилось выше, не поддаются прямым педагогическим влияниям, таким, как жесткий контроль, наказание, увеще­вание и т. п. Соответствующая терапия должна быть направ­лена на ущемленную, дефектную сторону эмоционального развития таким образом, чтобы вызвать нормальное взаимо­действие между эротическими и деструктивными импуль­сами и поместить агрессию под полезное смягчающее влия­ние любовных переживаний ребенка.

4. На спонтанные внутренние конфликты ребенка с агрессив­ными побуждениями, направленными против любимых ро­дителей, оказывает сильное влияние терпимость или нетер­пимость, которую проявляют родители в каждом отдельном случае.

96 Раздел 11. Фантазии и агрессия

Толкование агрессии¹

Психоаналитические идеи в области методики, клинической теории или практики временами поднимаются на такие пози­ции, что возникает необходимость их научного обсуждения на одном из международных психоаналитических конгрессов. Выбор вопросов, подлежащих ближайшему рассмотрению, определяется актуальностью причин, по которым эти вопро­сы возникают. Но, каковы бы ни были замыслы Планового ко­митета конгресса, необходимо сегодня привлечь всеобщее вни­мание и к таким вопросам, как проблема навязчивых состояний, которая последнее время не освещалась; напомнить о важнос­ти сохранения точности первоначального смысла термина pea -гирование, который утрачен из-за того, что его слишком часто использовали в последние годы. Установить определенный порядок обсуждения этих вопросов и, если это окажется воз­можным, достичь согласия во мнениях, касающихся одного из главных источников, послуживших развитию психоаналити­ческой мысли, основного предмета дискуссий на данном кон­грессе — предмета агрессии.

Каким бы ни был результат предыдущих попыток, очевид­но, последняя только продемонстрировала некоторые пределы подобных усилий, предпринятых научно-исследовательскими группами. Мам предоставлен полезный обзор соответствующих публикаций, предусмотренный психоаналитическими журна­лами последних тридцати или сорока лет, частично в форме рецензий, но большей частью в форме подражаний и повторно­го утверждения исходных мнений. Чего этим не удалось до­биться, так это разъяснения неопределенности статуса агрес­сии в теории влечений и прояснения некоторых крайне важных проблем, например таких, как роль агрессии в нормальном раз­витии ребенка; се связь с функционированием нервной систе­мы; ее роль п формировании характера; ее вклад в патогенез неврозов, психозов, склонности к преступлениям, извращени­ям и так далее.

' Текст дан по изданию:Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. T.II.M., 1999.С. 336-356.

Толкование агрессии 97

Неудачи, с которыми пришлось встретиться в этом отноше­нии, были достаточно крупными, пока аналитики, благодаря своим предыдущим исследованиям, не подготовились достой­но к изучению агрессии. Это подчеркнул на симпозиуме Мар­тин Штейн ( Lussier , 1972), который объявил агрессию законной областью психоаналитических исследований и был удивлен «туманными представлениями» авторов относительно данно­го вопроса.

Что затуманивает взгляд аналитика, считающего, что агрес­сия представляет собой опыт чередования сексуальных влече­ний? Подобные открытия, если поместить их в новые условия, неизбежно порождают ожидания, но вот оправданны они или нет? В последнем случае они начинают играть роль предвзятых идей, которые препятствуют исследованию, то есть затрудня­ют беспристрастную клинико-психологическую проверку во­проса, решения которого требуют участники конгресса.

Все, что я имею в виду, — это надежность понятий, которые крепко укоренились в сексуальной теории психоанализа: рас­крытие уровней и стадий младенчества, через которые вле­чение должно пройти, пока не достигнет конечного продукта;

характеристика влечения с точки зрения источника, цели и объекта и, наконец, включение влечения в рамки дуалистиче­ской теории влечения.

Стоит проверить эти идеи, которые происходят из учения о сексе, насколько они применимы к агрессии; взять на заметку схожие черты или имеющиеся различия и в итоге определить, не являются ли указанные вопросы лишь подобием смиритель­ной рубашки, сдерживающей изучение агрессии.

Концепция стадий развития

В беспристрастном исследовании полового пленения, которое предваряла публикация книги «Три очерка о теории сексуально­сти» (1905), идея последовательных либидозных стадий в каче­стве предшественников взрослой половозрелое™ выделяется как более значимое открытие. Проследить сексуальную жизнь взрослого пациента до ее корней, уходящих в детство, и уста­новить эти остаточные явления в их искажениях и извращениях

4 А. Фрейд

98 Раздел II. Фантазии и агрессия

всегда было одной из важнейших задач психоаналитической терапии. Далее, задолго до начала независимых аналитических исследований агрессии агрессивная природа детской сексуаль­ности принималась как должное, как подтверждаемое канни-балистскими тенденциями на оральном уровне; садистскими, мучительными, нарциссическими характеристиками отно­шений на анальном уровне; доминирующими, подавляющими качествами фаллической сексуальности. Нет сомнений, что психоаналитические исследования были перенесены на выяв­ление основной роли агрессивных примесей в ранних формах сексуальной жизни. Если благодаря вмешательству невроти­ческих помех агрессия отсутствовала, была подавлена или за­держана, то это с неизменным результатом приводило к тому, что оральные, анальные и фаллические удовольствия были ослаблены или утеряны и в результате не могла быть достигну­та ни одна из естественных целей чувственной жизни ребенка.

Опыт, демонстрирующий столь близкую связь между сек­сом и агрессией в жизни ребенка, может, таким образом, ска­заться на готовности исследователя постичь стадии и уровни в развитии агрессии у человека. Фактически такие понятия, как оральная, анальная и фаллическая агрессия, обильно разброса­ны по всей психоаналитической литературе, не только как сте­нографические описания агрессивных элементов, связанных с оральностью, аналыюстыо или фаллической сексуальностью, но в качестве доказанного факта, что именно агрессивное вле­чение, так же как н сексуальное влечение, подвергается каче­ственным изменениям. Перед тем как делать подобные выво­ды, необходимо предпринять дальнейшее изучение развития смешения влечений в раннем возрасте, на этот раз с точки зре­ния агрессии'.

' Мнение о том, что такие исследования могут привести к серьезной переоценке либидозных фаз самих по себе, было высказано К. Р. Эйсслером ( Eissler , 1971) в статье, написанной, по не опубликованной ко времени проведения симпозиу­ма. На основе наблюдений, проведенных над лижущими и сосущими движе­ниями новорожденного, Энсслер объявляет оральную фазу основным предста­вителем агрессивного влечения с тех пор, как «эффект рефлекса сосания появ­ляется с исчезновением объекта, на который он направлен; это делает поистине неизбежным отношение к нему как к прототипу агрессии». Либидозной сторо­не остаются только ощущения, получаемые с помощью губ и языка.

Толкование агрессии 99

Источник, цель и объект

Остальные понятия должны рассматриваться с точки зрения возможности их применения к источнику, цели и объекту. От­носительно секса было доказано, что его проявления так часто рассматриваются в психоанализе, что применяются почти ав­томатически к любым другим инстинктивным устремлениям.

Источник агрессии

Источник феномена агрессии обсуждался не только в психо­аналитических кругах, но и далеко за их пределами этнолога­ми, антропологами, социологами. Среди представителей упо­мянутых наук можно обнаружить самые различные мнения, варьирующиеся от убеждения, что <<в случае человеческой раз­новидности агрессивного поведения для него имеется фило­генетическое основание» ( Lorem , 1963), до не менее глубоких убеждений теоретиков, отводящих решающую роль в форми­ровании личности окружающей среде, что агрессия является «заученной реакцией» и «не имеет биологических оснований», а «агрессивное поведение в целом определяется особенностя­ми окружающей среды и культурными условиями». «Импуль­сы физико-химического типа, стимулирующие работу мозга», «основные структуры нервной системы» и так далее, несут от­ветственность за деятельность всего организма*.

То, что появляется во внеаналитическом мире как возрож­дение полемики о воспитательном значении среды, находит от­ражение у психоаналитиков в диспутах о том, к чему отно­сить агрессию — к эго или, как это делал Фрейд, к ид. Соответ­ственно высказывания колеблются от взгляда на агрессию как на «приобретенную способность» в дополнение к восприятию ее в качестве инстинктивного влечения ( Sandier , в кн. Lussier , 1972) до определения ее статуса как «независимого, изначаль­ного, врожденного влечения» ( Loe - asenstein , в кн. Lussier, 1972), последнее высказывание подкрепляется мнением клиницис­тов, основанном на трех наблюдаемых проявлениях — всегда

' Краткое изложение этих взглядов приведено в книге Дерека фрпмава «Агрес­сия: инстинкт или симптом» ( D . Freeman , «Aggression; InstinctorSymptom», 1968).

100 Роздел II. Фантазии и агрессия

имеют место: 1) очевидный импульс, присущий любому агрес­сивному стремлению; 2) очевидное облегчение, которое следу­ет за разрядкой; 3) очевидное страдание и его патологические последствия, когда разрядка блокирована.

Дальнейшие доводы обеих сторон сосредоточиваются во­круг вопроса, существуют ли «агрессивные» зоны, эквивален­тные или по крайней мере сравнимые с эрогенными. Некоторые авторы отмечают их явное отсутствие ( Brenner , 1971; Gillespie , 1971) так же, как и отсутствие каких-либо доказательств свя­зи с психологическим или эндокринным феноменом ( Brenner , 1971). Другие рассматривают мышцы как агрессивные зоны ( Stone , 1971) — взгляд, диаметрально противоположный точ­ке зрения Гиллеспи, который видит двигательный аппарат не как источник, а как исполнительный орган агрессии. Также существует мнение, что «нет чистых эрогенных зон» и все они служат как либидо, так и агрессии ( Eissler , 1971).

Благодаря множеству несхожих мнений, абсолютно дивер­гентных, у слушателей сложилось впечатление, что проблема источника агрессии еще не решена, то есть если в отношении полового развития «физические связи между стимуляцией и удовлетворением могут быть намечены с относительной легко­стью», то в области агрессии процессы не поддаются такому структурированию ( Eissler , 1971).

Похожий приговор «недоказанности» был вынесен Гиллес­пи ( Gillespie , 1971). Он предложил определить агрессию как «фундаментальный, неизменный элемента конституции чело­века». Оставляя вопрос о природе, так же как и об источнике этого элемента, открытым. Формулировка, очевидно, разрабо­тана для того, чтобы прекратить этот спор и построить мост между различными суждениями.

Цель агрессии

Как и следовало ожидать, различия во взглядах относительно источника агрессии распространяются и на такой предмет, как ее цели. Различные предложения, упомянутые здесь, представ­ляют широкий круг. В него входят такие цели, как разрядка или избегание возрастающего напряжения, смещение расстройства и неудовольствия, поддержание гомеостаза ( Gillespie , 1971)

Толкование агрессии 101

или его разрушение, и все ради того, чтобы совладать с самим собой.

Тем не менее среди этих многочисленных описаний, на мой взгляд, недостаточно внимания уделено бросающемуся в глаза различию между сексом и агрессией относительно их целей. Либидозные цели, биологические или психологические, пря­мые или сублимированные, всегда побуждаются особым обра­зом. Агрессия, наоборот, может ассоциироваться с посторонни­ми, внешними целями, откуда она и берет свою силу.

Конечно, это нам знакомо из изучения сексуальности ран­него возраста, где агрессия сливается с либидо и помогает до­стичь цели. Но это лишь один пример из многих. Агрессия так же приходит на помощь, как созидательная или разрушитель­ная сила в достижении таких целей, как, например, отмщение, ведение войны, отстаивание чести, осуществление акта мило­сердия, достижение власти ( Stone , 1971), то есть служит целям, которые диктуются эго или суперэго.

В этом заявлении имеется намек на существование двух ли­ний развития целей, положительной и отрицательной. Эйсслер (1971) описывает их как начальную стадию «самосохранения, обладающего чрезмерной агрессивной энергией», и поздние стадии «нарциссизма и амбивалентности», где нарциссизм слу­жит рулевым колесом агрессии, влияя на агрессию и используя ее в своих целях.

Объект агрессии

Опасность перемещения всего, чего мы ожидали достичь этим исследованием, из одной интересующей нас области в другую станет еще более очевидна, если мы обратимся к такому пред­мету, как объектные отношения. Конечно, остается справед­ливым утверждение, что в начале жизни те процессы, которые лежат в основе привязанности к объекту, еще не существуют как два различных влечения. Оба принимают мать в качестве своей первой цели и эмоционально с ней связаны, то есть объ­единены на основе выполняемых ею функций удовлетворе­ния и фрустрации в соответствии с потребностями ребенка. В любом случае отношения между двумя процессами на этом заканчиваются, и после младенчества становится все заметнее

102 Раздел II. Фантазии и агрессия

различие между линиями развития секса и агрессии. Либидо-зные эмоциональные отношения, побуждаемые физиологиче­скими потребностями, оказываются прерывистыми. Эти отно­шения представляют собой просто переходную фазу, сравни­тельно короткую по продолжительности. Дальнейшее развитие либидо приводит к все увеличивающейся независимости по­требностей и напряженности, а вместе с этим и к объектному постоянству. Наивысший уровень, которого можно достичь в этом отношении, — постоянная или по крайней мере очень стойкая, чувственная привязанность, которая, с одной сторо­ны, уходит корнями в личность субъекта, а с другой сторо­ны, принимает в расчет не только обязанности и функции объекта, но все его персональные характеристики и качества в целом.

Иначе обстоит дело с агрессивным влечением. Агрессия, а вместе с ней и согласованные проявления ненависти, гнева, возмущения и так далее остаются «эмоционально зависимы­ми» гораздо дольше, то есть остаются тесно связанными с опы­том удовольствия-боли и удовлетворения-фрустрации. Про­пущенным звеном является шаг в развитии по направлению к более постоянным обязательствам. Точнее сказать, не суще­ствует постоянной привязанности к определенному объекту для агрессии, как это имеет место в случае с либидо. Явным примером этого из клинической практики можно считать фик­сированную ненависть, с которой пациент-параноик привязан к своему преследователю. Но это, конечно же, не более чем ви­димость, поскольку ненависть применительно к паранойе яв­ляется скорее патологическим чередованием либидо, чем пря­мым выражением агрессивного влечения.

Взаимосвязь секса и агрессии в психическом конфликте

В то время как вышеназванные открытия обращают внимание на различия в функционировании сексуальной и агрессивной сторон личности, впечатление об их сходстве остается, оно вы­звано взаимосвязью двух влечений, имеющей место в психоло­гическом конфликте ( Brenner , 1971).

103

Толковоние агрессии

Общее между сексом и агрессией состоит в том, что человек не может удовлетворять свои сексуальные и агрессивные жела­ния в обществе в той форме, в которой он их испытывает. Сле­довательно, он должен их уменьшать в количестве и изменять в качестве. Давление, которое эти желания оказывают на челове­ческое эго, также в обоих случаях похоже. А также схожи напря­жения, вызванные неудовлетворенными желаниями. Эти напря­жения вызывают к жизни защитные реакции, которые призва­ны: ограничивать, видоизменять, контролировать и подавлять их. Сходство обнаруживается и в компромиссах, возникающих между инстинктами и защитными системами, то есть в форми­ровании невротических симптомов. Наиболее убедительными клиническими доказательствами ролевого сходства сексуально­го и агрессивного инстинктов являются навязчивый невроз и его симптомы, порождаемые в равной степени либидозными и аг­рессивными элементами анально-садистского периода.

Однако роли, выполняемые этими элементами, имеют и свои различия, которые часто игнорируются в свете более бросающе­гося в глаза сходства. Так, мы привычно выделяем сходства и иг­норируем различия в отношении защитных механизмов к сексу и агрессии. Вероятно, часто предвзятое мнение в этом вопросе вы­звано тем, что большинство защитных реакций используется для борьбы с обоими видами влечений. Среди них: отказ в удовлет­ворении, подавление, формирование реакции, проекция (представ­ление себя в роли объекта влечения), отождествление, перевод вле­чения с объекта на себя, перевод пассивного влечения в активное.

Но существуют и другие механизмы, хотя и второстепен­ные, разница в применении которых заслуживает внимания. Механизм отождествления с агрессором, как средство перево­да пассивного влечения в активное, имеет дело с агрессией (или скорее с мазохизмом как ее противоположностью), а не с либи­до. Механизм смещения объекта, с одушевленного на неоду­шевленный или с человека на животное, имеет некоторое отно­шение к детской сексуальности, но гораздо большую роль он играет в борьбе как ребенка, так и взрослого с агрессией. Уничто­жение, известное по навязчивым неврозам, направлено только на борьбу с агрессией. Делегирование ( Stone , 1971) — еще один защитный механизм, используемый для ограничения агрессии.

104 Раздел II. Фантазии и агрессия

Он используется двумя способами. Первый состоит в перене­сении ответственности за агрессивное действие или желание на другое лицо или внешнее воздействие. Нормальное примене­ние этого защитного механизма случается в детстве, ненор­мальное — в случаях паранойи. Второй способ заключается в известном социальном феномене, когда личность запрещает агрессивные действия самой себе, но разрешает их вышестоя­щим социальным структурам, таким, как государство, полиция, армия или власти. Этот последний пример отчасти напомина­ет механизм альтруизма в сексуальной сфере. Альтруист «раз­решает» другим сексуальные желания, которые он запрещает себе, то есть он «перемещает» их или «перекладывает на вне­шние объекты» с тем результатом, что он может получать удов­летворение от их выполнения другими.

Изменение средств защиты как защитная мера

Поскольку мы пытаемся определить характерные защитные средства, используемые исключительно для борьбы с агрессией, я предлагаю рассмотреть последовательное изменение средств или способов, посредством которых человек может выражать агрессию. Идея о том, что соответствующие органы ответствен­ны за разрядку агрессии, не нова ( Freud , 1923; Gillespie , 1971;

Eissler , 1971). Это хорошо известно как для либидо, так и для агрессии, хотя у некоторых ученых нет ясности в вопросе о том, формируется ли стремление в каком-либо органе или же этот орган ответствен только за разрядку этого стремления.

Однако есть существенные различия между либидо и агрес­сией, и эти различия должны учитываться при определении роли, функционирования и назначения соответствующих ор­ганов. Что касается секса, органы, ответственные за разрядку сексуальных желаний, все больше соответствуют своим функ­циям по мере взросления индивида. Это проявляется в переме­щении либидо от прегениталыюй области к половым органам. Иначе обстоит дело с агрессией, если учитывать возрастные ха­рактеристики. По мере взросления ребенка органы, ответствен­ные за разрядку агрессии, становятся более приспособленны­ми для качественной трансформации и количественного умень­шения агрессии, то есть к защите против нее.

Толкование агрессии 105

Из-за тесной взаимосвязи секса и агрессий в раннем возра­сте различные приспособления для разрядки агрессии заим­ствуются из одной или другой либидозной стадии. Так, зубы ня поздней стадии оральности используются для агрессивной цели кусаться, экскременты на анальной стадии — для агрес­сивной цели испачкать, пенис на фаллической стадии — для аг­рессивной демонстрации*.

Однако эти средства далеко не единственные. Маленький ребенок может использовать практически любую часть своего тела для выражения агрессии: голос, чтобы криком выражать свой гнев, ярость, бешенство; рот, чтобы плеваться; ноги, что­бы пинаться; руки и кулаки, чтобы бить, и, конечно же, вся мус­кулатура в целом может быть использована для атаки.

В воспитании детей существовало негласное правило, что для определенного возраста существует определенный набор приемлемых средств выражения агрессии. Так, крик считается допустимым в довербальный период и исключительным про­явлением на более поздней стадии. Кусание как способ атаки считается нормальным для ребенка до момента, пока он учит­ся ходить, но не позже. Использование испражнений (которое играет определенную роль в младенчестве и как либидозная способность) считается недопустимым после того, как ребенок научился ходить в туалет, хотя может быть использовано и в более поздний срок как выражение презрения, особенно в кри­минальной среде. Пинаться и пихаться могут дети любого воз­раста, хотя после младенчества эти действия теряют свой слу­чайный характер и становятся целенаправленными.

Отношение к объекту агрессии, одушевленному или нет, также имеет значение: по мере того как ребенок взрослеет, пред­полагается, что он начнет осознавать вред, наносимый своими агрессивными действиями, и соизмерять их² .

' Краткое изложение этих взглядов приведено в книге Дерека фримана «Агрес­сия: инстинкт или симптом» ( D . Freeman , «Aggression; InstinctorSymptom», 1968).

² В качестве примера в области клинической практики можно привести случай с девочкой трех лет, которая боролась со своим слишком диким, агрессивным характером. Однажды она вернулась из детского сада и с победным видом объявила о своем «хорошем» поведении в группе: «Не пихалась, не толкалась, не кусалась, только плевалась!»

106 Раздел II. Фантазии и агрессия

Таким образом, с развитием личности ребенка, появлени­ем способности двигаться и говорить его механизмы разряд­ки агрессии претерпевают важные изменения. Однако было бы ошибкой предположить, что процесс развития защитных сил, призванных обеспечивать уменьшение агрессии, являет­ся постоянным. Отнюдь не все создаваемые средства служат для защиты от агрессии. Разрыв в процессе создания защитных средств происходит где-то на рубеже раннего детства и отро­чества, когда агрессивные механизмы начинают развиваться по двум направлениям. Одно направлено на уменьшение агрессии посредством вербализации: физическая агрессия переводится в словесную. Отсюда удовольствие, которое дети более поздне­го возраста испытывают от употребления ругательств. Это пре­доставляет защиту от фиксации на анальной стадии и агрессии. («Грязные слова» вместо грязных действий и словесное оскор­бление — вместо физического.) Другое направление ведет в противоположную сторону. В ребенке растет недовольство тем, что он вынужден использовать определенные части тела в ка­честве исполнительных органов агрессии, растет желание осла­бить агрессивные стремления с помощью употребления в дет­стве игрушечного, а во взрослой жизни настоящего оружия:

ножа вместо зубов; палки или камня вместо рук и ног; огне­стрельного оружия, бомб и ядов вместо телесных выделений.

Эти изменения в развитии механизмов защиты от агрессии очень важны. Если мы примем утверждение, что «человек, ко­торый первым использовал оскорбление вместо физического действия, был основателем цивилизации» ( Freud , 1893), тогда мы должны признать, что человек, который первым использо­вал какое-либо орудие вместо кулака, изобрел войну.

Некоторые доказательства той роли, которую играют части тела как орудия агрессии, были обнаружены в результате кли­нических исследований. У взрослых пациентов, посещавших сеансы психоанализа, были замечены слабые, рудиментарные мускульные импульсы, сопровождающие эмоциональные про­явления гнева, ненависти, ярости. Всякая агрессивная реакция подобного рода порождает раздражение, например, в ноге при мыслях о том, как человек наступает на своего врага; или в ру­ках при мыслях о том, как он его душит; или как щелкают зубы,

Толкование агрессии 1 07

когда он как будто кусает жертву. Такого рода ощущения ин­дивидуальны, и в психоанализе они могут служить указанием на стадию детства, в которой агрессия достигла своей кульми­нации, а механизмы защиты еще не сформировались.

Клинические исследования агрессии

На собрании конгресса было высказано взаимное согласие по поводу необходимости провести более тщательные, беспри­страстные клинические исследования агрессии. Однако все высказывания в этом отношении носили скорее характер не­терпеливых просьб, чем конкретных практических рекоменда­ций. Ученым было предоставлено самим искать материал и сред­ства для проведения этих исследований.

Мои собственные предложения в этой области следующие.

Исследования агрессии в процессе аналитической терапии

Если мы предположим, что защитные механизмы, задейство­ванные при неврозе переноса (когда устремления либидо при­нимают ассоциативный характер), качественно такие же, как и при нормальном развитии, и только количественно завышены, много полезной информации может быть получено при прове­дении сеансов психоанализа.

Мы можем взглянуть сквозь призму симптома одержимос­ти, который явился результатом, к примеру, действий ребенка, когда он пытается загладить свою вину, стараясь «исправить» что-то, что он разрушил или повредил в момент, когда он вел себя плохо. Посредством ритуалов у ребенка вырабатывается стремление к постоянству как средству безопасности, что по­рождает его способность противостоять агрессивным желани­ям. В замедленном поведении ребенка, страдающего симптомом одержимости, проявляется его развившаяся способность поме­стить мысль между импульсом и действием, то есть «способ­ность досчитать до десяти, прежде чем дать волю гневу».

Когда мы анализируем школьную фобию, многое можно узнать о борьбе эго с враждебными желаниями, особенно с же­ланием смерти своей матери, что, кажется, является высшей

1 08 Раздел II. Фантазии и агрессия

точкой агрессии ребенка. У ребенка со школьной фобией эта борьба соседствует с неспособностью расстаться с матерью — симптом, который увеличивает привязанность к той матери, какой она представлялась в дошкольном возрасте, при повы­шенной амбивалентности этих двух образов. Последнее явля­ется нормальной защитной реакцией на агрессию.

На самом деле почти все защитные механизмы, контроли­рующие агрессивные стремления, в ходе развития проявляют­ся в неврозах как патогенные элементы и могут быть изучены параллельно процессу аналитического лечения.

Аналитическое лечение вне сферы неврозов переноса так­же может быть чрезвычайно продуктивным для изучения аг­рессии. Здесь я в основном имею в виду резкие смены жела­ний — от убийства к самоубийству у одного и того же человека ( Karl Mem - linger , 1938), что показывает направленность агрес­сии на себя самого или на определенный объект. Или подрост­ковое членовредительство и попытки самоубийства ( Friedman et al ., 1972), которые демонстрируют изменение направления агрессии с объекта на себя и на свое тело, как на источник зла*.

В связи с этим целесообразно заметить, что анализ детских симптомов, и не только в таких специфических случаях, откры­вает широкие возможности для клинического изучения агрес­сии, которое до сих пор не велось систематически.

Нет никаких сомнений, что анализ детских симптомов со­держит очень богатый материал для изучения агрессии. Воз­можно, это происходит из-за того, что на сеансах психоанализа не запрещены моторные действия как средство выражения аг-

' Хотя подобные происшествия крайне редки в раннем детстве, один такой слу­чаи имел место в Хэмпстедскоп клинике (наблюдал психоаналитик С. Л. Джон­сон). Мальчика четырех с половиной лет, которого привели в клинику как жи­водера, подозревали в попытках задушить своего маленького братишку. В про­цессе психоанализа выяснилось, что его агрессивные импульсы находились под давлением эго и сунерэго и чередовались с суицидальными, ведущими к несчастным случаям и телесным повреждениям. К примеру, после смены аг-рессианого поведения ребенок намеревался чаще всего убить себя: выпрыг­нуть из окна третьего этажа, выброситься в лестничный пролет и так далее.

Эти попытки самоубийства также применялись мальчиком для того, чтобы напугать и ci |роиоциров;|ть окружающих его людей. Наконец, таким скрытым путем часть его агрессии достигает своей первоначальной цели, то есть окру­жающего мира ( Eissler , 1971).

Толкование агрессии 109

рессии. Возможно, из-за того, что свободная атмосфера сеансов лучше освобождает механизмы защиты от агрессии, чем от сек­суальных желаний. Или из-за того, что для самого аналитика легче мириться с агрессивными атаками на него, чем с сексу­альными, поскольку в последнем случае он будет выглядеть скорее как соблазнитель.

Каким бы ни было правильное объяснение этого феномена, несомненным является то, что вопреки предыдущим ожидани­ям агрессия играет большую роль в детском психоанализе, чем секс, руководит изменениями в поведении ребенка-пациента и Порождает методологические вопросы, многие из которых до сих пор не разрешены.

Учитывая настоящее положение дел, мы можем много узнать об агрессии, особенно о чрезвычайно разнообразных мотивах и происхождениях агрессивного поведения, которые представле­ны различными внешними проявлениями. Дети на сеансах психоанализа могут быть сердитыми, агрессивными, дерзкими, отрицающими, атакующими по многим причинам. И только одна из них будет действительной разрядкой агрессивных фан­тазий и импульсов. Остальные выражают агрессивное поведе­ние, направляемое эго, то есть служащее целям защиты:

• как реакция на беспокойство и эффективное прикрытие этого беспокойства;

• как сопротивление эго против ослабления защитных меха­низмов;

• как сопротивление против вербализации предсознательно-го и бессознательного материала;

• как реакция суперэго на сознательное признание проявле­ний ид в сексуальной и агрессивной сфере;

• как отрицание какой-либо позитивной, либидозной привя­занности к психоаналитику;

• как защита от пассивно-фемининных стремлений («ярость импотента»).

Существует огромная разница в значении и понимании агрессивных проявлений, перечисленных выше, и, к примеру, агрессивных припадков живодера, упомянутых ранее, хотя с точки зрения феномена они одинаковы. Для детского психо-

110 Раздел II. Фантазии и агрессия

анализа важно разграничить подлинное выражение желания и агрессивное поведение, которое является реакцией на какой-либо внешний фактор, поскольку, среди всего прочего, это по­зволяет проводить четкое различие между агрессивным, испу­ганным, пассивным или чрезмерно защищающимся ребенком. Но преимущества изучения этого материала выходят за рамки поставленной цели. Знания, которые мы может приобрести в этой сфере, помогут прояснить многие вопросы, связанные с происхождением агрессии при нормальном и ненормальном развитии, а также и во взрослой жизни.

Изучение агрессии путем наблюдения за маленькими детьми

Это также заставляет обратиться к уже имеющимся исследо­ваниям агрессии в раннем детстве ( Hoffer , 1950), обсуждение результатов которых можно продолжить. Здесь возможен ши­рокий диапазон, начиная от незначительных ушибов головы в течение определенного преходящего периода, что является по­чти нормальным, до постоянных побуждений биться головой, приводящих к ранам, от безобидного обкусывания ногтей и дерганья волос (которые могут быть расценены как эквивален­ты мастурбации) до жестокого и неуправляемого нанесения себе увечья с помощью укусов, как это бывает у дефективных и психотических детей.

Изучение агрессивности в игре

Матери и работники детских садов, которые наблюдают за иг­рающими детьми, имеют широкие возможности для осознания того, что конструктивные и деструктивные желания сосуще­ствуют. Например, ребенок получает одинаковое удовольствие, если он играет в кубики, ставя один на другой, пока не получит­ся высокая башня, и если он сломает постройку и разбросает кубики. Было бы ошибкой считать, что только первое он дела­ет в хорошем настроении, а второе — в раздражении, разочаро­вании и расстройстве. Напротив, ребенок чувствует радость, осуществляя любое из этих действий, в его сознании появля­ется одинаковая гордость от того, что он контролирует ситуа­цию и использует нужные умения.

Толкование агрессии 111

Я думаю, мы будем правы, предположив, что удовольствие ребенка от строительства связано с либидо, а удовольствие от разрушения с агрессивностью. Создается впечатление, что оба вида удовольствия существуют «бок о бок», одновременно, или в быстро меняющейся последовательности, не вмешиваясь одно в другое, оба являясь производными от первичной тенденции.

Изучение агрессивности в социальном поведении детей, начинающих ходить

Одна из наиболее многообещающих сфер для наблюдения про­явлений ранней агрессивности — это возрастная группа детей, начинающих ходить, то есть детей на втором году жизни, когда в их поведении поочередно доминируют первичные или вто­ричные процессы функционирования, и, таким образом, эта стадия развития является более показательной, чем более по­здние стадии. В качестве примера мне хотелось бы привести два различных результата наблюдения.

1. Дети, начинающие ходить, нелегко поддаются управлению в группах, так как они исключительно агрессивны по от­ношению друг к другу. Чтобы получить игрушку, еду, кон­феты, внимание, преодолеть препятствие или вообще без каких-либо очевидных причин, они будут кусаться, цара­паться, дергать за волосы, бросаться чем попало, наносить сильные удары, бить ногами. Однако все это не является физической борьбой между враждебными партнерами, что бывает с более старшими детьми. Мы можем наблюдать, как жертва нападения разражается слезами, бежит за защитой или беспомощно стоит, нуждаясь в спасении. Все это при­водит исследователя в недоумение, так как этот же самый, теперь атакуемый ребенок, сам незадолго до происходяще­го выступал в роли агрессора или выступит в ней вскоре после случившегося. То есть нельзя сказать, что он сам не обладает агрессивностью или средствами ее проявления. Он обладает и тем и другим, но не может применить их для са­мообороны.

2. Второй наблюдаемый феномен касается отношения малень­ких детей к боли, которую они причиняют. Фактически эти дети абсолютно не имеют понятия о результатах своих

112 Раздел II. Фантазии и агрессия

агрессивных действий, и со стороны взрослых необходима наглядность, чтобы продемонстрировать их детям. Среди большинства матерей детей, начинающих ходить, общеприз-нано, что ребенка надо «укусить самого» для того, чтобы он осознал ту боль, которую может принести укус. Работники детских садов обычно указывают обидчику на то, что его жертва плачет, раздражена, обозлена, испугана, у нее течет кровь, и так далее, что часто вызывает у обидчика удивле­ние и даже замешательство.

' Это, на мой взгляд, «сводит на нет» предположение о том, что нанесение боли — это основная цель агрессивного поступ­ка. Скорее нам придется заключить, что изначально первичным является сам агрессивный поступок, а его результат — вторич­ным. Однако такое заключение возвращает нас обратно к одно­му из нерешенных вопросов, поставленных в начале, насчет внутренней цели врожденной, первичной агрессивности.

Можно получить больше информации, если изучать детей второго года жизни систематически, а пока результаты наблю­дений, по общему признанию, являются фрагментарными. Од­нако президент конгресса еще с самого начала предупредил его членов о том, что им не следует ожидать всего и сразу.

Теория агрессии

Психоаналитическое исследование агрессивности имеет в ка­честве отправного пункта работу Фрейда «По ту сторону прин­ципа удовольствия» (1920). Эта публикация имела двойной эффект, с одной стороны, выдвинув на повестку дня ранее от­рицаемую тему агрессивности, а с другой стороны, затруднив ее клиническое изучение, так как поставила ее в центр теоре­тической дискуссии. Поскольку была затронута теория сти­мулов, теоретический мир, начиная с 1920 года, оставался рас­колотым на два лагеря, убеждения которых варьировались от полной и даже чрезмерной приверженности дуалистической теории Фрейда о стимулах до полного отрицания существова­ния инстинкта смерти и агрессивности, являющейся его про­явлением. В то время как часть, которая касалась секса, в тече­ние ряда лет использовалась в изучении пациентов, та часть,

Толкование агрессии 113

которая касалась агрессивности, еще до своего подтверждения или опровержения, использовалась для обоснования или оспа-ривания одной из ведущих теоретических гипотез. В данной статье намеренно не предпринимаются такие попытки, она пред­полагает остаться чисто клинической.

Однако каждому отдельному аналитику, включая меня, даже если он не является теоретиком, приходится выбрать какую-либо точку зрения среди этих крайних позиций. В соответствую­щей аналитической литературе существует несколько рекомен­даций и предостережений в этом отношении, которые могут быть использованы в качестве руководства.

С моей точки зрения, наиболее полезные рекомендации содержатся в упомянутой выше статье Эйсслера «Инстинкт смерти, амбивалентность и нарциссизм» (1971), написанной с открыто признанной целью «оказания поддержки теории Фрей­да об инстинкте смерти». Подобно Шопенгауэру и Фрейду Эйсслер утверждает, что, как и рождение, смерть является наи­более важным событием в человеческой жизни и что любая стоящая психологическая теория нуждается в том, чтобы «опре­делить место смерти в своей общей структуре». Полностью полагаясь в своем предположении на теорию немецкого психо­лога Рудольфа Эренберга, Эйсслер, возможно, получает под­держку своих взглядов у поэта Райнера Марии Рильке, кото­рый расценивает стремление к смерти как одну из основных целей жизни или находит поддержку в результатах анализа детского поведения, поскольку обнаружено, что дети, страдаю­щие от невротического страха смерти, неизменно расценивают каждый шаг роста как пугающий шаг к смерти, которого не­обходимо избегать.

Однако даже базируясь на своей собственной концепции био­логических предпосылок, Эйсслер считает, что «пока не разра­ботаны правила, которые бы сказали нам о том, когда биоло­гия может быть с полным правом быть призвана на службу психологии». Он также расценивает необходимость избавле­ния от вторжения биологии такой же важной для психоана­лиза, как и опору на некоторые данные из биологии и культуры. В этой связи он обращается к своему исследованию амбивален­тности, психологическому феномену, который «предполагает

114 Раздел II. Фантазии и агрессия

присутствие противоположных инстинктов, но не полностью

объясняется их присутствием».

Мне интересно распространить вышеприведенную форму­лировку на сферу наших вопросов и проблем в клинической области. Многие из них исчезнут, если мы будем предупреди­тельны и согласимся признать существующие расхождения между клиническими фактами и биологическим объяснением вместо того, чтобы принудительно навязывать прямые причин­ные связи между двумя этими сферами. Тема «источника» аг-i рессии может служить в качестве примера. В дуалистической биологической теории-Фрейда никогда не подразумевалось, что жизненный инстинкт — это актуальный источник сексу­альных побуждений; было всегда признано, что этот источник является либо гормональным, либо анатомическим. Нет также необходимости, чтобы инстинкт смерти был фактическим ис­точником агрессии. В клинических терминах и то и другое име­ет свои материальные источники, известные или неизвестные, одновременно являющиеся тем, что можно назвать «реальны­ми представителями» вышеуказанных биологических сил с противоположными целями, присутствие которых они пред­полагают. Мы можем сказать в равной степени в отношении «цели», что, выражаясь в клинических терминах, то есть в ре­альности, как либидо, так и агрессивность преследуют свои собственные ограниченные земные цели и одновременно слу­жат более значительным биологическим целям жизни и смер­ти. Нет сомнений в том, что наша клиническая задача оказыва­ется более сложной благодаря тому факту, что ни либидо, ни агрессивность никогда не наблюдаются отдельно, то есть в чи­стом проявлении; за исключением многих патологических слу­чаев, они всегда объединены, но в целях изучения соответствую­щих им действий они должны быть разделены. Я считаю, что это справедливо как для биологии, так и для психологии: сек­суальные навыки не могут быть достигнуты без соответствую­щей примеси агрессивности; агрессивность не может быть ин­тегрирована в нормальную жизнь без примеси либидо; так же как на высшем уровне смерть не что иное, как прямое следствие жизни.

Связь агрессии и эмоционального развития: норма и патология 115

Связь агрессии и эмоционального развития: норма и патология'

Роль инстинктов в формировании личности

Основные изменения, вызванные в детской психологии откры­тиями психоанализа, сводятся к пересмотру роли инстинктив­ных побуждений в человеческом развитии. В доаналитической психологии детство рассматривалось как более или менее спо­койный период поступательного роста и развития, в котором инстинктивные побуждения, если они и проявлялись, то игра­ли роль элементов; нарушающих равновесие. Аналитическая психология, напротив, приписывает врожденным инстинктам основную роль в формировании личности. Именно под воз­действием инстинктивных побуждений в психике появляются новые, так называемые эго-функции. Основная задача эго-функ-ций проявляется в попытке примирить потребность ребенка в удовольствии, являющуюся следствием инстинктивных по­буждений, с условиями окружающей среды. Когда внешние условия разрешают удовлетворение возникшего инстинктив­ного желания, эго просто играет роль помощника в достижении инстинктом своей цели. Когда потребности окружения про­тиворечат требованиям инстинкта, эго оказывается перед ди­леммой и должно найти решение. Оно может пренебречь тем, что происходит в окружающем мире (этот психический про­цесс мы называем отрицанием), или пренебречь требованиями внутреннего мира (этот психический процесс мы называем по­давлением). Эго может выбрать решение либо действовать, подчиняясь окружающей среде и противореча инстинктивным влечениям (родители называют такого ребенка «хорошим», по­слушным), либо подчиниться требованиям инстинктов напере­кор внешнему миру (оказавшись «плохим», капризным, не­послушным). Иногда эго приходится выбирать между требо­ваниями, исходящими от двух конкурирующих инстинктивных

' Текст дан по изданию: Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа Т. II. М., 1999. С. 357-363.

116 Раздел II. Фантазии и агрессия

побуждений, или между проявлениями своих инстинктов и сво­их же идеалов. Во всех этих случаях эго сталкивается с опасно­стями, такими, как болезненное внутреннее напряжение, угро­за телесного повреждения, страх наказания или потери любви окружающих, и реагирует на них возрастанием тревожности.

Бесконечная череда внутренних конфликтов оказывается постоянным стимулом к дальнейшему развитию психических функций и, в конце концов, определяет особенности формиро­вания личности ребенка. То, что мы называем формированием < характера, является, грубо говоря, множеством установок, обыч­но используемых индивидуальным эго для разрешения этих конфликтов: выбор тех инстинктивных побуждений, удовлет­ворению которых решено способствовать, и тех, которым необ­ходимо воспрепятствовать, и выбор методов, которые обеспе­чат защиту от угроз могущественного внешнего мира и не ме­нее' могущественного внутреннего.

Секс и агрессия как основные силы

Психоаналитическая теория группирует все инстинктивные по- • буждения вокруг двух основных: секса и агрессии. К сфере влия­ния первого относятся намерения, связанные с сохранением жизни, размножением и достижением общепризнанных жиз­ненных ценностей, к сфере влияния второй — противополож­ные цели: разрушение связей с окружающим миром и уничто­жение жизни.

Психоаналитическая теория сексуальности

Основной вклад, сделанный психоанализом в исследование сексуального инстинкта, — это открытие диффузных источни­ков сексуального возбуждения, которые существуют от рожде­ния в различных частях тела и дают толчок к развитию детской прегениталыюй сексуальности. В соответствии с происхожде­нием компонентов инстинкта (кожа, слизистые оболочки рта и ануса, пенис) мы различаем оральную, анальную и фалличе­скую сексуальную организацию детей, в каждой из которых источник удовольствия — либо непосредственно тело, либо контакт с объектом любви в окружающем мире. В норме, эти элементы инфантильной сексуальности, подвергшиеся транс-

Связь агрессии и эмоционального развития: норма и патология 117

формациям под влиянием эго, оказываются некоторой негени-тальной составляющей генитальной сексуальности взрослого (поцелуи, прикосновения, взгляды); при отклонениях от нор­мы один из компонентов инстинкта может овладевать сексу­альной жизнью взрослого человека в форме так называемых извращений (фелляция, куннилингус, скопофилия, эксгиби­ционизм и т. д.).

Проявления инфантильной сексуальности, таким образом, не только существуют, но и выглядят извращенными по своей природе. Элемент извращенности затрудняет принятие ее как нормального, здорового, обычного и необходимого явления. Даже сейчас некоторые авторы, которые в других отношениях принимают принципы аналитической психологии, предлагают пути и средства воспитания, которые привели бы к уничто­жению тех или иных компонентов сексуальных побуждений (стремление к сосанию у грудных детей, анальные интересы ребенка более старшего возраста, фаллическую мастурбацию), как будто они оказываются нежелательными или ненормаль­ными явлениями или следствием неблагоприятных условий окружающей среды.

С другой стороны, доказательств существования и прояв­ления различных инстинктивных компонентов на протяже­нии последних 20-30 лет было собрано достаточно много. На­блюдения за маленькими детьми проводрыись во всем мире при различных внешних условиях (нормальных, счастливых, несчастливых обстоятельствах семейной жизни, жизни в груп­пе и т.д.).

Психоаналитическая теория агрессии

Конечно же, агрессивный характер детских сексуальных побуж­дений не остался незамеченным. Сперва эта особенность при­писывалась собственной природе детской сексуальности, позд­нее она стала рассматриваться как проявление другой группы инстинктов — деструктивных побуждений.

Агрессия, стремление к разрушению, их проявление и их развитие сейчас находятся в центре интересов динамической психологии. Это напоминает интерес к развитию сексуальных функций, наблюдавшийся в начале века.

118 Раздел II. Фантазии и агрессия

Агрессивные побуждения, направляемые ребенком против собственного тела

На самых ранних стадиях агрессивная энергия также должна находить выход в теле ребенка, подобно тому как сексуальная энергия (либидо) может проявляться в аутоэротических дей­ствиях. Примером служат действия, при которых дети бьются го­ловой, — самодсструктивный эквивалент аутоэротическому дей­ствию ритмичного покачивания. Дети бьются головой реже, чем .качаются, эта активность находится на грани нормального и ано­мального поведения и иногда может действительно стать причи­ной повреждений. То же верно по отношению к другим, более редко встречающимся самодеструктивным действиям: вырыва­нию собственных волос детьми грудного и младшего возраста.

В связи с этим сошлюсь на работу Хоффера «Рот, рука и эго-интеграция» ( Hoffer « Mouth , hand and Ego - Integrftion », 1949 a ) и другие его работы в этой области (1950а, 1950в). Обсуждая слу­чай с психически нездоровой девочкой грудного возраста, кото­рая тяжело травмировала руки, кусая их, хотя еще не могла пере-жевыватьпищу, Хоффер ( Hoffer , 1950а) иллюстрировал следую-щее положение: тогда как в течение первого года жизни сосание большого пальца или другой части руки является нормальным аутоэротическим проявлением, укусы как самодеструктивные действия ненормальны и проявляются только у детей с дефек­тами и психозами. Начиная с этой стадии существенным для нормального развития ребенка оказывается то, что агрессивные побуждения должны быть перенаправлены с тела самого ребен­ка на живые или неживые объекты окружающего мира.

На более поздней стадии агрессия вновь может проявлять­ся в самодеструктивной форме. Но теперь она включена в су-перэго и направлена против эго, а не против тела.

Агрессивные побуждения, направленные на окружающий мир

В отношениях ребенка с объектами окружающего мира эро­тические и деструктивные элементы так тесно связаны друг с другом, что трудно выделить в любой отдельно взятой реакции,

Связь агрессии и эмоционального развития: норма и патология 119

что именно присутствует в ней от каждого из этих инстинктов. В каждой фазе прегенитального развития агрессивная энергия оказывается обязательным дополнением к сексуальным (либп-дозным) побуждениям. Знакомые нам картины поведения ре­бенка всегда включают в себя оба элемента. Мы находим есте­ственным, что первая эмоциональная привязанность грудного ребенка вначале к материнской груди, а затем к самой матери демонстрирует те же характерные качества агрессивной, нена­сытной жадности, которые мы замечаем и в его отношении к еде. На оральной стадии ребенок разрушает то, что присваивает (со­сет сухие предметы, пытается все поместить внутрь себя). На другом, анальном уровне слияние эротических и агрессивных тенденций очевидно даже для неопытного наблюдателя. Любой, кто имел дело с годовалыми детьми, замечал особо прилипчи­вую, собственническую, досаждающую, изнуряющую форму их любви к матерям, такие требовательные отношения, которые доводят практически до болезни многих молодых матерей. Мы знаем далее, что особая сексуальная назойливость детей приво­дит к разрушению всех неодушевленных предметов, на которые оказывается направленной; с любимыми игрушками обычно дурно обращаются; домашних животных приходится защищать от агрессии, которая неизменно совмещается с любовью, прояв­ляемой к ним их маленькими владельцами. Мы понимаем, что на прегенитальных стадиях это не ненависть, а агрессивная лю­бовь, стремящаяся разрушить свой объект.

На протяжении фаллической стадии развития сексуально­сти соотношение сексуальности и агрессивности уподобляет­ся тому, что существует у взрослых. Мальчики на этом уровне развития стремятся к доминированию и защищают своих ма­терей или другие объекты привязанности. Здесь агрессивные элементы связаны с эксгибиционистскнми тенденциями, со­путствующей целью оказывается привлечение и в результате подчинение объекта любви.

Важность количественного фактора

Связь сексуальных и агрессивных побуждений нормальна и ти­пична. Различия в количестве энергии, получаемой от каждои

120 Раздел II. Фантазии и агрессия

группы инстинктивных тенденций, создают большой разброс ин­дивидуальных различий. Большее количество агрессии на аналь­ной стадии создает картину садистского извращения; уменьше­ние вклада агрессии в поведение на фаллической стадии спо­собствует развитию женоподобности, потери маскулинных черт. Насколько мы знакомы с воспитанием детей, именно количе­ственные отклонения отвечают за различие между управляемы­ми и неуправляемыми, «хорошими» и «плохими» детьми. Боль-' шипство этих вариаций находятся в пределах нормы.

Патологическая агрессивность у детей

В последние годы возник особый интерес к состоянию патоло­гической агрессивности у маленьких детей, проявляющемуся иногда и у детей, живущих в семьях, но чаще у сирот или у де­тей, растущих в неполных семьях, у детей, сменивших несколь­ко приемных родителей, живущих в детских домах и других детских учреждениях. Хотя рассматриваемые дети не являют­ся слабоумными, они одержимы бесконтрольными, очевидно бессмысленными, деструктивными установками умственно от­сталых. Они испытывают удовольствие или совершенное равно­душие в отношении сломанных ими вещей, к страданиям, при­чиненным ими другим людям. Они портят игрушки, одежду, мебель, жестоки с животными и другими детьми, вызывающе непослушны или безразличны по отношению к взрослым. Об­ращение с такими детьми — серьезная проблема для воспита­телей, объяснение их состояния — вызов детской психологии.

При ближайшем рассмотрении может быть обнаружено, что патологические факторы заключены не в агрессивных прояв­лениях как таковых, а в отсутствии соединения их с либидоз-ными (эротическими) побуждениями. Патологический фактор обнаруживается в сфере эротического, эмоционального разви­тия, которое искажено под влиянием внешних и внутренних условии, таких, как отсутствие объекта любви, отсутствие эмо­ционального ответа от окружающих взрослых, болезненный разрыв эмоциональных связей, происшедший слишком быс­тро, вслед за их образованием, недостаток эмоционального раз­вития вследствие внутренних причин. Из-за недостатка эмоцио­нального развития агрессивные побуждения не объединяются

Связь агрессии и эмоционального развития: норма и патология 121

с либидозными и, как следствие, не нейтрализуются, а остают­ся свободными и стремятся проявиться в жизни в виде чистой, бесконтрольной деструктивное™.

Силовые попытки контролировать эти патологические про­явления детской агрессивности и попытки всеми возможны­ми средствами заставить ребенка контролировать свою дест-руктивность обречены на провал. Соответствующая терапия должна быть направлена на запущенные, неразвитые стороны, а именно на эмоциональное либидозное развитие. Там, где воз­можно приблизить к норме отстающие в развитии или другим образом нарушенные либидозные импульсы, соединение меж­ду эротическими и деструктивными импульсами произойдет автоматически и агрессия преобразуется под благотворным влиянием эротических побуждений.

Инстинкты жизни и смерти

В своем коротком докладе я не обсуждала теорию дуализма ин­стинктов жизни и смерти, которая формирует основу изложен­ной здесь концепции. Причиной является то, что в данном от­дельном случае мы имели дело с более частными психологи­ческими проблемами, а не с далеко идущими биологическими размышлениями.

1 24 Раздел 111. Механизмы защиты

Защитные действия Я, рассматриваемые как объект анализа¹

Отношение междуЯ и аналитическим методом. Детальные

и утомительные теоретические рассуждения, содержавшиеся в предыдущей главе, для практических целей могут быть резю­мированы в нескольких простых предложениях. Задача ана­литика заключается в том, чтобы ввести в сознание все, что является бессознательным, независимо от того, какому психи­ческому образованию оно принадлежит. Аналитик объектив­но и равномерно распределяет свое внимание между бессозна­тельным" элементами всех трех образований. Иначе говоря, когда он принимается за работу по разъяснению, он выбирает себе позицию, равноудаленную от Оно, Я и сверх-Я.

К сожалению, однако, различные обстоятельства препятству­ют этой равноудаленности. Беспристрастность аналитика не встречает отклика; различные образования реагируют на его усилия по-разному. Мы знаем, что сами по себе импульсы Оно не склонны оставаться неосознанными. Они естественным об­разом устремлены вверх, постоянно пытаются проложить себе путь в сознание и тем самым достичь удовлетворения или, по крайней мере, направить свои производные на поверхность сознания. Как я показала, работа аналитика осуществляется в том же направлении и подкрепляет эту устремленную вверх тенденцию. Тем самым для подавленных элементов в Оно ана­литик выступает как помощник и освободитель.

С Я и свсрх-Я дело обстоит иначе. В той мере, в какой обра­зования Я стремятся ограничить импульсы Оно собственными способами, аналитик выступает как возмутитель спокойствия. В ходе своей работы он уничтожает старательно созданные вы­теснения и разрушает компромиссные образования, воздействие которых патологично, по форма которых полностью синтоннаЯ. Цель аналитика, заключаю щаяся во введении бессознательного

' Часть работы «Ян механизмы защиты» (1936). Текст дан по изданию: Фрейд А. Психология «Я» и защитные механизмы. М., 1993. С. 27-36.

Зощитные действия Я, рассматриваемые как объект анализа 125

в сознание, и усилия образований Я по овладению инстинктив­ной жизнью противоречат друг другу. Следовательно, за ис­ключением случаев понимания пациентом своей болезни, об­разования Я рассматривают цель аналитика как угрозу.

Следуя линиям изложения, намеченным в предыдущей гла­ве, мы должны описать отношение Як работе анализа как трой­ственное. Реализуя способность к самонаблюдению, о которой я говорила, Я делает общее с аналитиком дело; эта его способ­ность находится в распоряжении аналитика, и Я передает ему картину других образований, созданную на основе их произ­водных, вторгшихся на его территорию. Я антагонистично ана­литику в том отношении, что в своем самонаблюдении оно не­надежно и тенденциозно. Сознательно регистрируя и переда­вая одни факты, Я фальсифицирует и отбрасывает другие, препятствуя их освещению, а это полностью противоречит ме­тодам аналитического исследования, настаивающим на том, что рассмотрено должно быть все, что возникает, без всякой дискриминации. Наконец, Я само является объектом анализа в том отношении, что постоянно осуществляемые им защитные действия реализуются бессознательно и могут быть введены в сознание лишь ценой значительных усилий, подобно бессозна­тельной активности любого из вытесняемых инстинктивных импульсов.

Защита против инстинкта, проявляющаяся в форме со­противления. В предыдущей главе я попыталась провести тео­ретическое различие между анализом Оно и Я, которые в нашей практической работе неразрывно связаны друг с другом. Ре­зультат этой попытки еще раз подтвердил тот вывод, к которо­му привел нас опыт: в исследовании материал, помогающий анализировать Я, выступает в форме сопротивления анализу Оно. Факты настолько самоочевидны, что объяснение кажется почти излишним. Я в анализе становится активным, когда оно пытается при помощи противодействия воспрепятствовать вторжению Оно. Поскольку цель анализа заключается в том, чтобы облегчить доступ в сознание идеаторным представлени­ям подавленных инстинктов, т. е. способствовать вторжениям Оно, защитные действия Я против этих представлений автомати­чески приобретают характер активного сопротивления анализу.

1 26 Роздел III. Механизмы защиты

А поскольку для того, чтобы обеспечить соблюдение основно­го правила анализа, позволяющего этим представлениям всплы­вать в свободных ассоциациях пациента, аналитик использует свое личное влияние, то и защита, воздвигаемая Я против ин­стинктов, приобретает форму прямого сопротивления самому аналитику. Враждебность по отношению к аналитику и усиле­ние мер, которые должны воспрепятствовать всплыванию им­пульсов Оно, совпадают друг с другом. Когда в определенные моменты анализа защита снимается и инстинктивные пред­ставления могут беспрепятственно проявиться в форме свобод­ных ассоциаций, отношение Я к аналитику на это время осво­бождается от искажений.

Конечно, кроме этой конкретной формы существует множе­ство других форм сопротивления в анализе. Как нам известно, помимо так называемых сопротивлений Я существуют перене­сенные сопротивления, а также те противодействующие, с тру­дом преодолеваемые в анализе силы, чей источник лежит в навязчивом повторении. Таким образом, мы не можем сказать, что всякое сопротивление есть результат защитных действий со стороны Я. Но каждая такая защита против Оно, воздвигае­мая в ходе анализа, может быть обнаружена лишь в форме со­противления работе аналитика. Анализ сопротивлений Я дает хорошую возможность наблюдать и вводить в сознание бессозна­тельные защитные действия Я.

Защита против аффектов. Помимо случаев столкновения между Я и инстинктом у нас есть и другие возможности для наблюдения действий Я. Я находится в конфликте не только с теми производными Оно, которые пытаются пробиться на его территорию, чтобы получить доступ к сознанию и достичь удов­летворения. Яне менее энергично и активно защищается так­же от аффектов, связанных с этими инстинктивными импуль­сами. Отвергая требования инстинктов, Я в первую очередь должно уладить дело с этими аффектами. Любовь, вожделение, ревность, разочарование, страдание и печаль сопутствуют сек­суальным желаниям; ненависть, гнев и ярость сопутствуют им­пульсам агрессии; если инстинктивные импульсы, с которыми они связаны, должны быть отражены, то эти аффекты должны подвергнуться всем тем различным мерам, к которым прибегает

Защитные действия Я, рассматриваемые как объект анализа 127

Яв усилии овладеть ими, т. е. они должны претерпеть метамор­фозу. Где бы ни происходила трансформация аффекта — в ана­лизе или вне его, — она является результатом работы Я, и нам предоставляется возможность исследовать его действия. Мы знаем, что судьба аффекта, связанного с инстинктивным тре­бованием, не тождественна судьбе его идеаторного представ­ления. Очевидно, однако, что одно и то же Яможет иметь в сво­ем распоряжении лишь ограниченное количество способов за­щиты. В отдельные периоды жизни и в соответствии со своей собственной конкретной структурой индивидуальное Я выби­рает то один, то другой способ защиты — это может быть вытес­нение, смещение, перестановка и т. д. — и может использовать его как в своем конфликте с инстинктами, так и в защите от высвобождения аффекта. Если мы знаем, как конкретный па­циент стремится защититься от всплывания своих инстинктив­ных импульсов, т. е. какова природа его обычных сопротивле­ний Я, мы можем составить представление о его возможной установке по отношению к собственным нежелательным аф­фектам. Если же у какого-либо пациента ярко выражены конк­ретные формы трансформации аффектов, такие, как полное вытеснение эмоций, отрицание и т. д., нас не удивит, если он применит те же самые способы для защиты от своих инстинк­тивных импульсов и свободных ассоциаций. Я остается одним и тем же, и во всех своих конфликтах оно более или менее по­следовательно в использовании имеющихся в его распоряже­нии средств.

Явление постоянной защиты. Другой областью, в которой могут исследоваться защитные действия Я, является феномен, описанный Вильгельмом Райхом в его заметках о «последова­тельном анализе сопротивления» ( W . Reich , 1935). Телесные характеристики, такие, как скованность и напряженность, та­кие особенности, как постоянная улыбка, высокомерное, иро­ничное и дерзкое поведение, — все это остатки очень сильных защитных процессов в прошлом, которые оторвались от своих исходных ситуаций (конфликтов с инстинктами или аффекта­ми) и превратились в постоянные черты характера, «броню характера» (как говорит Райх, Character - panzerung ). Когда в анализе нам удается проследить возникновение этих остатков,

1 28 Раздел III. Механизмы защиты

вплоть до их исторического источника, они вновь обретают подвижность и перестают блокировать доступ к защитным дей­ствиям, в которые Я активно вовлечено в данный момент. По­скольку эти способы защиты стали постоянными, мы не можем связать их возникновение или исчезновение с возникновени-' ем или исчезновением инстинктивных требований и аффектов изнутри или же с появлением и прекращением искушающих ситуаций и асрфектпвных стимулов извне. Поэтому их ана­лиз — чрезвычайно трудоемкий процесс. Я убеждена, что их выдвижение на передний план оправдано лишь в том случае, если мы не можем обнаружить никаких следов текущего кон­фликта между Я, инстинктом и аффектом. Я полагаю также, что под «анализом сопротивления» следует понимать не толь­ко анализ этого конкретного явления, но и анализ всех видов сопротивления.

Формирование симптома. Анализ сопротивленияЯ, его защитных действий, предпринимаемых против инстинктов и трансформаций, претерпеваемых аффектами, выявляет и вво­дит в сознание в динамике те же самые способы защиты, кото­рые предстают перед нами в застывшем состоянии, когда мы анализируем «броню характера». В еще большей степени и так­же в фиксированном состоянии мы преодолеваем их, когда мы изучаем формирование невротических симптомов. Это так, поскольку роль, выполняемая Я в формировании этих компро­миссов, которые мы называем симптомами, заключается в по­стоянном использовании особого метода защиты при столкно­вении с конкретным инстинктивным требованием и в точном повторении этой же процедуры всякий раз, когда подобное тре­бование возникает в своей стереотипной форме. Нам известно*, что имеется постоянная связь между конкретными неврозами и особыми способами защиты, как, например, между истерией и вытеснением или между неврозом навязчивости и процесса­ми изоляции и уничтожения. Такую же постоянную связь меж­ду неврозом и защитным механизмом мы обнаруживаем, когда исследуем способы защиты, которые пациент использует против

' Это отмечено в работе 3. Фрейда «Торможения, симптомы и тревожность». См. также с. 134, где этот отрывок цитируется.

Защитные действия Я, рассматриваемые как объект анализа 129

своих аффектов, и форму сопротивления, принятую его Я. От­ношение конкретного индивида к его свободным ассоциациям в анализе и тот способ, при помощи которого, будучи предо­ставлен самому себе, он овладевает требованиями своих ин­стинктов и отражает нежелательные аффекты, позволяют нам apriori сформулировать природу формирования у него симптома, При этом исследование последнего позволяет нам aposteriori сделать заключение относительно структуры его сопротивле­ния и защиты от своих аффектов и инстинктов. Этот паралле­лизм наиболее знаком нам в случаях истерии и невроза навяз­чивости, где он отчетливо проявляется в соотношении между симптомами пациента и формой его сопротивления. Формиро­вание симптома истерических больных в их конфликте со сво­ими инстинктами основано главным образом на вытеснении:

они исключают из сознания идеаторные представления своих сексуальных импульсов. Аналогична и форма их сопротивле­ния свободным ассоциациям. Ассоциации, вызывающие за­щитную реакцию Я, попросту изгоняются. Все, что пациент .ощущает, — это пустота в сознании. Он умолкает; можно ска­зать, что в потоке его ассоциаций наступает такой же разрыв, как и в его инстинктивных процессах при формировании сим­птомов. Наряду с этим мы узнаем, что способом защиты, при­меняемым при формировании симптома Я человека, страдаю­щего неврозом навязчивости, является изоляция. Я попросту вырывает инстинктивный импульс из контекста, хотя и сохра­няет его при этом в сознании. Соответственно и сопротивление таких пациентов приобретает иную форму. Пациент с навяз­чивостью не умолкает; он говорит, даже находясь в состоянии сопротивления. Но при этом он разрывает связи между свои­ми ассоциациями и изолирует мысли от аффектов, так что его ассоциации кажутся такими же бессмысленными в малом мас­штабе, как его симптом — в большом.

Аналитическая техника и защита от инстинктов и аффек­тов. Молодая девушка обратилась ко мне по поводу состояний острой тревоги, которые нарушали ее повседневную жизнь и мешали регулярно посещать школу. Хотя она и пришла по настоянию своей матери, она не проявляла нежелания гово­рить мне о своей жизни — как в прошлом, так и в настоящем.

5 А. Фрейд

1 30 Раздел III. Механизмы защиты

Ее отношение ко мне было дружелюбным и искренним, одна­ко я отметила, что в разговоре она тщательно избегает малей­шего намека на ее симптом. Она никогда не говорила о присту­пах тревоги, имевших место в перерывах между аналитическими сеансами. Если я настаивала на анализе какого-либо симптома или давала интерпретации ее тревоги, основанные на ее же ас­социациях, дружелюбное отношение девушки ко мне менялось. Каждый такой случай заканчивался градом презрительных и насмешливых замечаний. Попытка установить связь между отношением пациентки и ее связью с матерью окончилась пол­ной неудачей. Как в сознании, так и в бессознательном эта связь была совершенно иной. В результате этих повторяющихся вспышек презрения и насмешки аналитик оказалась в тупике, и пациентка на время стала недоступной для дальнейшего ана­лиза. Однако, когда анализ продвинулся глубже, мы обнаружи­ли, что эти а41фекты не являются реакцией переноса в соб­ственном смысле слова и вообще не были связаны с ситуацией анализа. Они указывали па привычное отношение пациентки к самой себе, когда эмоции нежности, желания или тревоги го­товы были всплыть в ее аффективной жизни. Чем сильнее аф­фект овладевал ею, тем сильнее и злее она себя высмеивала. Аналитик стала адресатом этих защитных реакций лишь вто­рично, поскольку она поощряла стремление пациентки к осо­знанной проработке своей тревожности. Интерпретация содер­жания тревоги, пусть даже и правильно выведенная на основе другого общения, не приводила к результату столь долго, сколь долго каждый подход к аффекту лишь усиливал защитные ре­акции. Было невозможно сделать это содержание сознатель­ным до тех пор, пока мы не ввели в сознание — и тем самым не нейтрализовали — способ защиты пациентки от своих аффек­тов при помощи презрительного уничижения — процесса, став­шего привычным во всех областях ее жизни. Исторически этот способ защиты при помощи насмешки и презрения объяснял­ся ее идентификацией с покойным отцом, который пытался воспитать у маленькой девочки самоконтроль, делая насмеш­ливые замечания, когда ею овладевали эмоциональные вспыш­ки. Способ стал стереотипом благодаря памяти об отце, кото­рого она горячо любила. С точки зрения техники, необходимой

Защитные действия Я, рассматриваемые как объект анализа 131

. для понимания этого случая, нужно было начать с анализа за­щиты пациентки от ее собственных аффектов и продолжать, идя к разъяснению ее сопротивления в переносе. И лишь пос­ле этого можно было перейти к анализу тревоги и ее истоков,

С технической точки зрения этот параллелизм между защи­той пациента от своих инстинктов и аффектов, формированием симптомов и сопротивлением очень важен, особенно в детском анализе. Наиболее очевидным дефектом в нашей технике анали-задетей является отсутствие свободных ассоциаций. Обходить­ся без них очень трудно, и не только потому, что на основе идеа-торных представлений инстинктов пациента, возникающих в его свободных ассоциациях, мы получаем большинство наших зна­ний об Оно. В конце концов существуют другие способы полу­чить информацию об импульсах Оно. Сновидения и мечты де­тей, активность их фантазии в игре, рисунки и т. д. выявляют тенденции Оно в более открытой и доступной форме, чем у взрос­лых, и в анализе могут заменить проявление производных Оно в свободных ассоциациях. Однако, когда мы обходимся без основ­ного правила анализа, конфликт, связанный с его соблюдением, также исчезает, а именно из этого конфликта мы черпаем наши знания о сопротивлениях Я, когда анализируем взрослых, — наши знания о защитных действиях Я против производных Оно. Поэтому есть риск, что детский анализ может дать массу инфор­мации относительно Оно, но мало знаний о детском Я.

В игровой технике, разработанной для анализа маленьких детей в английской школе психоанализа (М. KSein , 1932), от­сутствие свободных ассоциаций компенсировано самым непо­средственным образом. Эти аналитики считают, что детская игра эквивалентна свободным ассоциациям взрослого, и интер­претируют игру таким же образом. Свободный поток ассоциа­ций соответствует ненарушаемому развитию игры; прерывания и торможения в игре приравниваются к перерывам в свобод­ных ассоциациях. Отсюда следует, что, если мы анализируем

1 перерыв в игре, мы обнаруживаем, что он представляет собой защитное действие со стороны Я, сопоставимое с сопротивле­нием в свободных ассоциациях.

Если по теоретическим соображениям, например испыты­вая колебания при доведении интерпретации символов до ее

132 Раздел III. Механизмы защиты

крайних границ, мы не можем принять это полное уравнивание между свободными ассоциациями и игрой, то мы должны попы­таться использовать в детском анализе некоторые новые техни­ческие методы, помогающие нам в исследовании Я. Я считаю, что анализ трансформаций, претерпеваемых аффектами ребен­ка, может заполнить пробел. Аф4)ективная жизнь детей менее сложна и более прозрачна, чем аффективная жизнь взрослых;

мы можем наблюдать, что вызывает у них аффекты, будь то внут­ри аналитической ситуации или вне ее. Ребенок видит, что дру­гому уделяется больше внимания, чем ему, — он неизбежно по­чувствует обиду и ревность. Исполняется давнее желание — это наверняка его обрадует. Он ожидает наказания — при этом чув­ствует тревогу. Ребенку отказывают в предвкушаемом и обещан­ном удовольствии или откладывают его — результатом наверня­ка будет чувство разочарования и т. д. Мы ожидаем, что ребенок будет обычно реагировать на данные конкретные события конк­ретными аффектами. Но в противоположность ожиданиям на­блюдение может показать нам совершенно иную картину. На­пример, ребенок может проявлять безразличие там, где мы ожидали разочарования, быть в веселом настроении вместо огор­чения, проявлять чрезмерную нежность вместо ревности. Во всех этих случаях произошло что-то, что нарушило нормальный процесс; Я вмешалось и послужило причиной трансформации аффекта. Анализ и введение в сознание конкретной формы этой защиты от аффекта — будь то обращение, перемещение или пол­ное вытеснение — говорят нам о конкретной технике, принятой Я данного ребенка, и, подобно анализу сопротивления, позволя­ют нам сделать заключение о его отношении к своим инстинк­там и о природе формирования его симптома. Исключительно важным фактом в детском анализе является то, что, наблюдая аффектные процессы, мы в значительной степени не зависим от сотрудничества ребенка и от степени правдивости того, что он нам говорит. Его аффекты выдают себя помимо его воли.

Вот пример того, о чем я говорила. У одного маленького ' мальчика была привычка испытывать приступы военного эн-^! тузиазма всегда, когда имелась причина для тревоги кастрации:

он надевал военную форму, вооружался игрушечной саблей и другим оружием. Понаблюдав за ним в ряде таких случаев,

Защитные действия Я, рассматриваемые кок объект анализа 133

я предположила, что он обращает свою тревогу в ее противопо­ложность, а именно в агрессивность. После этого мне было не­трудно прийти к заключению о том, что за всеми его приступами агрессивного поведения лежит тревога кастрации. Более того, для меня не было неожиданностью, когда я обнаружила, что он стра­дает неврозом навязчивости, т. е. что в его инстинктивной жизни имеется тенденция обращать нежелательные импульсы с их про­тивоположность. Одна маленькая девочка, казалось бы, не прояв­ляла никакой реакции на ситуации разочарования. Единственное, что было заметно, — это подергивание уголка ее рта. Таким обра­зом она выдавала способность ее ^подавлять нежелательные пси­хические процессы и замещать их физическими. В этом случае не будет неожиданностью обнаружить, что у пациентки в ее кон­фликте с ее инстинктивной жизнью имеется тенденция к истери­ческому реагированию. Другая девочка настолько полностью вы­теснила свою зависть к пенису ее младшего брата — аффект, пол­ностью доминировавший в ее жизни, — что даже в анализе было исключительно трудно обнаружить его малейшие следы. Един­ственное, что мог заметить аналитик, — это то, что в тех случаях, когда она могла завидовать своему брату или ревновать его, она начинала играть в странную воображаемую игру, в которой она выполняла роль волшебника, способного изменять весь мир при помощи своих жестов. Этот ребенок обратил зависть в ее проти­воположность — в приписывание себе магических сил. При помо­щи этого она избегала болезненного осознания того, что полагала своим физическим недостатком. Ее Я прибегало к защитному механизму обращения, к тому типу формирования реакции про­тив аффекта, который одновременно выдает ее навязчивую уста­новку по отношению к инстинкту. После того как это было поня­то, аналитику было несложно прийти к выводу о связи волшеб­ной игры с завистью к пенису. Мы видим, таким образом, что применение этого принципа служит для перевода защитных дей­ствий Я, и такой метод почти в точности соответствует разреше­нию сопротивлений Я, возникающих в свободных ассоциациях. Наша цель — такая же, как и при анализе сопротивления. Чем более полно мы сможем ввести в сознание как сопротивление, так и защиту против аффектов и тем самым сделать их бездействую­щими, тем быстрее мы сможем продвинуться к пониманиюОно.

1 34 Раздел III. Механизмы защиты

Защитные механизмы¹

Психоаналитическая теория и защитные механизмы. Термин

«защита», которым я так свободно пользовалась в предыдущих трех главах, является самым первым отражением динамичес­кой позиции в психоаналитической теории,

Он впервые появился в 1894 году в работе Фрейда «Защит­ные пейропсихозы» и был использован в ряде его последующих работ («Этиология истерии», «Дальнейшие замечания о защит­ных нейропсихозах») для описания борьбы Я против болезнен­ных или невыносимых мыслей и аффектов. Позже этот термин был оставлен и впоследствии заменен термином «вытеснение». Отношения между двумя понятиями, однако, остались неопре­деленными. В приложении к работе «Торможения, симптомы и тревожность» (1926) Фрейд возвращается к старому понятию защиты, утверждая, что его применение имеет свои преимуще­ства, «поскольку мы вводим его для общего обозначения всех техник, которые Я использует в конфликте и которые могут привести к неврозу, оставляя слово "вытеснение" для особого способа защиты, лучше всего изученного нами на начальном этапе наших исследований». Здесь прямо опровергается пред­ставление о том, что вытеснение занимает среди психических процессов исключительное положение и в психоаналитичес­кой теории отводится место другим процессам, служащим той же цели, а именно «защите Я от инстинктивных требований». Значение вытеснения сведено до «особого метода защиты».

Это новое представление о роли вытеснения требует иссле­дования других конкретных способов защиты и сопоставления таких способов, открытых и описанных исследователями, ра­ботающими в психоаналитической традиции.

В том же приложении к «Торможениям, симптомам и тре­вожности» высказывается предположение, на которое я ссыла­лась в предыдущей главе, о том, что «дальнейшие исследования могут показать, что имеется тесная связь между конкретными формами защиты и конкретными заболеваниями, как, например,

' Часть работы «Я и механизмы защиты» (1936). Текст дан по изданию:Фрейд А, Психология «Я» и защитные механизмы. М., 1993. С. 37-45.

Защитные механизмы 1 35

между вытеснением и истерией». Регрессия и реактивное из­менение Я (формирование реакции), изоляция и «уничтоже­ние» — все они рассматриваются как защитные техники, ис­пользуемые при неврозах навязчивости.

Двигаясь в этом направлении, нетрудно пополнить список защитных методов Я способами, описанными в других работах Фрейда. Например, в «Ревности, паранойе и гомосексуальнос­ти» (1922) интроекция, или идентификация, и проекция ука­зываются как важные защитные способы, используемые Я при болезненных эмоциях данного типа, и характеризуются как «невротические механизмы». В своей работе по теории инстин­кта (1915) Фрейд описывает процессы борьбы Я с самим собой и обращения, обозначая их как «изменения инстинкта». С точ­ки зрения Я эти два последних механизма также могут быть зачислены в рубрику защитных средств, поскольку истоки всех превращений, которым подвергаются инстинкты, лежат в опре­деленной активности Я. Если бы не вмешательство Я или вне­шних сил, которые представляет Я, каждый инстинкт знал бы только одну участь — удовлетворение.

К девяти способам защиты, которые очень хорошо знакомы на практике и исчерпывающе описаны в теоретических рабо­тах по психоанализу (регрессия, вытеснение, формирование реакции, изоляция, уничтожение, проекция, интроекция, борь­ба Я с самим собой и обращение), мы должны добавить деся­тый, который относится скорее к изучению нормы, а не к не­врозу: сублимацию, или смещение инстинктивных 1^елей.

Насколько нам известно на данный момент, в своих кон­фликтах с производными инстинктов и с аффектами Я имеет в своем расположении эти десять способов. Задачей практикую­щего аналитика является определить, насколько они эффек­тивны в процессах сопротивления Я и формирования симпто­ма, которые он имеет возможность наблюдать у разных людей.

Сопоставление результатов, достигнутых с помощью раз­ных механизмов в отдельных случаях. В качестве иллюстра­ции я рассмотрю случай молодой женщины, работавшей в дет­ском учреждении. Она была средним по возрасту ребенком из нескольких братьев и сестер. В детстве она страдала от необуз­данной зависти к пенису, связанной с ее старшим и младшими

1 36 Раздел III. Механизмы защиты

братьями, и от ревности, которая повторно вызывалась беремен­ностями ее матери. И наконец, к зависти и ревности добавилась сильная враждебность по отношению к матери. Но, поскольку детская фиксация любви была не слабее, чем ненависть, жестокий защитный конфликт с отрицательными импульсами последовал вслед за начальным периодом непокорности и непослушания. Она боялась, что из-за проявлений своей ненависти она утратит любовь матери, которую она не хотела терять. Она боялась также, что мать накажет ее, и еще сильнее критиковала себя за свои за­претные желания отмщения. Когда она вошла в подростковый возраст, эта ситуация тревожности и конфликта стала становить­ся все более и более острой и ее Я пыталось овладеть ее импульса­ми различными способами. Для того чтобы разрешить пробле­му амбивалентности, девочка сместилась к одной стороне своего амбивалентного чувства. Мать продолжала оставаться для нее лю­бимым объектом, но с этого времени в жизни девочки всегда была вторая важная фигура женского пола, которую она жестоко не­навидела. Это облегчало дело: ненависть к более удаленному объекту не сопровождалась столь безжалостно чувством вины, как ненависть к своей матери. Но даже перемещенная ненависть оставалась источником сильных страданий. По прошествии опре­деленного времени стало ясно, что в качестве способа овладе­ния ситуацией это первое перемещение было неадекватным.

Тогда Я маленькой девочки прибегло ко второму механизму. Оно обратило вовнутрь ненависть, которая до этого была свя­зана исключительно с другими людьми. Ребенок начал мучить себя самообвинениями и чувством неполноценности. В тече­ние всего детства и подросткового возраста вплоть до взрослой жизни она делала все, что могла, чтобы поставить себя в не­выгодное положение и повредить своим интересам, всегда под­чиняя собственные желания требованиям других. После при­нятия такого способа защиты по всем своим внешним прояв­лениям она стала мазохисткой.

Но эта мера также оказалась неадекватной в качестве спо­соба овладения ситуацией. Тогда пациентка прибегла к меха­низму проекции. Ненависть, которую она испытывала по отно­шению к объектам любви женского пола или их заменителям, трансформировалась в убеждение, что они ненавидят, унижают

Зощитные механизмы 137

и преследуют ее саму. Ее Я освободилось от чувства вины. Не­послушный ребенок, питавший грешные чувства по отноше­нию к окружающим людям, превратился в жертву жестокости, пренебрежения и преследования. Но использование этого ме­ханизма привело к тому, что на характер пациентки наложил-ся постоянный параноидальный отпечаток, который стал для нее источником очень больших трудностей как в юности, так и в зрелые годы.

Пациентка была уже взрослой, когда пришла на анализ. Те, кто знал ее, не считали ее больной, но ее страдания были тяже­лыми. Несмотря на всю ту энергию, которую ее Я затратило на свою защиту, ей так и не удалось действительно овладеть сво­ей тревожностью и чувством вины. В каждом случае, когда воз­никала опасность активизации зависти, ревности и ненависти, она прибегала ко всем своим защитным механизмам. Однако ее эмоциональные конфликты так и не пришли ни к какому раз­решению, которое оставило бы в покое ее Я, не говоря уже о том, что конечный результат всей ее борьбы был крайне скуд­ным. Ей удалось сохранить иллюзию того, что она любит свою мать, но она осталась переполненной ненавистью и из-за этого презирала себя и не доверяла себе. Ей не удалось сохранить чувство того, что она любима; оно было разрушено механизмом проекции. Не удалось ей также избежать наказаний, которых она боялась в детстве; обернув свои агрессивные импульсы во­внутрь, она сама причинила себе все те страдания, которые рань­ше переживала из-за ожидания наказания со стороны матери. Три использованных ею механизма не смогли предохранить ее Я от постоянного состояния напряжения и бдительности, не принесли Я облегчения от налагаемых на него непомерных и мучительных чувств, приносящих пациентке столько страданий.

Сравним эти процессы с соответствующими процессами при истерии или неврозе навязчивости. Предположим, что про­блема в каждом случае остается той же самой: как овладеть не­навистью к матери, развивающейся на основе зависти к пени­су. Истерия решает ее при помощи вытеснения. Ненависть к матери вытесняется из сознания, и любые ее возможные производные, которые стремятся войти в Я, энергично отбра­сываются. Агрессивные импульсы, связанные с ненавистью,

138 Раздел 111. Механизмы защиты

и сексуальные импульсы, связанные с завистью к пенису, могут быть трансформированы в телесные симптомы, если пациент об­ладает способностью обращения и если этому благоприятству­ют соматические условия. В других случаях Я защищает себя от реактивации исходного конфликта, развивая фобию и избегая возможностей затруднения. Это накладывает ограничения на его деятельность, заставляя избегать любой ситуации, которая может привести к возвращению вытесненных импульсов.

В неврозах навязчивости, как и в истериях, ненависть к ма­тери и зависть к пенису вначале вытесняются. Затем Я прини­мает мер1>1 безопасности против их возвращения при помощи формирования реакции. Ребенок, бывший агрессивным по от­ношению к матери, развивает по отношению к ней исключи­тельную нежность и заботится о ее безопасности; зависть и рев­ность трансформируются в бескорыстие и заботу о других. Со­здавая навязчивые ритуалы и меры предосторожности, ребенок защищает любимого человека от любой вспышки своих агрес­сивных импульсов, а при помощи чрезмерного строгого мо­рального кодекса он контролирует проявление своих сексуаль­ных импульсов.

У ребенка, овладевающего своими детскими конфликтами в описанной выше истерической или навязчивой форме, патоло­гия выражена сильнее, чем у описанной выше пациентки. Осу­ществившееся вытеснение лишает таких детей контроля над ча­стью их аффективной жизни. У них исходные отношения с мате­рью и братьями и не менее важное отношение к своей собственной женственности были изъяты из дальнейшей сознательной асси­миляции и оказались навязчиво и бесповоротно зафиксированы в реактивном изменении, которое претерпело Я. Большая часть их активности затрачивается на поддержание антикатексисов, ко­торые должны впоследствии обеспечить безопасность вытесне­ния, я этатрата энерпш проявляется в торможении и сокращении других видов жизненной активности. НоЯребенка, разрешивше­го свои конфликты при помощи вытеснения, при всех патологи­ческих последствиях этого находится в покое. Оно страдает вто­рично, от последствий невроза, вызванного вытеснением. Но Оно, по крайней мере с пределах истерии обращения или невроза на­вязчивости, обуздало свою тревожность, избавилось от чувства

Защитные механизмы 139

вины и удовлетворило свою потребность в наказании. Разница заключается в том, что, если Я использует вытеснение, формиро­вание симптомов избавляет его от задачи овладения своими кон­фликтами, тогда как, если Я использует другие способы защиты, Оно по-прежнему должно решать эту проблему.

На практике использование вытеснения в противополож­ность иным способам защиты встречается реже, чем сочетание двух различных способов у одного и того же индивида. Это хорошо иллюстрирует история пациентки, также страдавшей в раннем детстве от острой зависти к пенису, в данном случае — по отношению к отцу. Сексуальные фантазии этого периода достигли своего максимума в возникшем у нее желании отку­сить пенис отца. В этот момент Я воздвигло свою защиту. Шо­кирующая мысль была вытеснена. Она была замещена своей противоположностью — общим неприятием кусання, которое вскоре развилось в трудности при еде, сопровождаемые исте­рическим чувством отвращения. Одной частью заторможенного импульса — той, которая была представлена в оральной фан­тазии, — удалось овладеть. Но агрессивное содержание, т. е. желание нанести ущерб своему отцу или замещающему его лицу, осталось в сознании до тех пор, пока с развитием сверх-Я моральное чувство Я не отвергло этот импульс. При помощи механизма замещения, который более подробно я опишу поз­же, побуждение причинить вред трансформировалось в свое­образную удовлетворенность и непритязательность. Мы видим, что два последовательных способа защиты сформировали суб­страт истерии, на который паложилось специфическое измене­ние Я, не имеющее само по себе патологического характера.

Впечатление, созданное этими примерами, подтверждается и в других случаях, когда мы детально рассматриваем результат воздействия различных защитных механизмов. Теоретически вытеснение может быть подведено под общее понятие защиты и рядоположено другим конкретным способам. Однако с точ­ки зрения эффективности по сравнению со всеми остальными оно занимает уникальную позицию. Оно достигает большего в количественном отношении, т. е. оно способно справиться с мощными инстинктивными импульсами, перед лицом которых остальные защитные механизмы оказываются неэффективными.

140 Раздел III. Механизмы защиты

Оно действует, лишь единожды, хотя антикатексис, осуществ­ляемый для обеспечения вытеснения, является постоянным формированием и требует постоянной затраты энергии. Другие механизмы, напротив, должны вновь приводиться в действие всякий раз, когда возрастает инстинктивная энергия. Но вытес­нение не только самый эффективный, это еще и самый опасный механизм. Отъединение от Я, наступающее вследствие изо­ляции сознания от всего хода инстинктивной и афф>ективной жизни, может полностью разрушить целостность личности. Так вытеснение становится основой формирования компро­мисса и невроза. Последствия других способов защиты не ме­нее серьезны, но, даже приобретая острую форму, они все же в большей мере остаются в пределах нормы. Они проявляются в многочисленных изменениях, диспропорциях и искажениях J7, которые частично сопровождают, а частично замещают невроз.

Предложения к хронологической классификации. Даже после того, как мы определили, что вытеснение занимает сре­ди способов защиты Я исключительную позицию по отноше­нию ко всем остальным, нам не перестает казаться, что мы объ­единили под одним названием разнородные явления. Такие способы защиты, как изоляция и уничтожение, стоят бок о бок с истинно инстинктивными процессами типа регрессии, обра­щения и оборота против себя. Некоторые из них служат для ов­ладения большим количеством инстинктов или аффектов, а д-ругие — для овладения лишь малыми их количествами. Сооб­ражения, определяющие выбор со стороны Я того или иного механизма, остаются неясными. Возможно, вытеснение ис­пользуется главным образом при борьбе с сексуальными жела­ниями, тогда как другие способы могут быть более пригодны для борьбы против инстинктивных сил различного рода, в ча­стности против инстинктивных импульсов. Возможно также, что эти другие способы лишь завершают то, что оставило не­сделанным вытеснение, или же имеют дело с нежелательными мыслями, возвращающимися в сознание при неудавшемся вы­теснении'. Возможно также, что каждый защитный механизм

' Я повторяю здесь предположение, выдвинутое Жанной Лемпл-де-Гроот ( Jeanne Lampl - de - Groot ) во время обсуждения в Венском обществе.

Защитные механизмы 141

вначале формируется для овладения конкретными инстинк­тивными побуждениями и связан, таким образом, с конкретной фазой детского развития'.

В приложении к «Торможениям, симптомам и тревожно­сти», на которое я уже не раз ссылалась, содержится предвари­тельный ответ на эти вопросы. «Возможно, что до расщепления на Я и Око и до формирования сверх-Я психический аппарат использует различные способы защиты из числа тех, которы­ми он пользуется уже после достижения этих стадий организа­ции» ( S . Freud , 1926, s . 164). Это можно раскрыть следующим образом. Вытеснение состоит в извлечении, пли исторжении, мысли или аффекта из сознательного Я. Бессмысленно гово­рить о вытеснении, когда Я все еще слито с Оно. Точно так же мы можем предположить, что проекция и интроекцил были способами, зависевшими от дифференции Яот внешнего мпра. Исторжение мыслей или аффектов из Я и их изгнание во вне­шний мир могут принести Я облегчение лишь тогда, когда Я научилось отличать себя от этого мира. Таким же образом пнт-роекция из внешнего мира в Я не может обогатить его до тех пор, пока не имеется ясного различения между тем, что принад­лежит одному, и тем, что принадлежит другому. Но ситуация, без сомнения, не так проста. В случае проекции и интроекции исходные моменты крайне сложны ( S . Freud , 1913)² . Сублима­ция, т. е. замещение инстинктивной цели в соответствии с выс­шими социальными ценностями, означает принятие или, по крайней мере, знание этих ценностей, что, в свою очередь, пред­полагает существование сверх-Я. Соответственно защитные механизмы вытеснения и сублимации могут быть использова­ны лишь относительно поздно в процессе развития, тогда как время использования проекции и интроекции зависит от приня­той теоретической точки зрения. Такие процессы, как регрессия, обращение и борьба против себя самого, по-видимому, не зави­сят от стадии, достигнутой психической структурой, и являются столь же древними, как сами инстинкты, или по меньшей мере столь же древними, как конфликт между инстинктивными

' В соответствии с предложением Хелен Дойч ( Helene Deutsch ). ² Ср. с позицией английской школы психоанализа, на которую я ссылаюсь.

142 Раздел III. Механизмы защиты

импульсами и любыми препятствиями, с которыми они могут встретиться на пути к удовлетворению. Нас не должно удивлять, что это самые ранние защитные механизмы, используемые Я.

Однако предлагаемая хронологическая классификация про­тиворечит тому полученному в опыте факту, что самым ранним проявлением невроза, с которым мы сталкиваемся у маленьких детей, оказываются истерические симптомы, связь которых с вытеснением не подлежит сомнению, при этом истинно мазо-хистскне явления, возникающие в результате оборота инстинкта против себя, встречаются в раннем детстве очень редко. В со­ответствии с теорией английской школы психоанализа интро-екция и проекция, которые, с нашей точки зрения, должны быть приписаны тому периоду, когда Я уже отдифференцировалось от внешнего мира, являются теми самыми процессами, при помощи которых развивается структура Я и без которых диф­ференциация никогда бы не осуществилась. Эти различия во мнениях выявляют тот факт, что хронология психических про­цессов остается одним из самых темных мест в аналитической теории. Это хорошо видно на примере дискуссии о том, когда формируется индивидуальное сверх-Я. Таким образом, клас­сификация защитных механизмов по их положению во време­ни неизбежно подвергается всем тем сомнениям, которые и сегодня связаны с хронологическими моментами в анализе. По-видимому, лучше будет прекратить попытки такой их класси­фикации и вместо этого детально исследовать ситуации, про­воцирующие защитные реакции.

Ориентация защитных процессов... 143

Ориентация защитных процессов в соответствии с источником тревоги и опасности¹

Инстинктивные опасности, от которых защищаетсяЯ, всегда одни и те же, но могут изменяться причины, по которым Я ощу­щает конкретное вторжение инстинкта опасным.

Мотивы защиты от инстинктов.

а) Тревожность сверх-Я в неврозах взрослых. Защитная си­туация, с которой мы больше всего знакомы в анализе и знания о которой наиболее полны, — это та, которая формирует осно­ву невроза у взрослых.

Она заключается в том, что некоторые инстинктивные же­лания стремятся проникнуть в сознание и при помощи Ядостичь удовлетворения. Яне противостоит этому, но сверх-Я проте­стует. Я подчиняется высшему образованию и послушно вступает в борьбу против инстинктивного импульса со всеми послед­ствиями, которые влечет за собой такая борьба. Характерным для этого процесса является то, что само Я не рассматривает импульс, с которым оно борется, как опасный.

Мотив, побуждающий защиту, исходно не является его соб­ственным. Инстинкт рассматривается как враждебный потому, что сверх-Я запрещает его удовлетворение, и если он достигнет своей цели, то, несомненно, вызовет затруднения в отношени­ях между Я и сверх-Я.

Следовательно, Я взрослого невротика боится инстинкта потому, что оно боится сверх-Я. Его зашита мотивирована тре­вогой сверх-Я.

Пока наше внимание приковано к защите от инстинкта, воз­двигнутой взрослым невротиком, мы будем рассматривать сверх-Я как грозную силу. В этом контексте оно выступает как исток всех неврозов. Сверх-Я — интриган, мешающий Яприйти к дружественному взаимопониманию с инстинктами. Сверх-Я воздвигает идеальный стандарт, в соответствии с которым

⁾ Часть работы «Я-а механизмы защиты» (1936). Текст дан по изданию: ФрейдЛ. Психология «Я» и защитные механизмы. М., 1993. С. 46-55.

144 Раздел III. Механизмы защиты

сексуальность запрещается, а агрессия объявляется антисоци-альной. Оно требует такой степени отказа от сексуальности и ограничения агрессии, которая не совместима с психическим здоровьем. Я полностью лишено своей независимости и сведе­но к роли инструмента для выполнения желаний сверх-Я; в ре­зультате оно становится враждебным по отношению к инстин­ктам и неспособным к наслаждению. Исследование ситуации зашиты в таком виде, как она выступает в неврозе взрослых, побуждает нас в нашей терапевтической работе уделять очень большое внимание анализу сверх-Я. Уменьшение его силы, снижение его требовательности или — как осмеливаются утвер­ждать некоторые — его полное уничтожение должно облегчить состояние Я и ослабить невротический конфликт, по меньшей мере в одном направлений. Это представление о сверх-Я как об источнике всякого невротического зла дает большие надежды на профилактику неврозов. Если невроз возникает вследствие требовательности сверх-Я, тогда те, кто воспитывает детей, долж­ны лишь избегать всего, что может привести к формированию исключительно требовательного сверх-Я. Они должны следить за тем, чтобы их воспитательные методы, которые затем интер-нализуются сверх-Я, были мягкими; родительский пример, ко­торый сверх-Я усваивает при помощи процесса идентификации, должен быть выражением их реальных человеческих слабостей и толерантной установки по отношению к инстинктам, вместо того чтобы быть претензией на сверхстрогий моральный кодекс, который невозможно применить на практике. Наконец, агрес­сивность ребенка должна иметь выход во внешний мир, для того чтобы она не стала вредоносной и не обернулась вовнутрь, в результате чего она наделяет сверх-Я чертами жестокости. Если воспитанию это удастся, то мы должны предположить, что выходящие в жизнь человеческие существа будут свобод­ны от тревожности, избавлены от неврозов, способны к на­слаждению и не будут раздираемы внутренними конфликта­ми. Однако на практике воспитатели обнаружили, что надежда искоренить невроз из человеческой жизни иллюзорна', а с тео-

' Наиболее бескомпромиссным выразителем этой точки зрения является Вильгельм Paiix( W . Reich , 1935), однако его мнение разделяется многими.

Ориентация защитных процессов... 1 45

ретической точки зрения она рассыпается, как только мы дела­ем следующий шаг в аналитическом исследовании.

б) Объективная тревога в детском неврозе. Исследование защиты в детском неврозе говорит нам о том, что сверх-Я вовсе не является необходимым фактом в формировании невроза. Взрослые невротики стремятся отразить свои сексуальные и агрессивные желания, чтобы избежать конфликта со сверх-Я. Маленькие дети точно так же обходятся со своими инстинктив­ными импульсами, чтобы не нарушать запретов своих родите­лей. .Я маленького ребенка, как и Я взрослого, сражается с ин­стинктами не добровольно; его защита побуждается не соб­ственными чувствами по этому поводу. Я видит в инстинктах опасность потому, что те, кто воспитывает ребенка, запретили их удовлетворение и вторжение инстинкта влечет за собой огра­ничения и наказание или угрозу наказания. Страх кастрации приводит маленького ребенка к такому же результату, как угры­зения совести у взрослого невротика; детское Убоится инстин­ктов потому, что оно боится внешнего мира. Его защита от них мотивирована страхом перед внешним миром, т. е. объективной тревогой.

Когда мы обнаруживаем, что объективная тревога развивает в детском Яте же самые фобии, неврозы навязчивости, истери­ческие симптомы и невротические черты, как и у взрослого, вследствие активности сверх-Я, мы, естественно, начинаем ниже оценивать могущество сверх-Я. Мы понимаем, что то, что мы ему приписали, должно принадлежать самой тревоге. В фор­мировании невроза, по-видимому, не важно, с чем связана эта тревога. Будь то страх перед внешним миром или страх пе­ред сверх-Я, существенно то, что защитный процесс порожда­ется тревогой. Симптомы, входящие в сознание как конечный результат этого процесса, не позволяют нам определить, какой тип тревоги в Я породил их.

Если мы исследуем эту вторую защитную ситуацию — за­щиту от инстинктов по мотиву объективной тревоги, — мы оце­ним как очень значимое то влияние, которое внешний мир ока­зывает на детей, а соответственно мы еще раз почувствуем на­дежду на эффективную профилактику неврозов. Замечено, что в наши дни маленькие дети страдают от такой высокой степени

146 Раздел III. Механизмы защиты

объективной тревоги, которая вовсе не является необходимой. Наказания, которые, как они боятся, будут применены к ним, если они удовлетворят свои инстинкты, на современной стадии цивилизации совершенно устарели. Кастрация больше не прак­тикуется в качестве наказания за запретные сексуальные сла­бости, а акты агрессии больше не наказываются увечьем. Но в то же время в наших воспитательных методах сохраняется от­даленное сходство с варварскими наказаниями прежних вре­мен, вполне достаточное для того, чтобы вызвать смутные опа­сения и страхи. Оптимисты считают, что можно будет избежать этих внушении угрозы кастрации и насильственных мер, даже и сегодня присутствующих если и не в используемых нынче дисциплинарных методах, то в манере поведения и в интона­циях взрослых, Те, кто стоят на этой точке зрения, считают, что связь между современным воспитанием и этими древними страхами наказания может быть наконец разорвана. В резуль­тате, говорят они, объективная тревога ребенка уменьшится и наступит радикальное изменение в отношениях между его Я и инстинктами, которое будет означать, что наконец будет унич­тожена основа детских неврозов.

в) Инстинктивная тревога (страх перед силой инстинктов). Однако сейчас, как и ранее, психоаналитический опыт разру­шает перспективу успешной профилактики. Человеческое Я по самой своей природе не является плодородной почвой для бес­препятственного удовлетворения инстинкта. Под этим я имею в виду, что Я дружественно но отношению к инстинктам, лишь пока оно мало отднфференцировано от Оно. Когда Я переходит от первичных ко вторичным процессам, от принципа удоволь­ствия к принципу реальности, оно становится, как я уже пока­зала, враждебной для инстинктов территорией. Его недоверие к их требованиям сохраняется всегда, но в нормальных усло­виях оно едва заметно. Я обращает свой взгляд на гораздо бо­лее ожесточенную борьбу, которую ведут на его территории сверх-Я и внешний мир против импульсов Оно. Однако, если Я чувствует, что высшие защитные силы его покинули, или если требования инстинктивных импульсов становятся чрез­мерными, его молчаливая враждебность по отношению к ин­стинктам возрастает до состояния тревоги. «Нельзя уточнить,

Ориентация защитных процессов... 147

чего опасается Я со стороны внешнего мира и со стороны ли-бидозной опасности; мы знаем, что это страх быть подавленным и уничтоженным, но он не может быть «схвачен» аналитичес­ки» ( S . Freud , 1923, р. 57)¹ . Роберт Вельдер описывает это как опасность того, что целостная организация Я может быть раз­рушена или затоплена ( R . Walder , 1936, р. 48). Влияние этой тревоги, испытываемой Я из-за силы инстинктов, в точности таково же, как и оказываемое тревогой сверх-Я или объектив­ной тревогой, которые мы исследовали. Защитные механизмы приводятся в действие против инстинктов со всеми уже знако­мыми результатами в формировании неврозов и невротичес­ких характеристик. У детей вызванная таким образом защита лучше всего может быть исследована в тех случаях, когда при­кладываются значительные усилия для устранения с помощью воспитательных мер аналитического характера и самого тера­певтического анализа причин объективной тревоги и тревоги сознания, которые в противном случае остаются скрытыми. В дальнейшей жизни мы можем наблюдать их в полной силе, когда внезапное вторжение инстинктивной энергии угрожает нарушить баланс психической организации, что в норме про­исходит при физиологических изменениях, в подростковом возрасте и в климактерическом периоде, а также в силу пато­логических причин — в начале одного из периодических при­ступов, возникающих при психозах.

Дополнительные мотивы защиты от инстинкта. К уже упо­мянутым трем сильным мотивам защиты от инстинкта (трево­га сверх-Я, объективная тревога, тревога вследствие силы ин­стинктов) следует добавить те, которые возникают в последу­ющей жизни из потребности Я в синтезе. Взрослое Я требует определенной гармонии между своими импульсами, вслед­ствие чего возникает ряд конфликтов, исчерпывающе описан­ных Александером ( F . Alexander , 1934). Это конфликты между противоположными тенденциями, такими, как гомосексуаль­ность и гетеросексуальность, пассивность и активность и т. д.

' См. также «Торможение, симптомы и тревожность» ( S . Frsvd , 1936, s . 94), где нас предупреждают об опасности переоценки роли сверх-Я к вытеснении и подчеркивают важность колкчестзенных факторов, таких, как чрезмерная степень стимуляции.

148 Раздел III. Механизмы защиты

Какой из двух противоположных импульсов будет отвергнут, а какой принят или какой компромисс будет достигнут между ними в каждом индивидуальном случае, определяется тем ко­личеством энергии, которое несет каждый из них.

Первые два из рассмотренных нами мотивов защиты (тре­вога сверх-Я и объективная тревога) имеют, кроме того, общий источник. Если инстинкт может достичь удовлетворения, не­смотря на противодействие сверх-Я или внешнего мира, ре­зультатом будет, конечно же, первичное удовольствие, но так­же и вторичное неудовольствие, как следствие либо чувства вины, исходящего из бессознательного, либо наказаний, нала­гаемых внешним миром. Таким образом, когда удовлетворение инстинкта отвергается на основании одного или другого из этих двух мотивов, воздвигается защита в соответствии с прин­ципом реальности. Ее основная цель — избежать этого вторич­ного неудовольствия.

Мотивы защиты от аффектов. Точно те же причины, кото­рые лежат в основе защиты Я от инстинктов, лежат и в основе его защиты от аф4)ектов. Когда Я стремится защититься от ин­стинктивных импульсов на основании одного из указанных мною мотивов, оно обязано также отвергнуть аффекты, связан­ные с инстинктивными процессами. Природа этих аффектов несущественна: они могут быть приятными, болезненными или опасными для Я. Это не важно, поскольку Я не позволено ис­пытать их такими, каковы они в действительности. Если аф­фект связан с запретным инстинктивным процессом, его судь­ба решена заранее. Одного того, что он с ним связан, достаточ­но, чтобы насторожить Я против него.

Таким образом, основания защиты против аффекта лежат попросту в конфликте между Я и инстинктом. Имеется, одна­ко, другая, более примитивная связь между Я и аффектами, не имеющая аналога в отношении Я к инстинктам. Удовлетворе­ние инстинкта исходно всегда является чем-то приятным. Но аффект может быть исходно либо приятным, либо болезнен­ным, в зависимости от своей природы. Если Яне имеет ничего против конкретного инстинктивного процесса и не отвергает аф­фекта на этом основании, его установка по отношению к инстинк­тивному процессу будет полностью определяться принципом

Ориентация защитных процессов... 1 49

удовольствия: Ябудет приветствовать приятные аффекты и за­щищаться от болезненных. И даже когда, вытесняя инстинкт, Я побуждается тревогой и чувством вины к защите от аффек­та, мы все еще можем видеть следы отбора в соответствии с принципом удовольствия. Я все еще в большей степени готово отринуть аффекты, связанные с запретными сексуальными им­пульсами, если эти аффекты неприятны, например: горе, вож­деление, печаль. Наряду с этим Яможет дольше сопротивлять­ся запрету в случае позитивных аффектов просто потому, что они приятны, или может короткое время выносить их, когда они внезапно врываются в сознание.

Эта простая защита против исходно болезненных аффектов соответствует защите против исходно болезненных стимулов, навязываемых Я внешним миром. Мы увидим позже, что спо­собы, используемые детьми в таких примитивных формах за­щиты, подчиняющихся принципу удовольствия, сами более примитивны по своей природе.

Подтверждение наших выводов в аналитической практи­ке. Факты, которые приходится тщательно собирать и связы­вать между собой в теоретическом изложении, к счастью, без большого труда могут быть продемонстрированы при анализе наших пациентов. Когда при помощи анализа мы обращаем за­щитный процесс, мы обнаруживаем различные факторы, вы­звавшие его к жизни. Мы можем оценить количество энергии, затраченное на вытеснение, по силе того сопротивления, с ко­торым мы встречаемся, пытаясь извлечь вытесненное. Точно так же мы можем сделать заключение о мотиве, лежащем в ос­нове защиты пациента от инстинктивного импульса, на осно­вании строения его психики, когда мы вновь вводим этот им­пульс в сознание. Если мы снимаем невротическую защиту, установленную по настоянию сверх-Я, у анализируемого воз­никает чувство вины, т. е. он испытывает тревогу сверх-Я. Если же защита была установлена под давлением со стороны внеш­него мира, он чувствует объективную тревогу. Если, анализи­руя ребенка, мы оживляем отвергнутые им болезненные аф­фекты, он испытывает то же самое сильное неудовольствие, ко­торое заставило его Я прибегнуть к защитным мерам. Наконец, если мы вмешиваемся в защитный процесс, мотивированный

150 Раздел III. Механизмы защиты

страхом пациента перед силой его инстинктов, происходит именно то, чего стремилось избежать его Я: производные Оно, до сего времени подавленные, прокладывают себе путь на террито­рию Я, где встречают лишь незначительное сопротивление.

Соображения относительно психоаналитической терапии. Этот обзор защитных процессов дает нам ясное представление о возможных направлениях аналитической терапии. В анали­зе происходит обращение защитных процессов, отвергнутым инстинктивным импульсам или аффектам прокладывается путь обратно в сознание, и Я и сверх-Я предоставляется возмож­ность поладить с ними на лучшей основе. Прогноз разрешения психических конфликтов наиболее благоприятен, когда моти­вом защиты от инстинкта была тревога сверх-Я. Здесь кон­фликт является чисто эндопсихическим, и согласие между раз­ными инстанциями может быть достигнуто, особенно если сверх-Я стало более доступным рассудку с помощью анализа идентификаций, на которых оно основано, и присвоенной им агрессивности. Когда, таким образом, снижается страх Я перед сверх-Я, ему больше нет необходимости прибегать к защите, в результате которой наступают патологические последствия.

Но даже и в тех случаях, когда защита в детском неврозе мотивирована объективной тревогой, аналитическая терапия имеет хорошие шансы на успех. Простейший метод — который согласуется с принципами анализа — заключается для анали­тика в том, чтобы, после того как он изменил защитные процес­сы в психике ребенка, попытаться повлиять на реальность, т. е. на тех, кто занимается воспитанием ребенка, с тем, чтобы по­низить объективную тревогу, в результате чего Я принимает менее суровую установку по отношению к инстинктам и не должно более предпринимать столь больших усилий для их отверженпя. В других случаях анализ показывает, что различ­ные тревоги, которые привели к возникновению защиты, свя­заны с давно минувшей ситуацией. Я признает, что больше нет никакой необходимости бояться ее. Или же обнаруживается, что источник кажущейся объективной тревоги лежит в преуве­личенных, незрелых и искаженных представлениях о реально­сти, основанных на первобытных ситуациях, некогда актуальных, но более не существующих. Анализ демаскирует эту «объективную

Ориентация защитных процессов... 151

тревогу» и показывает, что она представляет собой продукт фан­тазии, против которого не стоит осуществлять защитные операции.

Когда Я предприняло защитные меры против аффекта, что­бы избежать неудовольствия, то для их снятия, если мы хотим достичь стойкого результата, нужно еще что-то помимо анали­за. Ребенок должен научиться выдерживать все большее и боль­шее количество неудовольствия, не прибегая к защитным ме­ханизмам. Следует учесть, однако, что с теоретической точки зрения задача преподнести ему этот урок стоит не перед анали­зом, а перед воспитанием.

Единственное патологическое состояние, плохо поддающее­ся анализу, — это защита, основанная на страхе пациента перед силой собственных инстинктов. В подобных случаях существу­ет опасность того, что мы разрушим защиту Я, не будучи в со­стоянии немедленно прийти к нему на помощь. В ходе анализа мы всегда успокаиваем пациента, который боится допустить в сознании импульсы своего Оно, говоря ему, что, будучи осоз­нанными, они менее опасны и легче поддаются контролю, чем когда они бессознательны. Единственная ситуация, в которой эти обещания могут оказаться ложными, — это та, в которой защита осуществлена потому, что пациент боится силы своих инстинктов. В случаях наиболее суровой борьбы Я с целью предохранить себя от того, чтобы быть затопленным Оно, как, например, при периодических обострениях психоза, наиболее существенны количественные отношения. Единственное, в чем нуждается Я в таком конфликте, — это подкрепление в той мере, в какой анализ может укрепить Я, вводя в сознание бес­сознательное содержание Оно, он и здесь имеет терапевтичес­кий эффект. Но в той мере, в какой введение в сознание бессоз­нательных действий Я нарушает его защитные процессы и де­лает их неэффективными, результатом анализа оказывается ослабление Я и усиление патологического процесса.

1 52 Раздел III. Механизмы защиты

Отрицание в фантазии¹

Все способы защиты, открытые анализом, служат единствен­ной цели — помочь Я в его борьбе с инстинктивной жизнью. Они мотивированы тремя основными типами тревоги, которой подвержено Я, — инстинктивной тревогой, объективной трево­гой и тревогой сознания. Кроме того, простой борьбы конфлик­тующих импульсов уже достаточно для того, чтобы запустить защитные механизмы.

Психоаналитическое исследование проблем защиты разви­валось следующим образом: начавшись с конфликтов между Оно и образованиями Я (как это показано в истерии, неврозах навязчивости и т. д.), оно перешло затем к борьбе между Я и сверх-Я (в меланхолии), после чего обратилось к изучению конфликтов между Я и внешним миром (например, в детской фобии животных, обсуждающейся в «Торможениях, симпто­мах и тревожности»). Во всех этих конфликтах Я индивида стремится отвергнуть часть своего собственного Оно. Таким образом, инстанция, воздвигающая защиту, и вторгающаяся сила, которая отвергается, всегда остаются теми же самыми;

изменяются лишь мотивы, побуждающие Я предпринимать защитные меры. В конечном счете все эти меры направлены на то, чтобы обеспечить безопасность Я и уберечь его от пережи­вания неудовольствия.

Однако Я защищается не только от неудовольствия, исхо­дящего изнутри. В том же самом раннем периоде, когда Я зна­комится с опасными внутренними инстинктивными стимула­ми, оно также переживает неудовольствие, источник которого находится во внешнем мире. Я находится в тесном контакте с этим миром, дающим ему объекты любви и те впечатления, которые фиксирует его восприятие и ассимилирует его интел­лект. Чем больше значимость внешнего мира как источника удовольствия и интереса, тем выше piвозможность пережить исходящее от него неудовольствие. Я маленького ребенка все еще живет в соответствии с принципом удовольствия; оно еще

' Часть работы <Я и механизмы защиты» (1936). Текст дан по изданию: Фрейд А. Психология <Я-> и защитные механизмы. М., 1993. С. 56-66.

Отрицание в фантазии 153

не скоро научится выносить неудовольствие. В это время ин­дивид еще слишком слаб для того, чтобы активно противосто­ять внешнему миру, защищаться от него при помощи физичес­кой силы или изменять его в соответствии со своей собствен­ной волей; как правило, ребенок еще слишком слаб физически для того, чтобы убежать, а его понимание еще так ограничено, что не может увидеть неизбежное в свете разума и подчинить­ся ему. В этот период незрелости и зависимости Я, помимо того, что оно предпринимает усилия по овладению инстинктивны­ми стимулами, стремится всеми способами защитить себя от объективного неудовольствия и грозящих ему опасностей.

Поскольку теория психоанализа основана на изучении не­врозов, естественно, что аналитические наблюдения были сна­чала сосредоточены на внутренней борьбе между инстинктами и Я, следствием которой являются невротические симптомы. Усилия детского Я избежать неудовольствия, непосредствен­но сопротивляясь внешним впечатлениям, принадлежат к об­ласти нормальной психологии. Их последствия могут быть важ­ными для формирования Я и характера, но они не патогенны. Когда эта конкретная функция упоминается в клинических аналитических работах, она никогда не рассматривается как основной предмет исследования, а скорее, как побочный про­дукт наблюдения.

Вернемся к фобии животных Маленького Ганса. Это клини­ческий пример одновременных защитных процессов, направ­ленных соответственно внутрь и наружу. Мы говорили, что в основе невроза маленького мальчика лежат импульсы, связан­ные с Эдиповым комплексом'. Он любит свою мать и из ревно­сти принимает агрессивную установку по отношению к отцу, которая вторично вступает в конфликт с его нежной привязан­ностью к нему. Эти инстинктивные импульсы возбуждают его страх кастрации, который он переживает как объективную тре­вогу, и тогда запускаются различные защитные механизмы против инстинктов. Его невроз использует методы замещения (отца на вызывающее страх животное) и обращения его соб­ственной угрозы своему отцу, т. е. превращение ее в тревогу,

⁾ См. описание в «Торможениях, симптомах и тревожности».

154 Раздел III. Механизмы защиты

чтобы не испытывать самому угрозы со стороны отца. Нако­нец искажение истинной картины довершается регрессией на оральный уровень (мысль о том, что его покусают). Эти меха­низмы прекрасно выполняют свою цель отвержения инстинк­тивных импульсов; запретная любовь к своей матери и опасная агрессивность по отношению к своему отцу исчезли из созна­ния. Его страх кастрации, связанный с отцом, превратился в симптом страха перед лошадьми, но в соответствии с механиз­мом фобии Маленький Ганс избегает приступов страха при помощи невротического торможения — он отказывается выхо­дить из дома.

В анализе Маленького Ганса эти защитные механизмы дол­жны были быть обращены. Его инстинктивные импульсы были освобождены от искажений, и его страх был отделен от мысли о лошадях и прослежен до реального объекта — его отца, после чего он был обсужден, ослаблен, и было показано, что он не имеет объективного основания. После этого нежная привязан­ность мальчика к своей матери смогла ожить и отразиться в сознательном поведении, поскольку теперь, когда страх каст­рации исчез, его чувство по отношению к ней больше не было опасным. После того как его страх был рассеян, исчезла необ­ходимость регрессии, к которой этот страх его привел, и он смог вновь достичь фаллического уровня развития либидо. Невроз ребенка был исцелен.

На этом закончим разговор о превратностях защитных про­цессов, направленных против инстинктов.

Но даже и после того, как аналитическая интерпретация позволила инстинктивной жизни Маленького Ганса обрести ее нормальный ход, его психические процессы некоторое время все еще оставались нарушенными. Он постоянно сталкивался с двумя объективными фактами, с которыми никак не мог при­мириться. Его собственное тело (в особенности пенис) было меньшим, чем у его отца, и отец для него выступал как против­ник, над которым он не надеялся одержать верх. Таким образом, оставалась объективная причина для зависти и ревности. Кроме того, эти аффекты распространялись также на его мать и малень­кую сестру: он запвдоплл им, потому что, когда мать удовлетво­ряла '.ргзические потребности ребенка, обе они испытывали

Отрицание в фантазии 1 55

удовольствие, тогда как он оставался в роли простого наблю­дателя. Вряд ли можно ожидать от пятилетнего ребенка уров­ня осознания и рассудительности, достаточного для того, что­бы избавиться от этих объективных фрустраций, утешив себя обещаниями удовлетворения в некотором отдаленном буду­щем, или чтобы принять это неудовольствие, как он принял факты своей детской инстинктивной жизни после того, как он осознанно признал их.

Из детального описания истории Маленького Ганса, приве­денного в «Анализе фобии пятилетнего мальчика» ( S . Freud , 1909), мы узнаем, что в действительности финал этих объек­тивных фрустраций был совершенно иным. В конце анализа Ганс связал воедино две мечты: фантазию о том, чтобы иметь много детей, за которыми бы он ухаживал и купал в ванной, и фантазию о слесаре, который клещами откусывает у Ганса яго­дицы и пенис, с тем чтобы дать ему большие и лучшие. Анали­тику (который был отцом Ганса) нетрудно опознать в этих фан­тазиях выполнение двух желаний, которые никогда не были реализованы в действительности. У Ганса теперь есть — по край­ней мере в воображении — такой же половой член, как у отца, и дети, с которыми он может делать то же, что его мать делает с его маленькой сестрой.

Еще даже до того, как он породил эти фантазии, Маленький Ганс расстался со своей агорафобией, и теперь, с этим новым психическим достижением, он наконец обрел душевное равно­весие. Фантазии помогли ему примириться с реальностью, точ­но так же, как невроз помог ему прийти к согласию со своими инстинктивными импульсами. Отметим, что сознательное по­нимание неизбежного не играло здесь никакой роли. Ганс от­рицал реальность посредством своей фантазии; он трансфор­мировал ее в соответствии со своими собственными целями и выполнением своих собственных желаний; тогда, и только тог­да он смог принять ее.

Изучение защитных процессов в ходе анализа Маленького Ганса показывает, что судьба его невроза была определена на­чиная с того момента, когда он сместил свою агрессивность и тревогу с отца на лошадей. Однако это впечатление обманчи­во. Такая замена человеческого объекта животным сама по себе

156 Раздел III. Механизмы защиты

не является невротическим процессом; она часто случается в нормальном развитии детей, и ее последствия у разных детей

существенно различаются.

Например, семилетний мальчик, которого я анализирова­ла, развлекался следующей фантазией. У него был ручной лев, который всех пугал и никого, кроме него, не любил. Он приходил по его зову и следовал за ним как собачонка, куда бы он ни шел. Мальчик присматривал за львом, кормил его и ухаживал за ним, а вечером устраивал ему постель у себя в комнате. Как это обычно бывает с мечтами, повторяющимися изо дня в день, главная фантазия стала основой многочислен­ных приятных эпизодов. Например, была особая мечта, в ко­торой он приходил на маскарад и говорил всем, что лев, кото­рого он привел с собой, — это всего лишь его переодетый друг. Это было неправдой, поскольку «переодетый друг» был в дей­ствительности его львом. Мальчик наслаждался, представляя, как бы все перепугались, если бы узнали его секрет. В то же время он чувствовал, что реальных оснований для страха окру­жающих пет, поскольку, пока он держал льва под своим кон­тролем, тот был безвредным.

Из анализа маленького мальчика легко можно было уви­деть, что лев замещал отца, которого он, подобно Маленько­му Гансу, ненавидел и боялся как реального соперника по от­ношению к своей матери. У обоих детей агрессивность транс­формировалась в тревогу и аффект был перенесен с отца на животное. Но последующие способы обращения с этими аф­фектами были у них различны. Ганс использовал свой страх перед лошадьми как основу невроза, т. е. он заставил себя от­казаться от своих инстинктивных желаний, интернализовал весь конфликт и в соответствии с механизмом фобии избегал провоцирующих ситуаций. Мой пациент устроил дело более удобным для себя образом. Подобно Гансу в фантазии о сле­саре, он просто отрицал болезненный факт и в своей фанта­зии о льве обращал его в его приятную противоположность. Он называл животное, на которое смещен страх, своим дру­гом, и сила льва, вместо того чтобы быть источником страха, теперь находилась в распоряжении мальчика. Единственным указанием на то, что в прошлом лев был объектом тревоги,

Отрицание в фантазии 1 57

являлась тревога других людей, как это описано в воображае­мых эпизодах'.

А вот другая фантазия на тему животных, принадлежащая десятилетнему пациенту. В определенный период жизни этого мальчика животные играли исключительно важную роль; он проводил часы в мечтах, в которых фигурировали животные, и даже записывал некоторые из воображаемых эпизодов. В сво­ей фантазии он имел огромный цирк и тоже был укротителем льва. Самых свирепых животных, которые на воле были смер­тельными врагами, он обучал жить вместе. Мой маленький па­циент укрощал их, т. е. он сначала обучал их не нападать друг на друга, а затем не нападать на людей. Укрощая животных, он никогда не пользовался хлыстом, а выходил к ним безоружным.

Все эпизоды, в которых фигурируют животные, концентри­руются в следующей истории. Однажды во время представле­ния, в котором они все участвовали, сидевший среди публики разбойник внезапно направил на мальчика пистолет. Все зве­ри немедленно ринулись на его защиту и вырвали разбойника из толпы, не нанеся вреда никому другому. Дальнейший ход фантазии относился к тому, как звери — из преданности сво­ему хозяину — наказали разбойника. Они держали его в плену, погребали его и с триумфом воздвигали над ним огромную баш­ню из своих собственных тел. Затем они уводили его в свое логово, где он должен был провести три года. Перед тем как в конце концов отпустить его, много слонов, выстроившись в ряд, били его своими хоботами, а стоявший последним грозил ему поднятым пальцем (!) и предупреждал его, чтобы он никогда больше так не делал. Разбойник обещал это. «Он никогда боль­ше так не сделает, пока мои звери со мной». После описания всего того, что звери сделали разбойнику, следовало любопыт­ное завершение этой фантазии, содержащее уверение в том, что, пока он был их пленником, они кормили его очень хоро­шо, так что он даже не ослаб.

Берта Борнштейн описывает фантазии семилетнего мальчика, в которых сходным образом добрые животные превращались в злых. Каждый вечер ре­бенок расставлял игрушечных зверей вокруг своей постели как охраняющих божеств, но воображал, что ночью они действуют заодно с чудовищами, ко­торые хотят напасть на него (В. Bernstein , 1936).

158 Раздел III. Механизмы защиты

У моего семилетнего пациента фантазия о льве была явным указанием на отработку амбивалентной установки по отноше­нию к отцу. Фантазия о цирке идет в этом отношении значи­тельно дальше. При помощи того же самого процесса обраще­ния внушающий страх реальный отец превращен в защищаю­щих зверей из фантазии, но опасный отцовский объект вновь возникает в образе разбойника. В истории со львом было неяс­но, от кого в действительности замещающий отца лев защища­ет ребенка; обладание львом в основном возвышало мальчика в глазах других людей. Но в фантазии о цирке ясно, что сила отца, воплощенная в диких зверях, служила защитой от самого отца. Подчеркивание того, что раньше звери были дикими, озна­чает, что в прошлом они были объектами тревоги. Их сила и ловкость, их хоботы и поднятый палец очевидно связаны с отцом. Ребенок уделяет этим признакам большое внимание: в своей фантазии он изымает их у отца, которому он завидует, и, при­своив их себе, становится лучше его. Таким образом, их роли обращаются. Отец предупрежден, «чтобы он больше так не де­лал», и вынужден просить прощения. Замечательно то, что обе­щание безопасности для мальчика, которое звери в конце кон­цов вырвали у отца, зависит от того, что мальчик по-прежнему будет ими владеть. В «постскриптуме» относительно питания разбойника возобладал другой аспект амбивалентного отноше­ния к отцу. Совершенно очевидно, что мечтатель чувствует не­обходимость успокоить себя относительно того, что, несмотря на все агрессивные действия, за жизнь его отца можно не бес­покоиться.

Темы, появляющиеся в мечтах этих двух мальчиков, вовсе не являются их исключительной особенностью: они обычны для сказок и других детских историй*. В связи с этим мне вспо­минается история об охотнике и зверях, встречающаяся в фоль­клоре и сказках. Охотник был несправедливо обижен злым ко­ролем н изгнан из своего дома в лесу. Когда ему наступило вре­мя покинуть дом, он с грустью и тоской в сердце шел последний

' Здесь вспоминается тема звереи-помощпчков, встречающаяся в мифах и об­суждающаяся гремя от Бремени п психоаналитической литературе, однако под другими угламч зрения, нсже-чя предлагаемый нами. См .: Rank О . The myth of the birth of the hcro.N. Y., 19 !4, P. 88.

Отрицание в фантазии 159

раз по лесу. Он встречал поочередно льва, тигра, пантеру, мед­ведя и т. д. Каждый раз он целился в зверя из ружья, и каждый раз, к его удивлению, зверь начинал говорить и просил сохра­нить ему жизнь:

Охотник, пощади, не убивай, Я двух детенышей тебе. отдам!¹

Охотник соглашался на выкуп и продолжал свой путь вме­сте с отданными ему детенышами. В конце концов он собрал огромное количество молодых хищников и, поняв, что у него теперь есть грозное войско, которое будет сражаться за него, направился с ними в столицу и пошел к королевскому замку. Перепуганный король исправил совершенную по отношению к охотнику несправедливость и, кроме того, движимый стра­хом, отдал ему половину королевства и выдал за него замуж свою дочь.

Очевидно, что сказочный охотник воплощает сына, находя­щегося в конфликте со своим отцом. Борьба между ними раз­решается своеобразным, окольным путем. Охотник удержива­ется от того, чтобы отомстить взрослому хищному животному, которое представляет собой первое замещение отца. В качестве вознаграждения он получает детенышей, в которых воплоще­на сила этих животных. При помощи этой вновь обретенной силы он побеждает своего отца и принуждает его дать ему жену. Реальная ситуация обращена еще раз: сильный сын сталкива­ется со своим отцом, который, испугавшись этой демонстрации силы, подчиняется ему и выполняет все его желания. Приемы, используемые в сказке, совершенно те же самые, что и в фанта­зии моего пациента о цирке.

Помимо историй о животных мы находим в детских сказках другое соответствие фантазиям моего маленького пациента о льве. Во многих книжках для детей, — пожалуй, наиболее яр­кими примерами являются истории из «Маленького лорда Фаунтлероя»² и «Маленького полковника»³ — есть маленький

' «LieberJager, lass mich leben -

² Alice Hodgson Burnelt.

³ Annie Fellows Johnston.

• Ich will dirzweiJunge geben!»

1 60 Раздел 1!1. Механизмы защиты

мальчик или девочка, которым в противоположность всем ожи­даниям удается «приручить» несдержанного взрослого чело­века, который могуществен или богат и которого все боятся. Только ребенок может тронуть его сердце и завоевать его лю­бовь, хотя всех остальных он ненавидит. Наконец старик, ко­торого никто не может контролировать и который не может кон­тролировать сам себя, подчиняется влиянию и контролю ма­ленького ребенка и даже начинает делать добро другим людям.

Эти сказки, как и фантазии о животных, доставляют удо­вольствие за счет полного обращения реальной ситуации. Ре­бенок выступает как человек, который не только владеет силь­ной отцовской фигурой (лев) и контролирует ее, так что он превосходит всех вокруг; ои также и воспитатель, который по­степенно преображает зло в добро. Мои читатели вспомнят, что лев в первой фантазии был обучен не нападать на людей и что звери владельца цирка должны были прежде всего научиться контролировать свои агрессивные импульсы, направленные друг на друга и на людей. В этих детских историях страх, свя­занный с отцом, смещается точно так же, как и в фантазиях с животными. Он выдает себя в страхе других людей, которых ребенок успокаивает, но этот замещающий страх является до­полнительным источником удовольствия.

В двух фантазиях Маленького Ганса и в фантазиях о живот­ных других моих пациентов способ, при помощи которого мож­но избежать объективного неудовольствия и объективной тре­воги, очень прост. Я ребенка отказывается осознавать некото­рую неприятную реальность. Прежде всего он поворачивается к ней спиной, отрицает ее и в воображении обращает нежела­тельные факты. Так «злой» отец становится в фантазии защи­щающим животным, в то время как беспомощный ребенок ста­новится обладателем могущественных замещений отца. Если трапсфорлгация успешна и благодаря фантазии ребенок ста­новится нечувствительным к данной реальности, Я спасено от тревоги, и у него нет необходимости прибегать к защитным мерам против инстинктивных импульсов и к формированию невроза.

Этот механизм относится к нормальной фазе в развитии детского Я, но когда он возникает в последующей жизни, то

Отрицание dфантазии 161

указывает на развитую стадию психического заболевания. В некоторых острых спутанных психотнческих состояниях Я пациента ведет себя по отношению к реальности именно та­ким образом. Под влиянием шока, такого, как внезапная утра­та объекта любви, оно отрицает факты и заменяет невыноси­мую реальность некоторой приятной иллюзией.

Когда мы сопоставляем детские фантазии с психотичсски-ми иллюзиями, то начинаем видеть, почему человеческое Я не может более экстенсивно использовать этот механизм — одно­временно столь простой и столь эффективный — отрицания существования объективных источников тревоги и неудоволь­ствия. Способность Я отрицать реальность совершенно несов­местима с другой его функцией, высоко им ценимой, — его спо­собностью опознавать объекты и критически проверять их реальность. В раннем детстве эта несовместимость еще не ока­зывает возмущающего влияния. У Маленького Ганса, владель­ца льва и хозяина цирка функция проверки реальности была совершенно не нарушена. Конечно же, они не верили действи­тельно в существование своих зверей или в свое превосходство над отцами. Интеллектуально они были полностью способны отличить фантазию от факта. Но в сфере аффекта они аннули­ровали объективно болезненные факты и осуществили гипер-катексис фантазии, в котором эти факты были изменены, так что удовольствие, получаемое от воображения, возобладало над объективным неудовольствием.

Трудно сказать, в какой момент Я утрачивает способность преодолевать значительные количества объективного неудо­вольствия при помощи фантазии. Мы знаем, что даже во взрос­лой жизни мечты все еще могут играть свою роль, иногда рас­ширяя границы слишком узкой реальности, а иногда полностью обращая реальную ситуацию. Но во взрослой жизни мечта — всегда игра, род побочного продукта лишь с небольшим либи-дозным катексисом. Она позволяет, самое большее, овладеть некоторой частью дискомфорта или достичь иллюзорного облег­чения от какого-либо незначительного неудовольствия. По-ви­димому, исходная значимость мечты как способа защиты против объективной тревоги утрачивается с окончанием раннего перио­да детства. Во всяком случае, мы полагаем, что способность

6 А. Фрейд

162 Раздел III. Механизмы защиты

к проверке реальности объективно подкрепляется, так что она может закрепиться даже в сфере аффекта; мы знаем также, что в дальнейшей жизни потребность Я в синтезе делает возмож­ным сосуществование противоположностей; возможно также, что привязанность зрелого Я к реальности вообще сильнее, чем у детского Я, так что по самой природе вещей фантазия пере­стает столь высоко цениться, как в ранние годы. В любом слу­чае ясно, что во взрослой жизни удовлетворение инстинк­тивного импульса через фантазию уже не безвредно. По мере роста катекснса (фантазия и реальность становятся несовмес­тимыми: должно быть либо одно, либо другое. Мы знаем так­же, что проникновение импульса Оно в Я и его удовлетворе­ние там посредством галлюцинации представляют собой для взрослого психотическое расстройство. Я, которое пытается уберечься от тревоги, избавиться от инстинктов и избежать невроза, отрицая реальность, перегружает этот механизм. Если это происходит во время латентного периода, то разовьется какая-либо аномальная черта характера, как в случае с дву­мя мальчиками, истории которых я приводила. Если это про­исходит во взрослой жизни, отношения Я к. реальности будут глубоко поколеблены'.

Мы еще не знаем точно, что происходит во взрослом Я, ког­да оно выбирает иллюзорное удовлетворение и отказывается от функции проверки реальности. Оно освобождает себя от внеш­него мира и полностью перестает регистрировать внешние сти­мулы. В инстинктивной жизни такая нечувствительность ко внутренним стимулам может быть достигнута единственным путем — посредством вытеснения.

' Напомню читателю, что отношение механизма отрицания к психическому

забо-лсвашпо и к формированию характера обсуждалось разными авторами. Хелен Дейч (Н. Deiilsch , 1933) показывает значение этого процесса в генези­се хронической гипомапип. Бертрам Лесин (В. D . Levoin , 1932) описывает, как этот же самып механизм используется вновь сформированным наслаждаю­щимся Я ( pleasure ego ) пациента с гипомапией. Анни Ангель ( A . Angel , 1934) отмечает связь между отрицанием и оптимизмом.

Отрицание в слове и действии 1 63

Отрицание в слове и действии¹

В течение нескольких лет детское Я может избавляться от не­желательных фактов, отрицая их и сохраняя при этом ненару­шенной способность к проверке реальности. Ребенок полно­стью использует эту возможность, не замыкаясь при этом в сфере идей и фантазии, поскольку он не только мыслит, но и дей­ствует. Он использует самые разные внешние объекты, драма­тизируя свое обращение реальной ситуации. Отрицание реаль­ности, без сомнения, также является одним из многих мотивов, лежащих в основе детской игры в целом и исполнения роли в частности.

Я вспоминаю маленькую книжечку стихов английского пи­сателя, в которой великолепно описано сосуществование фан­тазии и факта в жизни маленького ребенка. Это книга «Когда мы были маленькими» А. Л. Милна. В детской ее трехлетнего героя есть четыре стула. Когда он сидит на первом из них, он — путешественник, плывущий ночью по Амазонке. На втором он — лев, пугающий рычанием свою няню. На третьем он — капитан, ведущий свой корабль через море. Но на четвертом, на высоком детском стульчике, он пытается притвориться са­мим собой, т. е. маленьким мальчиком. Нетрудно увидеть замы­сел автора: элементы, из которых создается приятный мир фан­тазии, готовыми идут ребенку в руки, но его задача и его до­стижение заключаются в том, чтобы признать и усвоить факты реальности.

Интересна готовность взрослых использовать тот же самый механизм в своем взаимодействии с детьми. Большая часть удо­вольствия, которое они доставляют ребенку, основана на таком же отрицании реальности. Сплошь и рядом даже маленькому ребенку говорят о том, «какой он большой мальчик», и вопре­ки очевидным фактам утверждают, что он так же силен, «как папа», так же умен, «как мама», храбр, «как солдат», или кре­пок, как его «старший брат». Более естественным является ис­пользование взрослыми такого обращения фактов, когда они

' Часть работы <<Яи механизмы заюлты» (1936). Текст дан по изданию: Фрейд А. Психология «Я» и защитные механизмы. М., 1993, С. 67-74.

164 Раздел III. Механизмы защиты

хотят успокоить ребенка. Взрослые уверяют его, когда он ушиб­ся, что «теперь уже лучше», или что еда, которую он ненавидит, «совсем не плохая», или, когда он огорчен чьим-то уходом, мы говорим ему, что он или она «скоро придет». Некоторые дети усваивают эти утешающие формулы и используют стереотип­ные фразы для описания того, что болезненно для них. Напри­мер, маленькая девочка двух лет имеет привычку, когда бы ее мать ни вышла из комнаты, сообщать об этом факте механиче­ским бормотанием: «Мама скоро придет». Другой ребенок при­вык возвещать жалобным голосом всякий раз, когда он должен был принять невкусное лекарство, «любит его, любит его» — часть фразы, при помощи которой няня пыталась заставить его поверить, что капли вкусные.

Многие подарки, приносимые ребенку взрослыми гостями, способствуют той же иллюзии. Маленькая сумочка или кро­шечный зонтик должны помочь маленькой девочке изобразить «взрослую леди»; тросточка, различное игрушечное оружие позволяют маленькому мальчику подражать мужчине. Даже куклы, помимо того, что они используются во всяких других играх, создают иллюзию материнства, а железные дороги, ма­шинки и кубики не только служат для выполнения различных желаний и обеспечивают возможность сублимации, но и созда­ют в умах детей приятную фантазию о том, что они могут кон­тролировать мир. Здесь мы переходим от собственно процессов защиты и избегания к процессам обусловливания детской иг­ры — предмету, который исчерпывающе обсуждался с различ­ных точек зрения академической психологией.

Все это дает повое основание для разрешения многолетнего конфликта между различными методами воспитания детей (Фребель против Монтессори). Реальная проблема заключает­ся в том, в какой мере задачей воспитания должно быть поощ­рение детей даже младшего возраста к тому, чтобы они напра­вили все свои усилия на ассимиляцию реальности, и в какой мере допустимо поощрять их отгораживаться от реальности и создавать мир фантазии.

Позволяя детям уходить в фантазии, при помощи которых они преобразуют болезненную реальность в ее противополож­ность, взрослые делают это при определенных строгих условиях.

Отрицание в слове и действии 165

Предполагается, что дети будут удерживать действие своей фантазии в строго определенных границах. Ребенок, который только что был конем или слоном, расхаживал на четвереньках и ржал или трубил, должен быть готов по первому зову занять свое место за столом и быть спокойным и послушным. Укро­титель львов должен быть готов подчиниться своей няне, а пу­тешественник или пират должен послушно идти в постель, ког­да самые интересные вещи в мире взрослых только начинаются. Снисходительное отношение взрослого к механизму отрица­ния у ребенка исчезает в тот момент, когда ребенок перестает осуществлять переход от фантазии к реальности с готовностью, без всякой задержки или заминки, или когда он пытается под­чинить свое реальное поведение фантазиям, — точнее говоря, в тот момент, когда фантазия ребенка перестает быть игрой и становится автоматизмом или навязчивостью.

Одна маленькая девочка, которую я имела возможность на­блюдать, не могла примириться с фактом различия между по­лами. У нее были старший и младший братья, и сравнение себя с ними было для нее постоянным источником острого неудо­вольствия, побуждавшего девочку как-то защититься от него или «проработать» его. В то же самое время эксгибиционизм играл существенную роль в развитии ее инстинктивной жизни, и ее зависть к пенису и желание иметь его приобрели форму желания иметь что-то, что она могла бы показывать, как и ее братья. Из того, что происходит в таких случаях с другими деть­ми, мы знаем, что существуют различные способы, при помо­щи которых она могла бы удовлетворить это желание. Напри­мер, желание показывать что-нибудь могло быть перенесено с гениталий на ее остальное прелестное тело. Или она могла раз­вить у себя интерес к красивой одежде и стать «хвастливой». Или она могла заняться физическими упражнениями и гимна­стикой для замещения акробатики гениталий ее братьев. Она же выбрала кратчайший путь. Она отвергла тот факт, что у нее нет пениса, и тем самым избавила себя от необходимости нахо­дить замещение; с этого времени она стала страдать навязчи­вым стремлением демонстрировать несуществующий орган. В физической сфере эта навязчивость выражалась в том, что она поднимала юбку и демонстрировала себя. Смыслом этого

I 66 Раздел III. Механизмы защиты

было: «Посмотрите, какая у меня есть отличная штука!» В по­вседневной жизни она при каждой возможности звала других, чтобы они пришли и посмотрели на что-то, чего там вообще не было': «Иди посмотри, сколько яиц снесли куры!», «Послу­шайте, вон машина с дядей!» На самом деле не было ни яиц, ни машины, которую все нетерпеливо ждали. Вначале ее род­ные встречали эти шутки смехом и аплодисментами, но вне­запное и повторяющееся разочарование в конце концов стало приводить ее братьев и сестер к потокам слез. Можно сказать, что ее поведение в это время находилось на грани между иг­рой и навязчивостью.

Еще более явно этот же самый процесс виден у семилетнего укротителя львов из предыдущей главы. Как показал анализ, его фантазии представляют собой не компенсацию остатков неудовольствия и тревоги, а попытку целиком овладеть острым страхом кастрации. У него сформировалась привычка отрица­ния вплоть до того, что он больше не мог удерживаться на уров­не своего желания трансформировать объекты тревоги в дру­жественные существа, которые бы защищали его или повино­вались ему. Он удзоил свои усилия; тенденция преуменьшать все, что пугает его, возросла. Все, что возбуждало тревогу, ста­новилось для него объектом осмеяния, а поскольку все вокруг него было источником тревоги, весь мир приобрел черты абсур­дности. Его реакцией на постоянное давление страха кастра­ции было не менее постоянное высмеивание. Вначале это про­изводило шутливое впечатление, но навязчивый характер это­го проявлялся в том, что мальчик был свободен от тревоги лишь тогда, когда шутил, а когда он пытался подойти к внеш­нему миру более серьезно, то расплачивался за это приступа­ми тревоги.

Как правило, мы не видим ничего ненормального в малень­ком мальчике, который хочет быть взрослым мужчиной и иг­рает «в папу», позаимствовав для этого отцовскую шляпу и тросточку. Во всяком случае, это очень знакомая фигура. Мне рассказали, что это было излюбленной игрой одного из моих

' Ср. с введенным С. Радо (3. Rdflo , 1933) понятием «желания пениса» у ма­ленько" дгпо¹ ,!'!», которое он описчгает как галлюцинаторное воспроизвод­ство ундеж.ого ею мужского чл"пл.

Отрицание в слове и действии 1 67

маленьких пациентов, который, когда я познакомилась с ним, впадал в исключительно плохое настроение, когда он видел необычно высокого или сильного мужчину. У него была при­вычка надевать отцовскую шляпу и разгуливать в ней. Пока ни­кто не мешал ему, он был спокоен и счастлив. Точно так же во время летних каникул он, изображая взрослого, расхаживал с набитым рюкзаком на спине. Разница между ним и маленьким мальчиком, который играет во взрослого, заключается в том, что мой маленький пациент играл всерьез, и, когда его застав­ляли снять шляпу — во время еды или при укладывании в по­стель, — он реагировал на это тревогой и плохим настроением.

Получив шапку, похожую на «настоящую», маленький маль­чик воспроизвел поведение, обычно связанное со шляпой его отца. Он повсюду таскал ее с собой, конвульсивно теребя ее в руках, если ее не разрешалось надеть. Естественно, он постоян­но обнаруживал, что хорошо бы использовать руки для других целей. Однажды, когда он тревожно озирался вокруг, не зная, куда деть шапку, он обратил внимание на передний карман сво­их брюк. Он немедленно засунул туда шапку, освободил руки и к своему огромному облегчению понял, что теперь ему не нужно больше расставаться со своим сокровищем. Шапка очу­тилась в том месте, которому она всегда принадлежала по сво­ему символическому значению: она оказалась в непосредствен­ной близости от его гениталий.

В приведенном описании я несколько раз, за неимением лучшего слова, описывала поведение этих детей как навязчи­вое. Для поверхностного наблюдателя оно действительно очень похоже на симптомы невроза навязчивости. Если, однако, мы пристальнее рассмотрим действия детей, то увидим, что они не являются навязчивыми в точном смысле этого слова. Их струк­тура отлична от того, что характерно для невротических симп­томов в целом. Верно, что, как и в случае формирования невро­тических симптомов, приводящий к навязчивым действиям процесс начинается с некоторой объективной фрустрации или разочарования, но возникающий при этом конфликт не ннтер-нализуется: он сохраняет свою связь с внешним миром. За­щитная мера, к которой прибегает Я, направлена не против инстинктивной жизни, а непосредственно на внешний мир,

168 Раздел III. Механизмы защиты

причинивший фрустрацию. Так же как при невротическом конфликте, восприятие запретных инстинктивных стимулов отвергается при помощи вытеснения, детское Я прибегает к от­рицанию, чтобы не осознавать определенные болезненные впе­чатления, поступающие извне. При неврозе навязчивости вы­теснение обеспечивается с помощью формирования реакции, содержащей обращение вытесненного инстинктивного импуль­са (симпатия вместо жестокости, застенчивость вместо эксги­биционизма). Аналогично и в детских ситуациях, описанных мною, отрицание реальности дополняется и подтверждается, когда в своих фантазиях, словах или действиях ребенок обра­щает реальные факты. Поддержание навязчивого формирова­ния реакций требует постоянного расхода энергии, который мы называем антикатексисом. Подобная затрата необходима и для того, чтобы Я ребенка могло поддерживать и драматизировать его приятные фантазии. Мужественность братьев маленькой девочки, чей случаи я описывала, постоянно выставлялась пе­ред ней напоказ; с не меньшей регулярностью она отвечала утверждением: «Мне тоже есть что показать».

Зависть маленького мальчика в случае с шапкой постоянно возбуждалась мужчинами, которых он видел вокруг себя, и он упорно представал перед ними со шляпой, шапкой или рюкза­ком, которые считал надежным доказательством собственной мужественности. Любое внешнее вмешательство в такого рода поведение дает такой же результат, как и помеха протеканию действительно навязчивой деятельности. Нарушается тщатель­но сохранявшееся равновесие между отвергавшейся тенденци­ей и защитном силой; внешний стимул, который отрицался, или инстинктивный стимул, который был вытеснен, стремит­ся проложить себе путь в сознание и вызывает в Я чувства тре­воги и неудовольствия.

Способ защиты посредством отрицания в слове и действии подвержен таким же ограничениям во времени, как и те, что я обсуждала в предыдущей главе в связи с отрицанием в фан­тазии'. Он может быть использован, лишь пока он способен

' «Деперсонализация» в детской игре, которую я не буду здесь детально ана­лизировать, находится между «отрицанием в слове и действии» и «отрицани­ем в фантазии».

Отрицание в слове и действии 1 69

сосуществовать со способностью к проверке реальности, не на­рушая ее. Организация зрелого Я становится объединенной на основе синтеза; способ отрицания отбрасывается и использу­ется вновь лишь в том случае, когда отношение к реальности серьезно нарушено и функция проверки реальности притормо­жена. Например, в психотических иллюзиях кусок дерева мо­жет представлять объекты любви, к которым пациент стремится или которые он утратил, так же как дети используют подобные вещи для того, чтобы защитить себя'. Единственным возмож­ным исключением в неврозе является «талисман» навязчивых невротиков, но я не собираюсь углубляться в дискуссию отно­сительно того, представляет ли собой этот предмет, столь дра­гоценный для пациентов, защиту от внутренних запретных им­пульсов или внешних враждебных сил, или же в нем сочетают­ся оба типа защиты.

Способ отрицания в слове и действии подвержен и второму ограничению, не относящемуся к отрицанию в фантазии. В сво­их фантазиях ребенок всемогущ. До тех пор пока он никому их не сообщает, никто не может в них вмешаться. Однако драма­тизация фантазий в слове и действии требует подмостков во внешнем мире. Таким образом, использование ребенком этого механизма внешне ограничено тем, в какой мере окружающие соглашаются с его драматизацией, так же как внутренне оно ограничено мерой совместимости с функцией проверки реаль­ности. Например, в случае мальчика с шапкой успешность его защитных усилий целиком зависит от разрешения надевать ее дома, в школе и в детском саду. Однако люди вообще судят о нормальности или ненормальности таких защитных механиз­мов не по их внутренней структуре, а по степени их заметпос-ти. Пока навязчивость маленького мальчика имела форму хож­дения в шапке, у него был «симптом». Его считали странным ребенком, и всегда оставалась опасность, что у него отберут вещь, которая защищала его от тревоги. В следующий период жизни его стремление к защите становится менее заметным. Он

' Ср. с понятием скотомизации у Р. Лафорга ( R . Laforgue , 1928).

Скотомпзация в психоанализе метафорически означает образование психи­ческих «слепых пятен», т. е. областей, в границах которых мы не можем оце­нить ничего, что вступает в противоречие с нашим Я. — Примеч. ред.

170 Раздел III. Механизмы защиты

откладывает рюкзак и головной убор и ограничивается тем, что носит в кармане карандаш. С этого времени он считается нор­мальным. Он адаптировал свой механизм к своему окружению, или по крайней мере он скрыл его и не позволяет ему вступать в конфликт с требованиями других людей. Но это не значит, что произошли какие-либо изменения во внутренней тревож­ной ситуации, В успешности отрицания у себя страха кастра­ции он не менее навязчивым образом зависит от наличия при нем карандаша, и если он потеряет его или не будет иметь при себе, то будет страдать от приступов тревоги и неудовольствия в точности так же, как и раньше.

Судьба тревоги иногда определяется терпимостью других людей по отношению к таким защитным мерам. Тревога может на этом остановиться и остаться ограниченной исходным «сим­птомом», или, если попытка защиты оказалась неудачной, она может развиваться дальше, приводя к внутреннему конфлик­ту, к тому, что защитная борьба оборачивается против инстин­ктивной жизни, а тем самым к развитию настоящего невроза. Но было бы опасно пытаться предотвратить детский невроз, соглашаясь с отрицанием реальности ребенком. При чрезмер­ном использовании оно представляет собой механизм, который провоцирует в Я искажения, эксцентричность и идиосинкра­зии, от которых трудно избавиться после окончания периода примитивного отрицания.

Идентификация с агрессором 171

Идентификация с агрессором¹

Вскрыть защитные механизмы, к которым обычно прибегает Я, бывает относительно легко, когда каждый из них используется раздельно и лишь в случае конфликта с какой-либо конкретной опасностью. Когда мы обнаруживаем отрицание, мы знаем, что это реакция на внешнюю опасность; когда имеет место вытес­нение, Я борется с инстинктивным стимулом. Сильное внеш­нее сходство между торможением и ограничением Я с меньшей уверенностью позволяет говорить, являются ли эти процессы частью внешнего или внутреннего конфликта. Дело обстоит намного сложнее, когда защитные механизмы сочетаются или когда один и тот же механизм используется то против внутрен­ней, то против внешней силы. Прекрасной иллюстрацией обе­их этих трудностей является процесс идентификации. Посколь­ку это один из факторов развития сверх-Я, он участвует в ов­ладении инстинктом. Но, как я надеюсь показать ниже, бывают случаи, когда идентификация сочетается с другими механиз­мами, образуя одно из наиболее мощных орудий Я в его дей­ствиях с внешними объектами, возбуждающими тревогу.

Август Айхорн рассказывает, что, когда он консультировал школьный комитет, ему пришлось иметь дело с учеником на­чальной школы, которого привели к нему из-за привычки гри­масничать. Учитель жаловался на то, что поведение мальчика, когда его ругали или порицали, было ненормальным. Он начи­нал при этом корчить такие гримасы, что весь класс взрывался от смеха. Учитель считал, что либо мальчик насмехается над ним, либо лицо у него дергается из-за какого-нибудь тика. Его слова тут же подтвердились, потому что мальчик начал гримас­ничать прямо на консультации, но когда учитель, мальчик и психолог оказались вместе, ситуация разъяснилась. Наблюдая. внимательно за обоими, Айхорн увидел, что гримасы мальчи­ка были просто карикатурным отражением гневного выраже­ния лица учителя и бессознательно копировали его лицо во время речи. Своими гримасами он ассимилировался, или иден­тифицировался, с угрожающим внешним объектом.

Часть работы «Я и механизмы защиты» (1936). Текст дан по изданию: ФрейдА. Психология «Я* и защитные механизмы. М., 1993. С. 86-95.

1 72 Раздел III. Механизмы защиты

Мои читатели вспомнят случай с маленькой девочкой, ко­торая пыталась при помощи магических жестов справиться с унижением, связанным с завистью к пенису. Этот ребенок со­знательно и целенаправленно использовал механизм, к которо­му мальчик прибегал неосознанно. Дома она боялась проходить через темный зал из страха перед привидениями. Однако вне­запно она обнаружила способ, позволявший ей делать это: она пробегала через зал, выделывая различные странные жесты. Девочка с триумфом сообщила своему младшему брату секрет того, как она справилась со своей тревогой. «Можно не боять­ся, когда идешь через зал, — сказала она, — нужно лишь пред­ставить себе, что ты то самое привидение, которое должно тебе встретиться». Так обнаружилось, что ее магические жесты пред­ставляют собой движения, которые, по ее мнению, должно де­лать привидение.

Мы можем рассматривать такой вид поведения у двух опи­санных мною детей как идиосинкразию, но в действительности для примитивного Я это один из наиболее естественных и рас­пространенных типов поведения, давно известный тем, кто ис­следует примитивные способы вызывать и изгонять духов и примитивные религиозные церемонии. Кроме того, существует много детских игр, в которых посредством превращения субъек­та в угрожающий объект тревога превращается в приятное чув­ство безопасности. Это — новый подход к изучению игр с пере­воплощением, в которые так любят играть дети.

Однако физическая имитация антагониста представляет со­бой ассимиляцию лишь одного элемента сложного пережива­ния тревоги. Нам известно из наблюдения, что имеются и дру­гие элементы, которыми необходимо овладеть.

Шестилетний пациент, на которого я уже ссылалась, дол­жен был несколько раз посетить зубного врача. Вначале все шло замечательно. Лечение не причиняло ему боли, он торже­ствовал и потешался над самой мыслью о том, что кто-то мо­жет этого бояться. Но в один прекрасный день мой маленький пациент явился ко мне в на редкость плохом настроении. Врач сделал ему больно. Он был раздражен, недружелюбен и выме­щал свои чувства на вещах в моей комнате. Его первой жерт­вой стал кусок индийского каучука. Он хотел, чтобы я дала ему

Идентификация с агрессором 1 73

его, а когда я отказалась, он взял нож и попытался разрезать его пополам. Затем он пожелал большой клубок бечевки. Он хотел, чтобы я и его отдала ему, и живо обрисовал мне, какие замеча­тельные поводи он сделает из нее для своих животных. Когда я отказалась отдать ему весь клубок, он снова взял нож и отрезал большой кусок бечевки, но не использовал его. Вместо этого через несколько минут он начал резать бечевку на мелкие ку­сочки. Наконец он отбросил клубок и обратил свое внимание на карандаши — начал без устали затачивать их, ломая кончи­ки и затачивая снова. Было бы неправильно сказать, что он иг­рал «в зубного врача». Реального воплощения врача не было. Ребенок идентифицировался не с личностью агрессора, а с его агрессией.

В другой раз этот маленький мальчик пришел ко мне сразу после того, как с ним случилось небольшое происшествие. Он участвовал в игре во дворе школы и на всем ходу налетел на кулак учителя физкультуры, который тот как раз случайно выставил перед собой. Губа у него была разбита, лицо залито слезами, и он пытался спрятать и то и другое, закрывая лицо руками. Я попыталась утешить и успокоить его. Он ушел от меня очень расстроенным, но на следующий день появился снова, держась очень прямо, и был вооружен до зубов. На голо­ве у него была военная каска, на боку — игрушечный меч, а в руке — пистолет. Увидев, что я удивлена этой перемене, он ска­зал мне просто: «Я хотел, чтобы все это было у меня с собой, когда я буду играть с вами». Однако он не стал играть; вместо этого он сел и написал письмо своей матери: «Дорогая мамоч­ка, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пришли мне перочинный нож, который ты мне обещала, и не жди до Пасхи!» В этом случае мы тоже не можем сказать, что, для того чтобы овладеть тревожным переживанием предыдущего дня, он воплотил в себе учителя, с которым столкнулся. В данном случае он не имитировал и его агрессию. Оружие и форма, бу­дучи мужскими атрибутами, явно символизировали силу учи­теля и, подобно атрибутам отца в фантазиях о животных, по­могли ребенку идентифицироваться с мужественностью взрос­лого и тем защититься от нарциссического унижения или от реальных неудач.

1 74 Раздел III. Механизмы защиты

Приведенные примеры иллюстрируют знакомый нам про­цесс. Ребенок интроецирует некоторые характеристики объек­та тревоги и тем самым ассимилирует уже перенесенное им переживание тревоги. Здесь механизм идентификации или ин-троекцин сочетается с другим важным механизмом. Воплощая агрессора, принимая его атрибуты или имитируя его агрессию, ребенок преображается из того, кому угрожают, в того, кто угро­жает. В «По ту сторону принципа удовольствия» ( S . Freud , 1920) детально обсуждается значение такого перехода от пас­сивной к активной роли как средства ассимиляции неприятно­го или травматического опыта в детстве. «Если доктор смотрел у ребенка горло или произвел небольшую операцию, то это страшное происшествие, наверно, станет предметом ближай­шей игры, но нельзя не заметить, что получаемое при этом удо­вольствие проистекает из другого источника. В то время как ребенок переходит от пассивности переживания к активности игры, он переносит это неприятное, которое ему самому при­шлось пережить, на товарища по игре и мстит таким образом тому, кого этот последний замещает». То, что истинно отно­сительно игры, истинно также и относительно другого поведе­ния детей. В случае мальчика, корчившего гримасы, и девочки, практиковавшей магию, неясно, что в конце концов стало с уг­розой, с которой они идентифицировались, но в случае плохо­го настроения другого мальчика агрессия, принятая от зубного врача и учителя физкультуры, была направлена против всего мира в целом.

Этот процесс трансформации еще больше поражает нас сво­ей необычностью, когда тревога связана не с каким-то событи­ем в прошлом, а с чем-то ожидаемым в будущем. Я вспоминаю мальчика, имевшего привычку яростно трезвонить входным звонком детского дома, в котором он жил. Как только дверь открывалась, он начинал громко бранить горничную за то, что она так долго не открывала и не слышала звонка. В промежут­ке между звонком и приступом ярости он испытывал тревогу, как бы его не отругали за его невоспитанность — за то, что он звонит слишком громко. Он набрасывался на служанку, преж­де чем она успевала пожаловаться на его поведение. Горяч­ность, с которой он бранил ее, — профилактическая мера —

Идентификация с агрессором 1 75

указывала на интенсивность его тревоги. Принятая им агрес­сивность была направлена на конкретного человека, от которо­го он ожидал агрессии, а не на какое-либо замещение. Обраще­ние ролей нападающего и подвергающегося нападению было в данном случае доведено до своего логического завершения.

Женни Вельдер дала яркое описание этого процесса у пяти­летнего мальчика, которого она лечила*. Когда анализ подошел вплотную к материалу, касающемуся мастурбации и связанных с ней фантазий, мальчик, до того застенчивый н заторможен­ный, стал неимоверно агрессивным. Его обычно пассивное от­ношение исчезло, и от его женственных черт не осталось и сле­да. Во время анализа он заявлял, что он рычащий лев, и напа­дал на аналитика. Он носил с собой прут и играл в Крэмпуса² , т. е. стегал им направо и налево, когда шел по лестнице у себя дома, а также в моей комнате. Его бабушка и мать жаловались, что он пытается ударить их по лицу. Беспокойство матери до­стигло предела, когда он принялся размахивать кухонными но­жами. Анализ показал, что агрессивность ребенка не может счи­таться указанием на то, что было снято торможение каких-то его инстинктивных импульсов. До высвобождения его муж­ских стремлений было еще далеко. Он просто страдал от трево­ги. Введение в сознание и необходимое признание его более ранней и недавней сексуальной активности возбудили в нем ожидание наказания. Согласно его опыту, взрослые сердились, когда обнаруживали, что ребенок занимается такими вещами. Они кричали на него, отпускали ему пощечины или били его розгой; возможно, они могли бы даже что-то отрезать у него ножом. Когда мой маленький пациент принял на себя актив­ную роль, рыча, как лев, и размахивая прутом и кожом, он дра­матизировал и предвосхищал наказание, которого так боялся. Он интроецировал агрессию взрослых, в чьих глазах ощущал себя виноватым, и, сменив пассивную роль на активную, на­правил свои собственные агрессивные действия против этих самых людей. Каждый раз, когда мальчик оказывался на гра­ни сообщения мне того, что он считал опасным материалом, его

' Устное сообщение на Венском семинаре по лечению детей (см.: К. Hall , 1946). ² Черт, сопровождавший св. Николая и наказывавший непослушных деткч.

176 Раздел III. Механизмы защиты

агрессивность возрастала. Но как только его запретные мысли и чувства были высказаны, обсуждены и интерпретированы, ему стал не нужен прут Крэмпуса, который до этого он неиз­менно таскал с собой, и он оставил его у меня дома. Его навяз­чивое стремление бить других исчезло вместе с исчезновением тревожного ожидания того, что побьют его самого.

«Идентификация с агрессором» представляет собой нор­мальную стадию развития сверх-Я. Когда два мальчика, чьи случаи я описала, идентифицировались с угрозой наказания, исходящей от старших, они сделали важный шаг к формирова­нию сверх-Я: они интернализовали критику другими их пове­дения. Когда ребенок постоянно повторяет этот процесс интер-налнзацпи и интроецирует качества людей, ответственных за его воспитание, присваивая их характеристики и мнения, он постоянно поставляет материал, из которого может формиро­ваться сверх-Я. Но в это время ребенок еще не признает всем сердцем эту организацию. Интернализованная критика не сра­зу становится самокритикой. Как мы видели на приведенных мною примерах, она еще отделена от собственного предосуди­тельного поведения ребенка и оборачивается назад, во вне­шний мир. При помощи нового защитного процесса идентифи­кация с агрессором сменяется активным нападением на вне­шний мир.

Рассмотрим более сложный пример, который, возможно, прольет свет на это новое развитие защитного процесса. Один мальчик на пике своего Эдипова комплекса использовал этот конкретный механизм для овладения фиксацией на своей ма­тери. Его прекрасные отношения с ней были нарушены взры­вами негодования. Он укорял ее страстно и по самым разным поводам, но одно странное обвинение фигурировало постоян­но; он упорно жаловался на ее любопытство. Легко увидеть первый шаг в проработке его заторможенных аффектов. В его воображении мать знала о его либидозном чувстве к ней и с возмущением о-пзергала его авансы. Ее возмущение активно воспроизводилось в его собственных взрывах негодования по отношению к ней. Однако в противоположность пациенту Жен-ни Вельдср он упрекал ее не вообще, а конкретно в любопыт­стве. Анализ показал, что это любопытство было элементом

Идентификация с агрессором 1 77

инстинктивной жизни не его матери, а его собственной. Из всех составляющих инстинктов, входящих в его отношения с ней, скопофилическим* импульсом овладеть было труднее всего. Обращение ролей было полным. Он принял на себя возмуще­ние своей матери, а ей взамен приписал свое собственное лю­бопытство.

На некоторых фазах сопротивления молодая пациентка горько упрекала аналитика в скрытности. Она жаловалась на то, что аналитик слишком скрытна, приставала к ней с личны­ми вопросами и очень расстраивалась, если не получала отве­та. После этого упреки прекращались, но вскоре начинались вновь, .всегда одним и тем же стереотипным, по-видимому, ав­томатизированным образом. В этом случае мы также можем выделить в психическом процессе две фазы. Время от времени по причине торможения, мешавшего ей выговориться, пациен­тка сознательно сама вытесняла очень личный материал. Она знала, что нарушает основное правило анализа, и ожидала, что аналитик будет упрекать ее. Она интроецнровала вымышлен­ный упрек и, приняв активную роль, принялась упрекать ана­литика. Ее фазы агрессии в точности совпадали во времени с фазами скрытности. Она критиковала аналитика как раз за то, в чем сама чувствовала себя виноватой. Ее собственное скрыт­ное поведение воспринималось как предосудительное поведе­ние со стороны аналитика.

У другой молодой пациентки периодически случались вспышки неимоверной агрессивности. Объектами этих вспышек были я, ее родители и другие менее близкие ей люди. В особен­ности она жаловалась на две вещи. Во-первых, во время этих фаз у нее было такое чувство, что люди скрывают от нее что-то, известное всем, кроме нее, и ее мучило желание узнать, что же это такое. Во-вторых, она была глубоко разочарована недостат­ками всех своих друзей. Как и в предыдущем случае, когда пе­риоды, в которые пациентка скрывала материал, совпадали с периодами жалоб па скрытность аналитика, у этой пациентки агрессивные фазы наступали автоматически, как только ее вы­тесненные фантазии о мастурбации, не осознаваемые ею самой,

¹ Скопофилия — влечение к подглядыванию за половым актом или обнажен­ным представителем избранного пола. — Примеч. ред.

178 Раздел III. Механизмы защиты

готовы были всплыть в ее сознании. Осуждение ею собствен­ных объектов любви соответствовало порицанию, которого она ожидала от них из-за своей детской мастурбации. Она полно­стью идентифицировалась с этим осуждением и обернула его против внешнего мира. Тайна, которую все от нее скрывали, была тайной ее собственной мастурбации, которую она храни­ла не только от других, но и от себя. Здесь также агрессивность пациентки соответствует агрессивности других людей, а ее тай­на является отражением ее собственного вытеснения.

Эти три примера дали нам некоторое представление об ис­токах этой фазы в развитии функционирования сверх-Я. Даже после того как внешняя критика была интроецирована, угроза наказания и допущенный проступок все еще не соединились в психике пациента. В то время как критика интернализуется, проступок экстернализуется. Это означает, что механизм иден­тификации с агрессором дополняется другой защитной мерой, а именно проекцией вины.

Я, которое при помощи защитного механизма проекции раз­вивается в этом направлении, интроецирует авторитеты, кри­тике которых оно подвержено, и включает их в сверх-Я. После этого оно становится способным проецировать запретные им­пульсы вовне. Его нетерпимость по отношению к другим лю­дям опережает строгость по отношению к себе. Я узнает, что достойно порицания, но защищается от неприятной самокри­тики при помощи этого защитного механизма. Сильное него­дование по поводу чужих неправильных поступков — предше­ствование и замещение чувства вины по отношению к самому себе. Негодование Я возрастает автоматически, когда близит­ся восприятие его собственной вины. Эта стадия развития сверх-Я представляет собой предварительную фазу нравствен­ности. Истинная нравственность начинается тогда, когда ин-тернационалнзованиая критика, теперь включенная в предъяв­ляемую сверх-Я норму, совпадает с восприятием своего соб­ственного проступка со стороны Я. Начиная с этого момента строгость сверх-Я обращается вовнутрь, а не наружу, и человек становится не столь нетерпимым к другим людям. Но, достигнув этой стадии своего развития, .Я должно выдерживать острейшее неудовольствие, причиняемое самокритикой и чувством вины.

Идентификация с агрессором 1 79

Вполне возможно, что многие люди задерживаются на про­межуточной стадии развития сверх-Я и никогда не завершают интернализации процесса критики. Хотя они и воспринимают свою собственную вину, тем не менее продолжают оставаться весьма агрессивными по отношению к другим людям. В таких случаях поведение сверх-Я по отношению к другим столь же безжалостно, как и поведение сверх-Я по отношению к соб­ственному Я пациента при меланхолии. По-видимому, когда развитие сверх-Я таким образом заторможено, преждевремен­но начинают развиваться меланхолические состояния.

«Идентификация с агрессором» представляет собой, с од­ной стороны, предварительную фазу развития сверх-Я, а с дру­гой — промежуточную стадию развития паранойи. Она сходна с первой механизмом идентификации, а со второй — механиз­мом проекции. В то же время идентификация и проекция пред­ставляют собой нормальные виды деятельности Я, и их резуль­таты существенно различаются в зависимости от того материа­ла, к которому они применены.

Конкретное сочетание интроекции и проекции, которое мы обозначили термином «идентификация с агрессором», может рассматриваться как нормальное лишь в той мере, в какой Я ис­пользует этот механизм в своем конфликте с авторитетом, т. е. в своих попытках совладать с объектом тревоги. Это защитный процесс, который перестает быть безобидным и становится па­тологическим, когда он направлен на любовную жизнь челове­ка. Когда муж перемещает на жену свое собственное стремле­ние к неверности, а затем страстно упрекает ее в неверности, в действительности он интроецирует упреки жены и проециру­ет часть своего Оно¹ . Его намерение, однако, заключается в за­щите себя не от агрессии извне, а от разрушения своей позитив­ной либидозной фиксации на ней возмущающими внешними силами. Соответственно отличается и результат. Вместо агрес­сивного отношения к бывшему внешнему противнику пациент развивает навязчивую фиксацию на своей жене, и эта фикса­ция приобретает форму проецируемой ревности.

' Ср.: Freud S. Some neurotic mechanisms in jealousy, paranoia and homosexuality. 1922. P.223.

1 80 Раздел III. Механизмы защиты

Когда механизм проекции используется как защита от гомо­сексуальных любовных импульсов, он сочетается еще и с дру­гими механизмами. Обращение (в этом случае обращение люб­ви в ненависть) дополняет то, что начали интроекция и проек­ция, и результатом оказывается развитие параноидальных иллюзии. В любом случае — при защите против гетеросексу-альных или гомосексуальных любовных импульсов — проек­ция больше не является произвольной. Выбор места для своих бессознательных импульсов со стороны Я определяется «на­личным материалом ( Wahmehmiingsmaterial ), в котором прояв­ляются аналогичные бессознательные импульсы партнера» ( S . Freud , 1922, s . 224).

С теоретической точки зрения анализ процесса «идентифи­кации с агрессором» помогает нам различать способы употреб­ления конкретных защитных механизмов; на практике это по­зволяет нам отличать приступы тревоги в переносе от вспышек агрессии. Когда анализ вносит в сознание пациента истинные бессознательные агрессивные импульсы, сдерживаемый аф­фект будет искать выход через отреагирование в переносе. Но если в основе его агрессии лежит то, что, как он предполагает, является нашей критикой, стремление «дать ей практический выход» и «отреагировать» ее не окажет на агрессию ни малей­шего влияния. Агрессия возрастает, пока бессознательные им­пульсы остаются запретными, и исчезает, как у маленького мальчика, который признался в своей мастурбации, лишь с ис­чезновением страха перед наказанием и перед сверх-Я.

Раздел IV

Развитие ребенка

1 82 Раздел IV. Развитие ребенка

Эмоциональное и социальное развитие детей младшего возраста¹

Примерно год назад мисс Пикард навестила меня с тем, чтобы пригласить выступить на этой ассамблее. Она ясно сформу­лировала свою цель: по ее мнению, по вопросам эмоционально­го и социального развития ребенка выступать перед вами дол­жен психоаналитик, поскольку психоанализ является дисцип­линой, ориентированной именно на эти сферы жизни ребенка. -Я восприняла эти слова как комплимент психоанализу, но у меня было такое чувство, как будто что-то осталось недосказан­ным и я должна прояснить ситуацию. Однако у меня все же оставалась неясность, касающаяся моего доклада. Я думала, что мне придется сделать длинное вступление для того, чтобы мои высказывания стали понятны, и, озабоченная этим, я ре­шила пойти на вступительное заседание. Поэтому я появилась здесь вчера и, к своему глубокому облегчению, обнаружила, что необходимое введение было сделано вчерашними докладчиками.

Я полагаю, мне не найти слов лучше, чем те, что были про­изнесены вчера мисс Пикард, когда она говорила о работе с младшими детьми в сравнении со старшими: это значит отход от логики и смысла к нелогичному и иррациональному. Я так­же повторю слова вашего президента, что шаг от дошкольного воспитания к школьному обучению является шагом через пос­ледний и наиболее трудный барьер образования. Это именно то, о чем я думала. Я чувствовала, что моя речь сегодня должна увести вас далеко за эти рамки и что наша задача в обучении педагогов, работающих с малышами, заключается в том, чтобы научить их чувствовать себя как дома в этой, незнакомой стра­не, где не существует логики и расчета и где человеку прихо­дится действовать в соответствии с противоположными прин­ципами психической жизни одновременно.

Теперь поговорим о детальной характеристике мира малыша и том языке, на котором он говорит. Когда я работала с родителя­ми и учителями, меня всегда интересовало, почему возникает

' Текст дан по изданию: Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. I. M.,1999. С.273-284.

Эмоциональное и социальное развитие детей младшего возраста 1 83

так много недоразумений между ними и их детьми. Родители и учителя с наилучшими намерениями создают для ребенка особые условия, исходя из внешних обстоятельств, своего ви­дения ситуации, из логики и разума. Но ребенок все это видит совершенно в ином свете: он воспринимает ситуацию, исходя из детских желаний, фантазий, страхов, и поэтому его видение полностью противоположно позиции взрослых. Мать может отправить ребенка в детский сад из наилучших побуждений, возможно, для того, чтобы ему не было скучно дома. Она дума­ет, что общение с другими детьми может хорошо повлиять на его развитие, поскольку сама она занята другими делами и не может уделять ему достаточно внимания. Ребенок же воспри­нимает это как изгнание из дома. Мать с наилучшими намере­ниями планирует время госпитализации, например, для удале­ния гланд или других необходимых оздоровительных мероприя­тий. Ребенок же оценивает это как агрессию, направленную на его тело. Или же ребенка сажают на диету, что для него означа­ет наказание и лишение.

Озадаченная подобными примерами, я попыталась еще раз обратиться к накопленным нами знаниям в надежде, что мне удастся выявить те области, в которых возникает это глубокое непонимание между взрослым и ребенком. Я обнаружила до­статочно большое количество таких моментов и хочу предста­вить вашему вниманию четыре основные сферы, где дети от­личаются от взрослых настолько, что нам приходится заново учиться понимать их эмоциональный мир. В этой трудной для родителей и учителей задаче есть один обнадеживающий мо­мент, а именно то, что детские качества еще живы во взрослом, только они забыты, подавлены и продолжают существовать в тени. Когда же нам удается разобраться с этим скрытым в себе материалом, становится легче понимать ребенка.

1. Позвольте представить вам четыре примера. Мы, взрос­лые, видим сны, а также мечтаем. Наши сны и грезы обладают одной важной особенностью. Замечали ли вы, что мы всегда находимся в центре этого мира снов? Нам могут сниться дру­гие люди, но если внимательно присмотреться, оказывается, что это всегда мы сами. Мы можем мечтать, но разве кто-то мечтает о соседе, с которым происходят чудесные события в его

1 84 Раздел IV. Развитие ребенка

жизни? Спасение людей, героические поступки, приобретение несметных богатств — это всегда происходит с нами. Во взрос-' лом сохраняется темная, изолированная область, которая пред-' ставляет собой не что иное, как детский образ существования, потому что подобный эгоцентричный способ видения окружаю­щего мира принадлежит ребенку.

В ранние годы для сознания не существует объективных фактов, есть только субъективные. Когда у матери болит го­лова или у учителя недомогание, ребенок не понимает, что у ^матери мигрень, а у учителя простуда. Он думает примерно следующее: «Они против меня, наверное, я сделал что-то не так». Когда мать больна и лежит в постели, ребенок думает:

«Она сегодня не хочет играть со мной». Если она ждет ребен­ка, он думает: «Почему она не берет меня на руки? Наверное, она меня больше не любит». Я помню одного пациента, кото­рый, будучи уже взрослым, говорил о смерти матери только в таких выражениях: «Когда она предала меня...» Это тот самый эгоцентричный способ видения, согласно которому ничто в мире не происходит вне связи с собственными чувствами, же­ланиями, переживаниями ребенка; то есть все то, что так за­трудняет наше понимание ребенка. Чувства других людей не принимаются в расчет. Если идет дождь, то этот дождь сделан для того, чтобы помешать ребенку выйти на прогулку. Если гремит гром, то это, наверное, потому, что ребенок сделал что-то плохое. Ребенок никогда не думает: «Дождь идет так­же и для тех, кто ведет себя хорошо». Когда мы сталкиваемся с подобными убеждениями у взрослых, мы говорим, что они суе­верны. Например, некоторые взрослые люди убеждены, что когда они сдут в отпуск, то идут дожди. Я убеждена, что это отголосок детства.

Еще одни пример непонимания чувств других людей: дети из моего детского сада были с воспитателями на прогулке, и когда подошли к зданию детсада, воспитательница предложи­ла им бежать наперегонки ко входу. Но когда они побежали,^! одна новенькая девочка потянула ее за руку и сказала: «Скажи тому мальчику, чтобы не бежал так быстро. Я хочу быть пер-^:

вой!» То, что этот мальчик тоже хотел быть первым, для нее не имело значения.

Эмоциональное и социальное развитие детей младшего возраста 1 85

>. Все это мы без преувеличения можем назвать детским эго­центричным видением мира: это естественно для ребенка, ес­тественно для нашего понимания ребенка, но становится неес­тественным, если в процессе взросления ребенок постепенно не перерастает его.

2. Следующий пункт больше касается контраста между ра­циональным и иррациональным, логичным и алогичным. Нач­нем снова со взрослых. Мы все знаем, что под воздействием очень сильных эмоций взрослый может сделать все что угодно, даже совершить преступление, которое может иногда быть оп­равдано судом, поскольку в тот момент чувства, эмоции дан­ного человека были слишком сильны, чтобы сдерживаться со­ображениями разума и морали.

Опять-таки это то же самое состояние, которое типично для ребенка. Родители большей частью не понимают этого, им ка­жется, что ребенок действует им наперекор. Ребенок хорошо усвоил, что должен поступать так или иначе, что машины на дороге опасны, что нельзя разговаривать с незнакомыми людь­ми, что до желанной игрушки в магазине нельзя даже дотро­нуться. Ребенок понимает все это, но понимание не влияет на его поступки.

Я думаю, коренное отличие между нами, взрослыми, и деть­ми дошкольного или еще меньшего возраста состоит не в том, что они менее разумны, чем мы, или им недостает рациональ­ности. Я полагаю, отличие заключается в том, что наши идеи влияют на наше поведение, тогда как у малыша понимание может иметь место, но его поведение подчиняется страху, же­ланиям, импульсам и фантазиям. Вы слушаете меня столь тер­пеливо: возможно, я говорю что-то интересное. Но представь­те, что моя речь стала очень скучной. Вы будете продолжать сидеть тихо до конца заседания. Но если бы вы были воспитан­никами детского сада и мне не удалось вас заинтересовать сво­им рассказом, то вы стали бы отвлекаться: некоторые вышли бы из помещения, другие собрались бы в уголке и занялись чем-то другим. Никакое согласие и понимание трудностей, испыты­ваемых докладчиком или учителем, не удержали бы вас на ме­сте. Это было бы полное исчезновение желания слушать, кото­рое управляет поведением.

1 86 Раздел IV. Развитие ребенка

Когда я еще работала в Хэмпстедском военном детском доме, там были дети всех возрастов, начиная с младенческого (от 10 дней) до 8 лет. Это именно тот возраст, которым вы сей­час интересуетесь. Наши юные воспитательницы и помощни­ки обычно ходили гулять с детьми по Лондону, и, поскольку детей было много, я сказала: «Отведите их покататься на ло­шадях». Но воспитательница возразила. «Только не наших де­тей, — сказала она, — они знают о движении все. Им всего по два или три года, но они обидятся, если вы посадите их в эки­пажи». Дети знают, что нельзя выбегать на дорогу. Но что, если мать появится на другой стороне улицы? Я гарантирую, что эти смышленые дети бросятся наперерез транспорту к матери, по­тому что в этот момент желание сильней разума и понимания. Или, предположим, мать ведет ребенка к доктору или зубно­му врачу. Ребенок заранее обещает быть хорошим и послушным и собирается быть таковым. Но вместо этого он выводит мать из себя. Он кричит, когда зубной врач приближается к нему, так как в этот момент разум исчезает, и его поведением движет страх.

содержание   ..  247  248  249   ..