содержание   ..  1  2  3   ..

Глава 2. ОБОСНОВАНИЕ МЕТОДА И ЧАСТНЫХ ПРИЕМОВ АУТОГЕННОЙ ТРЕНИРОВКИ

НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ И НЕЙРОПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ САМОРЕГУЛЯЦИИ

Физиологические эффекты аутогенной тренировки в целом и механизмы восстановления под ее влия­нием нервной регуляции тех или иных кон­кретных функций весьма сложны и до настоящего времени полностью не изучены. В зарубежных стра­нах, где опыт практического применения аутогенной тренировки имеет уже достаточно длительную исто­рию, эти механизмы часто объясняются с позиций и в терминах бихевиористических и психосоматических концепций, лишь очень отдаленно связанных с физио­логией. В связи с этим известный французский автор L. Chertok в 1958 г. писал: «Научное обоснование ре­лаксации еще трудно при сегодняшних знаниях... В дис­куссии о взаимоотношении между физиологическим и психологическим релаксация является тем перекрест­ком, где эти области безнадежно спутаны». Через 20 с лишним лет в монографии «Непознанное в психике человека» он (4-982) вновь возвращается к этой теме и, анализируя свой многолетний психотерапевтический опыт гипнолога и психоаналитика, обобщает: «...Я не мог не признать, что многое из того, что происходит у меня на глазах, остается для меня несомненно зага­дочным. Я вдруг обернулся к реальности. И заметил,что король голый. Наши знания о действительности ничтожны по сравнению с тем, что нам неизвестно»[5]. С некоторыми оговорками можно, в общем, согла­ситься с этим мнением.

По справедливому замечанию Н. В. Иванова, «трудность правильного построения теории релакса­ции связана с тем, что это неотделимо от решения об­щего философского вопроса о соотношении психиче­ского и физиологического».

На протяжении истории психотерапии постоянно возникали, отмирали или трансформировались на­учные теории, расширявшие наши представления о ме­ханизмах и основах психотерапевтического воздей­ствия. Естественным и очевидным является положе­ние, что любые новые успехи возможны только на основе творческого переосмысления и обобщения на качественно новом уровне огромной фактологии и на­учного опыта, существенный вклад в которые внесла отечественная психотерапия. Идеалистические позиции многих зарубежных исследователей в определенной степени тормозят прогресс в области психотерапии, в ряде случаев несовместимы с идеями и достижения­ми отечественной физиологической школы, основан­ной на принципах диалектического материализма.

Центральное место в раскрытии физиологических механизмов аутогенной тренировки занимает изучение вопросов саморегуляции исходно непроизвольных функций организма. Согласно технике Шульца, важным условием для овладения методом являются упражнения в расслаблении мышц, т. е. упражнения в целенаправ­ленных двигательных актах, хотя и крайне редко реализуемых в обыденной жизни (в этом их варианте).

И. М. Сеченов впервые обосновал положение о том, что все психические акты принадлежат к ре­флекторным и «все сознательные движения, вытекаю­щие из этих актов, движения, называемые обыкновен­но произвольными, суть в строгом смысле отра­женные»[6]. Произвольное движение, по мнению И. М. Сеченова, отличается от непроизвольного тем, что оно подчиняется воле, сопровождается ощуще­ниями, отражающимися в сознании, а также тем, что оно «есть движение заученное (разрядка наша — В. Л., М. Р.) под влиянием условий, создаваемых жизнью»[7]. Здесь уместно еще раз напомнить, что об­учающий (научающий) характер является одним из ос­новных принципов аутогенной тренировки. Обучае­мость человека, несмотря на значительное количество работ по этой проблеме в педагогике, как психофизио­логическое качество пока очень мало исследована. Многие поразительные ее феномены, в силу их обы­денности, не вызывают у нас удивления и ощущения прикосновения к загадочному. Например, речь, являясь произвольной функцией, становится ею лишь на основе длительного упражнения и научения. В этом плане самого пристального внимания заслуживают пока единичные опыты применения аутогенной трени­ровки у детей (Н. П. Мировская, С. Г. Файнберг, В. А. Сергеев с соавт. — у нас; В. С. Манова-Томова — в Болгарии; Р. Агсап — в Румынии), когда обучаемость как системное качество наиболее высока. Возможно, если бы так же систематически и настойчиво, как мы обучаем детей навыкам социальной (интерперсональ­ной) саморегуляции отношений (опроизволиваем их), мы прививали бы им приемы саморегуляции внутрен­них (интраперсональных) отношений, многие совре­менные данные о статистике психоневрологической па­тологии не выглядели бы так удручающе. Одновремен­но это способствовало бы снятию того налета сверхъестественности с фактов управляемой саморегу­ляции исходно непроизвольных функций, которые, воз­можно, являются непроизвольными в значительной степени потому, что мы не ставили сознательной цели их опроизволивания.

Учение И. М. Сеченова об отражательной роли мозга было поддержано и развито в трудах И. П. Павлова и созданной им школы. Обоснованные в отечественной науке принципы нервизма и детер­минизма, учение об условных рефлексах позволили с физиологических позиций подойти к вопросу о про­извольных и непроизвольных реакциях. Многочислен­ные экспериментальные работы павловской школы показали, что в основе произвольных движений лежат корковый анализ и синтез афферентных сигналов, идущих от внешней среды и от проприорецепторов. По словам И. П. Павлова, «весь механизм волевого движения есть условный, ассоциативный процесс, под­чиняющийся всем описанным законам высшей нервной деятельности»[8].

В многочисленных работах И. П. Павлова подчер­кивается роль речи и образных представлений в уста­новлении двусторонних связей кинестетических клеток с двигательными, а также клетками корковых отделов анализаторов. Обсуждая вопрос об идеомоторных ак­тах (которые, как мы убедимся позднее, играют огромную роль в методике аутогенной тренировки), И. П. Павлов говорил: «Давно было замечено и науч­но доказано, что раз вы думаете об определенном движении, т. е. имеете кинестетическое представление, вы его невольно..., этого не замечая, производите»[9]. Идеомоторная тренировка в качестве одного из главных компонентов входит во многие современные модификации аутотренинга.

Связь функционального состояния центральной нервной системы и адаптивного поведения с движе­ниями, тонусом поперечнополосатой и гладкой муску­латуры, имеющих обширное корковое представитель­ство, неоднократно подчеркивалась И. П. Павловым и его учениками. В 1912 — 1913 г., читая лекции в Воен­но-медицинской академии, И. П. Павлов говорил: «Нормальная мышечная деятельность тонко регули­руется раздражениями, идущими от самого двигатель­ного аппарата, а именно: во время движения сухожи­лия то натягиваются, то ослабляются, сочленовые поверхности соприкасаются... И, так как в этих частях, в сухожилиях, суставах и т. д. оканчиваются центро­стремительные нервы, которые в каждый момент по­сылают раздражения в центральную нервную систему, то благодаря этому сигнализируется каждый момент движения и все движение в целом регулируется и на­правляется»[10]. В этой короткой цитате со всей очевид­ностью обнаруживаются рефлекторные основы теории обратной связи, а также полученные позднее нейрофизиологические факты саморегуляции мышечного тону­са и функционирования гамма-петли.

Принцип рефлекторной деятельности мозга, об­основанный в работах И. П. Павлова, полностью со­храняет свое значение и по отношению к эмоцио­нальным реакциям. Мышечные компоненты эмоций — мимика, пантомимика, тембр голоса — являются объективными признаками состояния психики/Психо­логическое обоснование связи мышечной деятельности с эмоциональной сферой берет свое начало еще от ис­следований W. James и С. Lange. Несмотря на наив­ность аргументации («эмоция — ощущение телесных изменений»), этими авторами была довольно точно подмечена взаимосвязь эмоциональных ощущений» и их внешнего выражения.

Хорошо известно, что мышечное напряжение («за­стывшая мимика», «нервная дрожь», «стесненное ды­хание» и т. д.) является соматическим компонентом страха и других отрицательных эмоций. Психологиче­ский опыт подкрепляется физиологическими наблюде­ниями с одновременной регистрацией вегетативных, биохимических и моторных изменений в ответ на эмоциогенные раздражители. Специальные электрофизиологические исследования, в частности, показали, что отрицательные эмоциональные состояния всегда со­провождаются активацией поперечнополосатой муску­латуры, а расслабление мышц служит внешним выра­жением положительных эмоций, состояния покоя, уравновешенности. В связи с этим становятся по­нятными физиологический смысл волевого расслабле­ния мышц, тренировки этого процесса, а также роль самовнушения на фоне состояния релаксации, вызы­вающего фазовые состояния в коре головного мозга. , Словесный сигнал или образ, вызванный словесным сигналом, ведет при повторении в процессе трениров­ки к образованию условных кортико-висцеральных ре­акций и реализации желаемых сдвигов, тем самым повышая уровень саморегуляции.

Говоря о том, что только у человека движения ста­новятся истинно произвольными, И. П. Павлов писал: «Непроизвольное можно сделать произвольным, но достигается это теперь при помощи второй сигналь­ной системы»[11]. «Слово, — указывал он, — благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека, свя­зано со всеми внешними и внутренними раздражите­лями, все их заменяет и потому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражители»[12]. Роль речи в развитии произволь­ной регуляции функций была убедительно показана в ряде работ отечественных авторов (Н. А. Берн-штейн, К. И. Платонов, П. К. Анохин, Л. С. Выготский, А. Р. Лурия).

Большое значение для понимания механизмов вну­шения и опроизволивания имеют установленные пав­ловской школой и Н. Е. Введенским так называемые фазовые (переходные) состояния между сном и бодр­ствованием, отличающиеся различной степенью выра­женности и интенсивности процессов торможения функций. Одной из наиболее существенных для психо­терапии особенностей фазовых состояний является от­крывающаяся при этом возможность воздействия на некоторые психические и физиологические функции «в обход сознательного контроля». По И. П. Павлову, сила самовнушения (или внушения) определяется наличием «концентрированного раздражения опреде­ленного участка коры, сопровождающегося сильней­шим затормаживанием остальных отделов коры, пред­ставляющих, так сказать, коренные интересы всего организма, его целостности, его существованиям. При таком состоянии коры больших полушарий могут создаться условия, когда второсигнальные (знаковые) процессы доминируют над реальными ощущениями. «Одним из прямых результатов этого, — писал К. И. Платонов, — является возникновение акта самовнушения»[13].

С трудами И. П. Павлова и Н. Е. Введенского тес­но связаны представления о доминанте, выдвинутые А. А. Ухтомским. Под доминантой А. А. Ухтомский понимал «господствующий очаг возбуждения, пред­определяющий в значительной степени характер теку­щих реакций центров в данный момент», считая, что принцип доминанты является «физиологической осно­вой акта внимания и предметного мышления». Исходя из этих представлений, причины многих психопатологических явлений («навязчивости», «галлюцинаций», «предубеждений») А. А. Ухтомский видел в «инертно­сти господствующего возбуждения» («доминанте пе­реживаемого момента»). С точки зрения теории А. А. Ухтомского, всякое индивидуальное психическое содержание есть след от пережитой ранее доминанты. Текущее состояние человека и его активность, по А. А. Ухтомскому, всегда является отражением той или иной доминанты. Устойчивость же самой доми­нанты зависит от лабильности формирующих ее нерв­ных центров. Чем лабильнее и одновременно устой­чивее возбуждение нервных центров, тем благоприят­нее условия для образования новых доминант. Сле­дует отметить, что основная сущность аутотренинга состоит именно в целенаправленной тренировке нерв­ных процессов — их лабильности, устойчивости и переключаемости.

Существенное влияние на современные теоретиче­ские построения в психологии и медицине оказали идеи известного советского психолога Л. С. Выготско­го, заложившего основы исторического подхода к из­учению психики человека. В основе предложенной им теории лежат две гипотезы — об опосредованном ха­рактере психической деятельности и о происхождении внутренних психических процессов из внешних (идея интериоризации). Автор рассматривал процесс форми­рования внешних психических функций как образова­ние форм речевого общения с последующим их обра­щением на себя и далее «про себя». Всякая высшая психическая функция необходимо проходит через внешнюю стадию в своем развитии, потому что она является первоначально социальной функцией[14]. Теоре­тические построения Л. С. Выготского были в после­дующем подтверждены в работах А. Н. Леонтьева (1977).

В последние годы активно проводятся нейрофизио­логические и психофизиологические исследования функции речи, которую нейропсихолог А. Р. Лурия на­звал «одним из наиболее существенных средств регу­ляции человеческого поведения», подни­мающего «отдельные непроизвольные реакции до уров­ня сложных произвольных действий» и осуществляющего «контроль за протеканием высших, сознательных форм человеческой деятельности». А. Р. Лурия, разви­вая положения И. П. Павлова и Л. С. Выготского, считал, что специфически человеческие формы психи­ческой деятельности включают, прежде всего, взаимо­действие двух уровней организации нервных процес­сов: первосигнального и «того, который формировал­ся на основе языка и в основе которого лежала сигнальная регулирующая функция слова». Далее, ав­тор высказывает предположение, что «в различных па­тологических состояниях изменение нейродинамики, лежащей в основе элементарных и речевых процессов, может быть неодинаковым». Существенное значение для теории и практики психотерапии имеют положе­ния А. Р. Лурия о регулирующем влиянии речи при па­тологических состояниях и речевом воздействии на об­щую нейродинамику, в частности у детей. Опыты, проведенные им совместно с Е. Д. Хомской у детей с церебральной патологией, показали, что если регули­рующее влияние речи остается сохранным, то оно мо­жет компенсировать нарушения общей нейродинами­ки. Поддерживая высказывание D. Hebb, А. Р. Лурия пишет, что «по отношению к человеку понятие CNS может быть расшифровано как Conceptual Nervous Sistem»[15], тем самым еще раз подчеркивая регулирую­щую роль речи и вербального мышления по отноше­нию ко всем функциям ЦНС. Эти обоснованные на­учные положения в значительной степени объясняют механизмы и терапевтическую эффективность модифи­каций аутогенной тренировки, в основе которых лежит вербальное аутовоздействие.

Изложение теоретического обоснования и физиоло­гических механизмов аутогенной тренировки и психо­терапии в целом было бы неполным без учета теории функциональных систем, разработанной П. К. Ано­хиным (1978). Эта теория развивает основные положе­ния физиологического учения И. П. Павлова и вводит качественно новые понятия о специфических механиз­мах динамической организации активности в целост­ную систему поведенческого акта.

Первоначально в павловских исследованиях психи­ческие и физиологические, условнорефлекторные процессы сопоставлялись, при этом И. П. Павлов считал, что «здесь имеется (в условном рефлексе — прим. авт. В. Л., М. Р.) полное слитие, полное поглощение одно­го другим, отождествление»[16]. Позднее, говоря о своем учении, И. П. Павлов отмечает, что оно «со­вершенно исключило из своего круга психологические понятия»[17]. К сожалению, об этом иногда забывается, и в наше время еще можно встретиться с излишней психологизацией павловской теории и терминологии. Отражение мозгом объективной действительности в рамках условнорефлекторной теории затрагивало лишь физиологические процессы и поведенческие реак­ции. Таким образом, учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности создало только предпосылки для изучения механизмов поведения человека.

На основании опыта павловской школы и соб­ственных экспериментальных исследований П. К. Ано­хиным была создана «теория функциональных си­стем». Его исследования, в частности, показали, что некоторые периферические эффекты в условиях целост­ного организма не могут быть объяснены на основа­нии причинно-следственных связей каждого из них со стимулом. Одновременно автором было обосновано, что совокупность отдельных эффекторных проявлений или их сочетаний не образует целостного поведенче­ского акта, а лишь их согласованность в интегративной деятельности мозга определяет суммарное выра­жение и сам феномен поведенческого акта. Таким образом, в теории П. К. Анохина на смену представ­лениям о стимуле и реакции выдвигаются положения о целостной организации поведенческого акта и его интеграции из частных механизмов. Далее, П. К. Ано­хиным и его учениками было показано, что поведенче­ский акт определяется не предшествующим и запу­скающим его стимулом, а конкретным результатом, на достижение которого направлен этот акт. Тем самым в структуру поведенческого акта включалась цель, без которой невозможно объяснение адаптивной деятельности организма. Формирование в процессе психотерапии осознаваемой пациентом цели или «фор­мулы-намерения» [Lindemann H., 1980] при аутогенной тренировке является обязательным элементом и зало­гом успешности психотерапевтического воздействия.

Изучение соматических и вегетативных функций позволило сделать П. К. Анохину заключение, что функции, участвующие в целостной интеграции пове­денческого акта, организованы как функциональные системы, образующиеся «из динамически мобили­зуемых структур», при этом «компоненты той или иной анатомической принадлежности мобилизуются и вовлекаются в функциональную систему только в меру их содействия получению запрограммирован­ного результата» (П. К. Анохин). Согласно его тео­рии, операциональная архитектоника функциональной системы поведенческого акта включает в себя ряд ста­дий или составляющих афферентного синтеза. К ним относятся: мотивационные влияния, прошлый опыт, пусковая и обстановочная афферентация, принятие ре­шения, формирование акцептора результатов действия (его цели) и программы действия, вьшолнение действия, получение результата и сличение его с акцептором действия. С учетом этих данных изучение структуры любого, в том числе патологически извращенного, по­веденческого {и в этом случае — приспособительного) акта, в основе которого лежат мотивационные уста­новки и специфически трансформированный прошлый опыт пациента, должно всегда предшествовать психо­терапевтическому воздействию. В своей теории П. К. Анохин вводит понятие «опережающего отра­жения» параметров будущего стимула-результата в рецептивных полях, т. е. в континууме поведения каждый стимул-результат не только ожидается, но и активно «запрашивается» из внешней (или внутрен­ней) среды.

Открывающиеся в настоящее время определенные пути количественной оценки некоторых параметров организованности, а следовательно, и саморегуляции системы делают возможной экспериментальную про­верку теоретических построений П. К. Анохина. С точ­ки зрения психотерапии, представляет несомненный интерес объединение в теории П. К. Анохина мотивационных установок и целеполагания в единый конти­нуум с физиологическими приспособительными реак­циями на основе интегративной деятельности мозга и функционирования всего организма как целого. Это позволяет предположить, что глубокие отличия меж­ду произвольной и вегетативной регуляцией функций лежат более в области наших традиционных представлений, немсели в области их структурной и функцио­нальной организации.

Весьма показателен пример взаимообусловливания физиологических и поведенческих реакций, который приводит П. К. Анохин для демонстрации «внешних» и «внутренних» циклов физиологической деятельности организма: «1) обеднение организма и крови водой в результате различных потерь повышает осмотиче­ское давление крови; 2) гипертоническая кровь раздра­жает определенные центры гипоталамуса и приводит к генерализованному возбуждению подкорковых и корковых структур головного мозга, — эта генерали­зация возбуждения формирует субъективное ощущение жажды; 3) ощущение жажды толкает человека на ряд поведенческих актов, направленных на разыскание во­ды; 4) прием воды и поступление ее в кровь восста­навливают константный уровень нормального осмоти­ческого давления (7,6 атм), и ощущение жажды исче­зает»[18].

Несомненно, что представления о системной орга­низации физиологических, психофизиологических и по­веденческих реакций должны найти отражение в реше­нии целого ряда проблем психотерапии и, в частности, в раскрытии и понимании механизмов аутогенной тре­нировки. Приступающим к изучению этого метода на­стоятельно рекомендуется прочесть в цитируемой вы­ше книге главы «Саморегуляция физиологических функций» и «Теория функциональной системы как предпосылка к построению физиологической киберне­тики».

ОСОЗНАВАЕМАЯ И НЕОСОЗНАВАЕМАЯ ПСИХИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ

В последние годы наблюдается усиление внимания ряда исследователей и, в частности, психотерапевтов к проблеме бессознательного. Обычно постановку этой проблемы связывают с именем S. Freud. Однако необходимо отметить, что еще И. М. Сеченов призна­вал, что, помимо явного (осознанного) ощущения, мо­гут существовать явления, которые он характеризовал как «ощущения в скрытой форме». На реальность проблемы бессознательного указывали И. П. Павлов, С. Л. Рубинштейн. В советский период этому напра­влению был посвящен целый ряд работ известных отечественных специалистов (Г. В. Гершуни, Д. Н. Узнадзе, Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия, Ф. В. Бассин, В. Е. Рожнов, В. Н. Мясищев и др.). Как отмечал П. К. Анохин, «за пре­делами фокуса сознания остается огромный багаж, который можно назвать памятью мозга; этот багаж накапливается в течение всей жизни и оказывается, как показывают некоторые гипнотические опыты, поразительно стойким».

Не останавливаясь подробно на критике психоана­литической концепции бессознательного, отметим лишь, что фрейдизм пытался создать теорию «бессо­знательного» в полном отрыве от научного физиологи­ческого учения о мозговых, в том числе высших пси­хических, функциях. Затронув многие важные проблемы и обнаружив некоторые интересные для клини­циста-психопатолога факты, психоаналитическое на­правление не смогло научно их обосновать или раскрыть их сущность.

В силу в целом реакционной основы психоаналити­ческих теорий советская наука не приняла их[19]. Что же касается психоанализа как терапевтического метода, то здесь неприятие не было глобальным, как это хотят изобразить и изображают на Западе.

В настоящее время можно считать установленным, что бессознательное более всего связано с так назы­ваемой «сферой мотивов» (или «мотивационной сфе­рой»), участвующей в процессах принятия решения. По А. Н. Леонтьеву, «факт существования актуально не сознаваемых мотивов вовсе не выражает собой осо­бого, таящегося в глубинах психики начала. Неосозна­ваемые мотивы имеют ту же детерминацию, что и всякое психическое отражение: реальное бытие, дея­тельность человека в объективном мире. Неосознаваемое и сознаваемое не противоречат друг другу; это лишь разные уровни психического отражения...». Автор выделяет три основные особенности проявления бессознательного: 1) возможная неосознаваемость ос­новных мотивов деятельности; 2) возможная неосо­знаваемость событий, вызывающих эмоциональные сдвиги; 3) необходимость специального анализа пере­живаний для осознания того, что оставалось неосозна­ваемым. Последнее положение имеет непосредствен­ное отношение к индивидуальному психиатрическому и психологическому обследованию больного. Оно во всех случаях должно предшествовать психотерапевти­ческому воздействию, в том числе и в случаях приме­нения методов коллективной психотерапии, одним из видов которой является аутогенная тренировка, прово­димая в группах, так как часто именно «неосозна­ваемые» переживания или переживания, которые па­циент не может или не желает осознавать, лежат в основе тех или иных невротических нарушений. Давая определение бессознательного, весьма сход­ную точку зрения высказал Л. С. Выготский: «...Бес­сознательное не отделено от сознания какой-то непро­ходимой стеной. Процессы, начинающиеся в нем, имеют часто свое продолжение в сознании, и, наобо­рот, многое сознательное вытесняется нами в подсо­знательную сферу. Существует постоянная, ни на минуту не прекращающаяся живая динамическая связь между обеими сферами нашего сознания. Бессозна­тельное влияет на наши поступки, обнаруживается в нашем поведении, и по этим следам и проявлениям мы научаемся распознавать бессознательное и законы, управляющие им».

Обращая существенное внимание на включение прошлого в актуальную историю личности и влияние пережитого на структуру отношений и оценок ак­туальных событий, психоаналитической школой было выявлено, что эти отношения и оценки проявляются в речи пациентов. Независимо от психоаналитических толкований, в ряде исследований отечественных и за­рубежных авторов было показано, что в действитель­ности довольно часто наблюдается расхождение ме­жду имевшей место реальностью и отражением последней в представлениях (и, соответственно, в из­ложении) людей, являвшихся участниками тех или иных событий. Фактически каждое событие индивидуальной или общественной жизни претерпевает трансформацию в сознании человека.

Выслушивание рассказа больного на этапе, предше­ствующем психотерапевтическому воздействию, пока­зало его высокую эффективность: с одной стороны, уже сам свободный рассказ пациента оказывает замет­ное позитивное влияние, а с другой, он позволяет выя­вить особенности личности больного и учесть их при индивидуализации приемов аутогенной тренировки. Врач, применяющий этот метод, должен быть готов и к тому, что с каждой последующей беседой больной будет «вспоминать» все новые и новые подробности своей жизни, которые могли иметь отношение к раз­витию заболевания, одновременно делая врача своим доверенным лицом, что является одним из важных за­логов успешности психотерапии.

В современной отечественной психологии термин «мотивы» применяется для обозначения самых раз­личных явлений и состояний, вызывающих и часто определяющих активность человека. В формировании или непосредственно в роли мотивов могут выступать ведущие потребности и интересы, влечения и эмоции, установки и социально-опосредованные идеалы лично­сти. Без глубокого анализа мотивационной сферы про­дуктивность психотерапии всегда ограничена.

Наш опыт применения метода самовнушенных сно­видений показал, что их содержание чаще всего отра­жает основные стремления и потребности пациентов. Так, женщины, не состоявшие в браке, желали пере­жить во сне картины бракосочетания или супружеской жизни (не обязательно сексуально окрашенные); лица с ориентацией на успех и социальные достижения, как правило, реализовали в своих самовнушениях и снови­дениях достижение желаемого; длительно болеющие пациенты обращались к сюжетам выздоровления, вос­становления активности и т. д. Это позволяет предпо­ложить, что между фантазиями, мечтами и сновиде­ниями как отражением целевых установок (мотиваций) и в известной степени — компенсацией нереализованных желаний личности есть много общего. Во всяком слу­чае, наш опыт показывает, что реализация осозна­ваемых или актуально неосознаваемых желаний в сно­видениях иногда вызывает позитивные сдвиги, в опре­деленной мере играя роль «замещающего действия» и способствуя улучшению состояния больных неврозами. Подчеркнем, что использование предложенного нами метода аутогенной терапии памяти (см. гл. 6) показало, что «болезненные» воспоминания часто актуализируются для пациента лишь в состоянии релак­сации или сна, и уже само воспоминание в ряде случаев оказывает выраженный позитивный эффект. Исследование проблемы неосознаваемого психиче­ского в последние десятилетия пополнилось новыми существенными сведениями в связи с изучением вопро­сов подпорогового или «защитного» восприятия. Эти исследования, в частности, показали, что биоэлектри­ческие и вегетативные реакции на индивидуально (эмо­ционально) значимые стимулы формируются при бо­лее низкой интенсивности раздражителя, чем его опознание [Костандов Э. А., 1976; Костандов Э. А., Арзуманов Ю. Л., 1978]. Были получены данные, что в ответ на подпороговый эмоционально значимый стимул происходит изменение общей чувствительно­сти анализаторов. Таким образом, особенности созна­тельного восприятия и содержательная интерпрета­ция явлений могут формироваться подпороговыми воздействиями. При этом пороги восприятия эмоцио­нально значимых стимулов могут оказываться как бо­лее низкими, так и более высокими, по сравнению с порогами восприятия нейтральных стимулов. Повы­шение порогов восприятия эмоционально значимых стимулов, по-видимому, можно отнести к физиологи­ческим компонентам феномена «психологической за­щиты», на которой мы остановимся далее.

Один из сторонников концепции защитного вос­приятия С. Eriksen писал: «Основное положение тео­рии защитного восприятия касается способности чело­веческого организма распознавать присутствие возбуж­дающих стимулов на бессознательном (не выражае­мом словами) уровне. Это бессознательное распозна­вание необходимо, если защитная реакция, как пред­полагается, служит для того, чтобы предотвратить распространение возбуждения (беспокойства, тревоги) на более высокие уровни сознания». С точки зрения теории и практики аутогенной тренировки, большое значение имеет вывод N. Dixon о том, что действие подпорогового стимула, в ряде случаев играющего роль императивного внушения, лучше проявляется в состоянии пассивного расслабления пациента. Ана­логичные результаты были получены в опытах Н. Fissи соавт., которые показали, что направленная актива­ция «спонтанного воображения» и распознавание подпо­роговых {внегиних или внутренних) ощущений особенно четко проявляются в состоянии полной релаксации. Это определяет один из перспективных аспектов при­менения аутогенной тренировки как метода донозологической диагностики на основе интроспекции внут­ренних допороговых ощущений.

По нашему мнению, отделение понятий «Я слы­шу», «Я вижу» и т. д. от понятия «Я чувствую», кото­рое в равной мере является объективной реальностью для пациента, весьма условно. Эмоциональные ощу­щения и переживания, часто носящие характер допо­роговых или интуитивных, при внимательном их из­учении и анализе могут содержать огромное количе­ство прагматической информации. Значение психоло­гических и эмоциональных составляющих в генезе преморбидных состояний в последние годы подчер­кивалось в работах многих авторов. Известный специалист в области аутотренинга и проблем защит­ного восприятия Л. П. Гримак и психолог Л. Г. Дикая (1983) отмечают, что в «определенных условиях пер­вичной становится психическая дезадаптация и только потом развивается психофизиологическая дезадапта­ция, которая в большинстве работ была основным предметом изучения. В связи с этим в вопросах диаг­ностики и управления состоянием человека акцент в значительной степени сдвигается с чисто психофи­зиологических позиций на психологическую основу». Проблема подсознательного восприятия тесно свя­зана с исследованием и анализом сновидений. В со­ответствии с гипотезой С. Holl, только незначительная часть дневных впечатлений включается в функцио­нальную систему, отвечающую за генерацию сновиде­ний, а именно только те стимулы или следы дневных впечатлений, которые имеют формальное сходство с эмоционально значимыми для данного человека. Аналогичные явления наблюдались нами при исполь­зовании метода аутогенной визуализации представле­ний в состоянии релаксации. С учетом данных о влия­нии релаксации на восприятие подпороговых внешних и внутренних стимулов (к последним относятся и неактуализируемые мысли), а также наблюдаемого в по­следние годы активного применения аутогенной тре­нировки в целях стимуляции творчества существенный интерес представляет точка зрения U. Neisser на соот­ношение аналитического и интуитивного (или вербаль­ного и невербального) мышления: «Аналитическое мышление характерно тем, что оно делает опреде­ленный шаг в определенное время. Эти шаги ясно очерчены, и обычно мыслящий человек может адек­ватно изложить свои мысли другому индивиду. Такой вид мышления протекает при относительно полном осознании информации и этапов ее переработки... Для интуитивного мышления не характерна строгая после­довательность его этапов. Оно основано, как предста­вляется, на процессах подсознательного восприятия проблемы в целом. Решение задачи в этом случае, ко­торое может быть верным или неверным, сопрово­ждается лишь смутным осознанием (если оно вообще имеет место) процесса принятия решения. Интуицию, творчество, так же как сновидение и подсознательное восприятие, можно рассматривать как «дологическое» мышление, т. е. когда мыслительный процесс не огра­ничивается рамками возможного, пределами реально­го, действительными соотношениями места и времени. В этом смысле направленность внимания является сдерживающим фактором познания... Недостаток из­бирательности внимания в определенной степени ком­пенсируется подсознательным восприятием, так как именно оно подготавливает условия для сознательного выбора».

Приведенные данные позволяют оценить возмож­ности применения аутогенной тренировки для стиму­ляции способностей и творчества как весьма перспек­тивные. Изложенное также позволяет сделать вывод, что формирование психологических установок («преднастроечная деятельность») является одной из важней­ших функций подсознательного восприятия.

ТЕОРИЯ УСТАНОВКИ И ЕЕ КЛИНИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Понятие «установки» было детально разработано и обосновано в работах Д. Н. Узнадзе (1961, 1966). В настоящее время установка определяется как состоя­ние готовности, предрасположенности субъекта к определенному типу активности в определенной си­туации. Д. Н. Узнадзе и его школой было эксперимен­тально доказано наличие общепсихологической готовности индивида к реализации активированной потреб­ности и установлена закономерность закрепления та­кой готовности при неоднократном повторении ситуа­ции.

Теория установки в настоящее время широко ис­пользуется для объяснения многих психологических феноменов, в частности при изучении явлений бессо­знательного (работы Ф. В. Бассина, В. П. Зинченко, А. С. Прангишвили и др.). В работе «Эксперимен­тальные основы психологии установки» Д. Н. Узнадзе писал: «Если окажется, что существуют какие-то опре­деленные типы активности установки, которые высту­пают в зависимости от индивидуальных особенностей субъекта этой деятельности, то тогда придется при­знать, что установка имеет нечто вроде типологически отличающихся форм своего проявления и что, следо­вательно, перед нами возникает задача специального изучения этих форм». Проведенные нами в по­следние годы исследования показали, что у различных лиц можно выделить устойчивую тенденцию воспри­нимать стимулы и реагировать на них тем или иным образом, что с постоянством проявляется в процессе предметной деятельности [Решетников М. М., 1984].

Полученные данные позволили определить три ос­новных типа установки на переработку информации у человека и на основе представлений об уровневой структуре и организации функций определить понятие — тип саморегуляции как индивидуально обусловленный преимущественный способ психофизиологического (адаптивного) реагирования, реализации познаватель­ной, познавательно-преобразующей и коммуникатив­ной активности личности. С точки зрения патологии, особый интерес представляют крайние типы: с пре­имущественной установкой на продуктивность и с пре­имущественной установкой на надежность, которые в процессе деятельности, общения и психофизиоло­гического обследования по большинству показате­лей имеют прямо противоположные характеристики. Так, лица, относящиеся к продуктивному типу, незави­симо от характера деятельности неосознанно ориен­тированы преимущественно на продуктивность (в пси­хологическом смысле — на успех), в абсолютном большинстве случаев «пренебрегая» (также не осозна­вая этого) показателями эффективности и надежности. Лица противоположного типа ориентированы преимущественно на надежность (в психологическом смысле — на избегание неудачи). В зависимости от вида деятельности выявленные типы имеют устойчи­вые тенденции к определенной профессиональной эффективности. Так, например, при работе в качестве специалистов энергетического профиля лица, относя­щиеся к продуктивному типу, всегда имеют более высокие показатели качества деятельности; при работе в качестве специалистов сенсорного профиля в усло­виях монотонии наблюдается обратное соотношение.

Сравнение крайних типов по ряду психофизиологи­ческих и социально-психологических критериев, в част­ности, показало, что продуктивный тип характеризует­ся достоверно большей авторитарностью в общении, тревожностью и невротизацией, чаще имеет более низ­кий статус в коллективе и самооценку при более высо­кой мотивации к достижению успеха в деятельности и внутригрупповом взаимодействии; эти же лица имеют более высокие показатели артериального дав­ления, частоты пульса и обменных процессов в орга­низме, а также отличаются по ряду других пока­зателей.

Полученные при массовых обследованиях здоровых людей данные пока не позволяют сделать заклю­чение о наличии исходно «слабоадаптивного» типа, однако являются прямым показанием к профилактиче­скому применению аутогенной тренировки у данной категории лиц.

МЕЖПОЛУШАРНАЯ АСИММЕТРИЯ

До последнего времени изучение психики человека велось преимущественно на «левополушарном» уровне или же на уровне «целостного» мозга. Когда в начале 70-х годов американский нейрохирург Р. Орнстайн впервые по медицинским показаниям^! произвел рассе­чение нервных волокон, связывающих левое и правое полушария мозга человека, врачи, нейрофизиологи и нейропсихологи получили уникальную возможность наблюдать за особенностями мышления людей, у ко­торых выявлялось два, действующих одновременно и в известном смысле автономно, механизма психиче­ской деятельности.

Случай тяжелой эпилепсии.Первым выводом этих исследований было подтвер­ждение уже существующих в клинической невропато­логии представлений о том, что полушария не иден­тичны. После рассечения мозолистого тела, передней и задней комиссур у пациентов наблюдалась весьма своеобразная картина одновременного функциониро­вания «двух разных сознаний». Информация, посту­пающая через анализаторные системы в левое полу­шарие, не передавалась правому и наоборот. «Психи­ческое расщепление» проявлялось не только в мышле­нии, но и в обучении, запоминании, мотивации и т. д. При этом было выявлено, что левое полушарие связа­но преимущественно с психической активностью, имеющей сукцессивный, распределенный во времени, характер, основанный на установлении причинно-след­ственных связей и логических умозаключениях; психи­ческой активностью осознаваемой, вербализуемой и, следовательно, коммуницируемой (реализуемой в об­щении). Активность правого полушария трудно или совсем не поддавалась вербализации и носила не сук­цессивный, а симультанный характер («мгновенное схватывание»). Решения, реализуемые на уровне правополушарной психики, не имели в своей основе пред­шествующего рационального анализа и основывались на чувстве немотивированной уверенности в правиль­ности реализуемой программы действий, часто не­объяснимой: как и почему она зародилась. Эти осо­бенности деятельности правой гемисферы, в обыден­ной жизни обычно характеризуемые как интуитивные, явились основанием для вывода о том, что именно правое полушарие имеет отношение к неосознаваемой психической активности.

Левое полушарие (у правшей) — это семиотическая система, осуществляющая обработку знаковой инфор­мации : речи, в том числе и внутренней речи, письма, цифр и т. д. Правое полушарие реализует мышление на уровне чувственных образов: эмоции, которые трудно выразить вербально, яркие бессловесные сны, восприятие музыки и т. п. Характерным чувством, це­ликом относящимся к правому полушарию, является хорошо знакомое специалистам и особенно часто на­блюдаемое у невротизированных и астенизированных больных ощущение «уже виденного», возникающее в совершенно новой для человека обстановке. Таким образом, интегративная деятельность мозга обеспечивается двумя системами: системой чувственного вос­приятия («правополушарная психика») и системой знакового описания внешнего мира в элементах естественного языка (левое полушарие). Их сочетанной деятельностью, по-видимому, можно объяснить выяв­ляемую в огромном большинстве случаев двойст­венность человеческого сознания, а именно постоянное присутствие в деятельности и поведении рациональ­ного и интуитивного.

Учитывая то, что интегративная деятельность мозга {психические функции) обеспечивается сочетанным функционированием обоих полушарий или чув­ственной и языковой системами, становится понятной выявляемая в ряде случаев более высокая эффектив­ность модификаций аутогенной тренировки, формулы самовнушения при которых не только произносятся, но и образно представляются, что способствует включе­нию в психотерапевтический процесс обоих уровней пси­хической активности. Являясь филогенетически более старой, система чувственного (образного) восприятия, несомненно, играет огромную роль в психической дея­тельности человека. В то же время, за исключением аутогенной тренировки, она практически не исполь­зуется в процессе психотерапевтического воздействия, чаще всего реализуемого на вербальном (левополушарном) уровне (гипноз, рациональная терапия и др.). Эти наши наблюдения подтверждают исследования М. Н. Валуевой, которая показала, что реакция на мыс­ленное воспроизведение образа всегда является более сильной и устойчивой, чем на словесное обозначение этого образа. С учетом проблем изучения механизмов аутогенной тренировки представляют существенный интерес и данные о том, что в период отдыха, сниже­ния внешней активности наблюдается регистрируемое на электроэнцефалограмме снижение активности лево­го полушария и повышение активности правого, дея­тельность которого, как предполагается, связана и с формированием мотивацйонных установок.

Проблема функциональной асимметрии головного мозга в последние годы привлекла особое внимание клиницистов и нейрофизиологов. Это обусловлено тем, что латерализация функций (у правшей, левшей и амбидекстров) оказывает определенное влияние на клинические проявления органических поражений и функциональных нарушений деятельности головногомозга [Ананьев Б. Г., 1963; Бабенкова С. В., 1971; ЛурияА.Р., 1973;ДвирскийА. Е., 1975, 1983; ЛобзинВ. С, Михайленко А. А., 1980; Брагин Н. Н., Доброхо­това Т. А., 1981]. Ряд исследователей указывает на го­раздо большую частоту леворукости среди лиц со сни­жением интеллекта, больных эпилепсией, страдающих заиканием, косоглазием и некоторыми другими забо­леваниями (В. А. Гиляровский, М. Кларк, В. Пенфилд, Л. Роберте). Имеются сообщения о том, что шизофре­ния у леворуких встречается гораздо чаще, при этом заболевание начинается раньше (в 20 — 24 года) и в 57% случаев имеет непрерывнотекущую форму (у праворуких — 43 %) с преобладанием параноидной симптоматики и галлюцинаций различных модально­стей [Кауфман Д. А., 1976, 1979; Двирский А. Е., 1976, 1983, и др.]. Наши расчеты, проведенные с учетом данных из различных источников, показали, что относительное количество леворуких среди психоне­врологических больных (7,5 — 8%) существенно превы­шает данные о распространенности леворукости в по­пуляции: по А. Р. Лурия — 4,8%; по Б. В. Огне­ву—3%; по А. Е. Двирскому — 5% среди мужчин и 3% среди женщин; по Г. Брабин — 5%. Следует от­метить, что приведенные данные не учитывают амбидекстров. В то же время они позволяют сделать вы­вод, что леворукость как внешнее проявление выра­женной межполушарной асимметрии, по-видимому, можно рассматривать как врожденно искаженный и закрепленный в процессе онтогенеза вариант функ­циональных нарушений интегративной деятельности мозга, характеризующийся повышенной билатеральностью в ущерб филогенетически и структурно обус­ловленной межполушарной специализации.

Многие авторы отмечают другие субклинические формы функциональных расстройств, гораздо чаще встречающиеся у леворуких: затруднения в социаль­ной адаптации, нервно-эмоциональная неустойчивость, интравертированность, некомфортность, конфликт­ность и склонность к делинквентному поведению, психопатоподобные тенденции и акцентуации личности [Симерницкая Э. Г., 1978; Ольшанский Д. В., 1980]. К сожалению, в большинстве случаев эти данные ос­нованы лишь на предварительном разделении 'обсле­дованных на праворуких и леворуких с помощью ши­роко известных проб на определение «ведущего пальца», «ведущей руки» и «ведущего глаза». Прове­денные нами исследования показали, что при повтор­ном определении с интервалом в 3 мес указанные при­знаки в 30% случаев варьируют у одних и тех же испытуемых, а соотношение показателей скорости ре­агирования правой и левой рукой на стандартные сти­мулы при массовых обследованиях дает нормальное распределение (с равной представленностью крайних феноменов). Эти данные, с одной стороны, позволяют предположить существование определенной парциаль­ной флюктуации признаков праворукости — леворуко­сти, а, с другой, по-видимому, могут быть свидетель­ством более значительной роли социального фактора в формировании праворукости. Бесспорно, эти данные нуждаются в дополнительных исследованиях. Впрочем, здесь не лишне упомянуть об известных случаях ле­ворукости у выдающихся представителей науки и ис­кусства (В. И. Даль, И. П. Павлов, Леонардо да Винчи, Микельанджело, Ч. Чаплин и др.). В заключе­ние данного раздела следует отметить, что освоение аутогенной тренировки у леворуких, как правило, про­ходит значительно труднее; эффективность метода у них обычно ниже, а отсев из группы гетеротренинга в процессе обучающего курса больше.

УЧЕНИЕ ОБ ОБЩЕМ АДАПТАЦИОННОМ СИНДРОМЕ

Еще будучи студентом немецкого университета в Праге в 1925 г., Ганс Селье заинтересовался неспеци­фическими реакциями организма, которые были «на­лицо» при многих заболеваниях и, следовательно, как пишет сам автор учения об общем адаптационном синдроме, «бесполезными» для врачей. Г. Селье про­сто «поразило, что так мало признаков действительно характерно для какой-то определенной болезни, в то время как большинство признаков являются общими для многих, не связанных между собой заболеваний или вообще для всех болезней» [Селье Г., 1972].

Эти наблюдения привели молодого исследователя к исключительно глубоким выводам о том, что в про­цессе лечения необходимо применять средства, напра­вленные не только против той или иной конкретной болезни, но лечить и тот общий синдром, который Селье назвал «просто болезнь». Специализируясь в последующем как биохимик и эндокринолог, проводя в 1935 г. опыты на животных, Г. Селье обратил вни­мание, что на воздействие различных химических и физических раздражителей организм реагирует ря­дом неспецифических признаков. Среди этих призна­ков наиболее постоянными были: «1) значительное увеличение коркового слоя надпочечников (с исчезно­вением секреторных гранул из корковых клеток); 2) острая инволюция тимико-лимфатического аппарата и 3) кровоточащие язвы желудка и двенадцатиперст­ной кишки». Эти изменения и составили первооснову «общего адаптационного синдрома» [Селье Г., 1936]. Тогда же впервые был употреблен ныне столь попу­лярный термин «стресс», как пишет Г. Селье (1972), «для обозначения состояния неспецифического напря­жения в живом организме, проявляющегося в ре­альных морфологических изменениях в различных ор­ганах, особенно в эндокринных железах, контроли­руемых гипофизом».

Интенсивные исследования и развитие учения о стрессе в последующие десятилетия показали, что феноменология стресса оказывается гораздо более сложной и далеко выходит за рамки триады Селье. Характерной особенностью развития учения об оби/ем адаптационном синдроме явилось то, что в целом само понятие «стресс», в отличие от его первоначального употребления, в значительной степени психологизирова­лось. Основанием для этого были результаты целого ряда экспериментальных работ и клинических наблю­дений, указывающих на ведущую роль центральной нервной системы в развитии стрессорных реакций. Учитывая особую роль эмоциональной сферы и ее влияние на метаболические процессы в организме, зна­чительное распространение получил термин «эмоцио­нальных стресс» (в отечественной литературе как си­ноним часто употребляется «напряженность»). Накоп­ление экспериментальных данных в конце 70-х годов привело Г. Селье к осознанию необходимости уточне­ния понятия «стресс». В 1977 г. он писал: «В противо­положность широко распространенному ранее мне­нию, стресс представляет собой явление, не идентич­ное эмоциональному возбуждению или нервному напряжению. Он возникает у экспериментальных жи­вотных даже после хирургической деафферентации ги­поталамуса, которая устраняет все нейрогенные входы. Он может развиваться у человека, находящего­ся в состоянии глубокого наркоза, а также у низших животных. Он наблюдается даже у растений, которые не имеют нервной системы. Исходя из этого, я пред­лагаю следующее определение: стрессом называется неспецифическая реакция организма на любое предъ­являемое ему требование». У нас, однако, нет основа­ний согласиться с таким широким толкованием по­нятия «стресс». По-видимому, это сознавал и сам Г. Селье. В связи с данным определением он уточняет, что стресс — это не обязательно болезнь, и выделяет два его типа: эустресс («хороший», тренирующий, адекватный, оптимальный стресс) и дистресс («пло­хой», повреждающий стресс). Существует еще множе­ство иных определений стресса, что, естественно, является признаком отсутствия единого понимания и единых представлений[20].

Понятие «стресс» в медицинской литературе со временем стало настолько же неопределенным и рас­тяжимым, как и старое понятие «грех». Каждый вкладывает в эти слова свое собственное толкование [Лобзин В. С, Михайленко А. А., Панов А. Г., 1979]. Очевидно, что и в области психотерапии это понятие требует расшифровки. В настоящее время, по-видимому, можно констатировать, что, несмотря на различия во взглядах на сущность стресса и даже частично от­личающиеся экспериментальные результаты, в целом разработанная Селье концепция общего адаптацион­ного синдрома качественно расширилась: направление исследований, первоначально ориентированное пре­имущественно в сторону физиологии и эндокриноло­гии, было дополнено познавательно-психологическими и активационно-энергетическими концепциями; само понятие адаптации стало более дифференцированным; были определены нейроэндокринные связи, установле­на роль лимбической системы и ретикулярной форма­ции в развитии стрессовых реакций; обосновано зна­чение центральной нервной системы, кортикальных и субкортикальных структур, а также связь эмоциональных и нейроэндокринных эффектов, вызываемых стрессом [Судаков К. В., 1976; Космолинский Ф. П., 1976; Зараковский Г. М., Медведев В. И., 1977, 1979; Китаев-Смык Л. А., 1978, 1983; Бехтерева Н. П., 1980; Симонов П. В., 1981].

В большинстве современных исследований выде­ляются стресс-фактор и стрессовая реакция. Под стрессорами обычно понимаются различные внешние (и реже — внутренние) факторы, вызывающие повы­шенное напряжение или перенапряжение функций че­ловека на физиологическом или нервно-эмоциональ­ном уровне. Это напряжение обычно и обозначается как стрессовая реакция, так как возникающие в орга­низме изменения носят обратимый характер и нару­шенное психофизиологическое равновесие после пре­кращения воздействия стресс-фактора или по мере адаптации к нему может снова восстановиться. Одна­ко это зависит от качества, интенсивности, длительно­сти стресса и степени возникающих при этом измене­ний. Если психофизиологические резервы организма не обеспечивают эффективной адаптации, то воз­никают дистрессовые состояния, которые в отли­чие от стрессовой реакции являются уже патологи­ческими.

Не анализируя подробно различные теоретические и экспериментальные аспекты изучения стресса, сле­дует сделать следующее заключение. Если действи­тельно правильно установлено, что человек биологиче­ски (физиологически) не защищен против висцеральных последствий эмоциональных и психосоциальных нагру­зок, то это не значит, что вообще не существует воз­можностей адекватной адаптации. Длительный кли­нический и экспериментальный опыт применения аутогенной тренировки у больных и здоровых людей многократно убеждает, что такая адаптация возмож­на, прежде всего, на основе стимуляции и оптимально­го использования психофизиологических резервов ор­ганизма, а также повышения способности к саморегу­ляции, в том числе исходно непроизвольных функций организма. Не имея возможности устранить или осла­бить воздействие стресс-фактора/используя психофи­зиологические механизмы аутогенной тренировки, чело­век, тем не менее, может целенаправленно корригиро­вать свои реакции на основе принципа минимизации последствий этого воздействия. Оказываясь не в состоянии избежать психотравмирующей ситуации, че­ловек может изменить, рационализировать отношение к ней.

Известно, что характер и величина эмоциональной реакции всегда зависят от предшествующего (суще­ствующего в момент воздействия) эмоционального фона. Способствуя оптимизации психофизиологическо­го состояния человека, аутогенная тренировка позво­ляет не только активно «настраиваться» на предстоя­щий или ожидаемый стресс, но, благодаря системати­ческому упражнению симпато-парасимпатических (тензорно-релаксирующих) функциональных систем,; обеспечивает адаптивный эффект непосредственно в процессе стрессорного воздействия. Вследствие пси­хофизиологической целостности стрессовой реакции у человека, определяемой в значительной степени ин­дивидуальной значимостью стимула, существенное влияние на величину и длительность этой реакции мо­жет оказывать интеллектуальная переоценка, рациона­лизация субъективных переживаний. (Как уже отмеча­лось, элементы рациональной терапии в их активном варианте в качестве постоянного компонента входят во все современные модификации аутогенной трени­ровки.)

Комбинации различных раздражений, обусловли­вающих стрессовое воздействие, часто имеют аверсивную природу и могут вызывать одновременно как воз­буждение (одних), так и торможение (других) функцио­нальных систем организма. В то же время, как показали исследования К. В. Судакова и П. В. Симо­нова, возникающие при стрессе отрицательные эмоции (страх, тревога, депрессия) связаны с иной нейрофи­зиологической представленностью, нежели положи­тельные эмоциональные состояния. Учитывая, что не­возможно одновременно испытывать две противопо­ложные эмоции, следует сделать заключение о суще­ствовании между ними конкурентных отношений, которые могут активно и целенаправленно усиливать­ся с помощью приемов аутогенной тренировки.

Особенности психосоциальных и эмоциональных стресс-факторов заключаются, прежде всего, в их тен­денции к хронификации и самоусилению. Их поро­говые значения не поддаются точному измерению, а использование субъективных шкал выявляет весьма широкие вариации. Одновременно психические стресс-факторы являются в значительно меньшей степени предотвратимыми, чем, например, физические, и мо­гут, составляя содержание интрапсихической сферы, действовать даже при объективном отсутствии раздра­жителя. Если какой-то отрицательный психогенный фактор нельзя устранить, то нужно и следует изме­нить отношение к нему, снизить его индивидуальную значимость. Усваиваемые в процессе применения ау­тогенной тренировки приемы интроспекции и пере­оценки собственных переживаний, усиление под влия­нием систематических аутогенных упражнений рефлек­сивной функции сознания позволяют проводить актив­ную коррекцию субъективного состояния и активно подавлять отрицательные эмоции.

Понятие «эмоциональный стресс» в значительной степени связано с балансом или дисбалансом между возникающими факторами риска и возможностями си­стемы психологической защиты. Эмоциональный стресс — это часто не только первоначальная реакция, но и стресс осознания, т. е. эмоциональная трансфор­мация по своей сути интеллектуальных стимулов. Объективно опасная ситуация, которая не стала до­стоянием сознания, не оценена — не вызывает стрессо­вой реакции. Укрепление волевых качеств, выработка адекватных программ эмоционального реагирования и преодоления стрессовых воздействий на основе ин­теллектуальной деятельности являются, вне сомнения, функциями тренируемыми и упражняемыми, так же как и физические качества. «Стресс» — в его современ­ном понимании является неизбежным и необходимым, более того — естественным спутником жизнедеятель­ности человека[21]. Как фактор эволюции стресс, несом­ненно, внес свой вклад в развитие и совершенствова­ние адаптационных и регуляторных процессов орга­низма. Его положительные, стимулирующие и «зака­ливающие» воздействия продолжают играть свою эво­люционную роль. Его отрицательные воздействия нуждаются в коррекции.

Одни авторы называют стрессом любые измене­ния. Другие считают, что никакого стресса не суще­ствует, а есть адаптивные реакции, и даже болезнь рассматривают как «стереотипные приспособительные реакции» (И. В. Давыдовский). В связи с этим уместно вспомнить Гете, который писал: «Существует мнение, что между крайними точками зрения лежит истина. Никоим образом! Между ними лежит проблема».

ФЕНОМЕН ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ЗАЩИТЫ

Несмотря на огромный перечень и объем работ, посвященных стрессу, эмоциям и эмоциональным переживаниям, по-видимому, следует признать, что вопросы объективной (и даже субъективной) динамики этих переживаний, их изменения во времени и транс­формации в сознании индивидуума до настоящего времени практически не исследованы. Эта динамика и ее механизмы не только чрезвычайно трудно под­даются объективному исследованию, но даже при по­пытке их целенаправленной интроспекции «усколь­зают» от сознания. Тонко подмеченной L. Chertok особенностью динамики любой эмоциональной реакции является то, что «ускользающими от со­знания оказываются при этом не изменения самих переживаний, а порядок, принудительность этих изме­нений, как бы заранее запрограммированная последо­вательность и направленность этих сдвигов» (1982). Понятие «психологическая защита», введенное пред­ставителями психоаналитического направления, трак­туется ими как способность предотвращения грозных клинических последствий конфликта сознания и «бес­сознательного», осуществляемая посредством «вытес­нения», «сублимации», «рационализации», «проекции» и т. п. Однако эти объяснения больше ставят вопро­сов, чем разрешают.

В ранней концептуальной схеме S. Freud (созна­тельное — предсознательное — бессознательное) психо­логическая защита выступает как средство разрешения конфликта между сознанием и бессознательным. По Фрейду, защитные механизмы врожденны, запускают­ся в экстремальных ситуациях и выполняют функцию «снятия» внутреннего конфликта. Дочь 3. Фрейда, Ан­на Фрейд, внесла существенные коррективы в эту пер­воначальную концепцию: в ее интерпретации психоло­гическая защита становится уже не врожденным, а приобретаемым в процессе индивидуального разви­тия структурным компонентом психики; акцентирует­ся направленность психологической защиты, прежде всего, на социогенные конфликты; механизмы и ва­рианты психологической защиты рассматриваются как продукты развития и научения; набор защитных меха­низмов, в отличие от стереотипных схем S. Freud («Оно» — «Я» — «Сверх-Я»), определяется как глубоко индивидуальная характеристика личности, обусловли­вающая общий уровень адаптированности.

Важность феномена психологической защиты как одного из существенных компонентов психической деятельности человека в последние годы подчеркива­лась в работах Ф. В. Бассина (1968), А. П. Слободяника (1978), В. Е. Рожнова (1979), при этом авторами указывалось на частую несостоятельность психоанали­тических концепций. Изучение различных форм и ме­ханизмов субклинического реагирования на психиче­скую травму привлекает особое внимание совре­менных исследователей, так как усиление этих меха­низмов, согласованность психотерапевтического воздействия с внутренними интрапсихическими закономер­ностями трансформации аффективных переживаний, вне сомнения, способствовали бы существенному повы­шению эффективности лечебного воздействия.

Некоторые авторы отмечают, что «...начало самых разных патологических процессов бывает связано с предварительным распадом «психологической за­щиты», как бы открывающим дорогу более грубым, структурно и функционально, физиологическим и био­химическим факторам патогенеза», вплоть до «...про­цессов грубо органической модальности, в частности инсульта» [Бассин Ф. В., Рожнов В. Е., Рожнова М. А., 1979]. В этой связи усиление и тренировка механиз­мов психологической защиты составляют одну из наи­более актуальных задач профилактической и клиниче­ской психотерапии.

Отличительной особенностью практически всех установленных форм психологической защиты являет­ся их неосознаваемость. Не осознается потребность, как отмечает L. Chertok (1982), «в срочном снижении» после полученной психической травмы «значимости психотравмирующего фактора». Так же точно не осо­знается снижение уровня притязаний, возникающее вслед за сужением возможностей для его реализации. К специфическим проявлениям феномена психологиче­ской защиты можно отнести в разной степени, но всег­да имеющую место проекцию вины во вне, даже в случаях, когда причиной аффективных переживаний является сам пострадавший; «отчуждение» пережива­ний, выражающееся в потребности рассказа о них дру­гому лицу или реализуемое посредством художествен­ного творчества (поэзия, живопись, сценическое искус­ство и т. п.); неосознаваемая смена установок и мо­тиваций, при которой противоречия, являвшиеся следствием первоначальных стремлений, устраняются (в качестве простых примеров могут служить такие самооправдания, как, например: «Опоздал в кино, ну и ладно, зато сумею лучше подготовиться к зачету»); способность к самопоощрению и самопрощению; за­бывание и некоторые другие.

Говоря о забывании как форме проявления психоло­гической защиты, следует отметить, что это одна из наименее изученных психических функций. Несмотря на огромное количество литературы, посвященной опера­тивной, долговременной, ассоциативной, вербальной,образной, эмоциональной и т. п. памяти, мы по-преж­нему практически ничего не знаем о забывании. Суще­ствует масса психологических способов и психофарма­кологических препаратов для стимуляции памяти. И в то же время современная психотерапия располагает очень скудным набором методов, позволяющих целе­направленно влиять на забывание, которое даже в по­следних монографиях не включается в определение функциональной системы памяти, характеризуемой авторами лишь как «процесс... запечатления, хране­ния и извлечения поступающей информации» или как «свойство живой системы хранить след от воспринято­го раздражения»[22].

В настоящее время абсолютно точно установ­ленным является лишь факт, что эмоционально окра­шенные, особенно отрицательные, впечатления и аф­фекты чрезвычайно плохо забываются, надолго «за­стревают» в сознании, тем самым часто причиняя невыносимые страдания пациентам. В то же время следует отметить, что забывание как один из компо­нентов психологической защиты тесно связано и мо­жет целенаправленно стимулироваться посредством ауто- и гетеровоздействия на другие компоненты (от­чуждение, проекция вины, самопрощение и т. д.). Бо­лее подробно эти вопросы будут изложены в разделе «Аутогенная терапия памяти».

К препатологическим изменениям в функциональ­ной системе психологической защиты, кроме уже рас­смотренных расстройств процесса забывания, следует отнести неадекватное преувеличение роли и значения психотравмирующих факторов, склонность к самоби­чеванию, конфликтность, эмоциональный аутизм, эмо­циональную гиперреактивность, а также понижение ла­бильности («бескомпромиссность») доминирующих установок, особенно в случае одновременного присут­ствия некорригируемого с учетом объективной реаль­ности уровня притязаний. Нередко следствием хрони­ческих нарушений в системе психологической защиты являются выраженные социопатические или невротиче­ские изменения характера, формируется «защитный стиль жизни» [Соколова Е. Т., 1980]. Человек стано­вится холодным, жестоким, циничным.

Одной из форм психологической защиты, реализуе­мой на поведенческом уровне, являются феномены «избегания» (некоторых тем, имеющих эмоционально-личностное значение; ситуаций, книг, фильмов и т. п.) и «ухода» (из семьи, профессиональной или возраст­ной группы). Житейское понятие «избегать трудно­стей» часто обусловлено не столько стремлением к «легкой жизни», сколько неспособностью к адекват­ной психологической адаптации к изменяющимся ус­ловиям общения, обитания или деятельности. Многие феномены психологической защиты проявляются в рамках высшей формы социальной регуляции — нравственной регуляции, реализуемой либо в виде молчаливого осуждения или одобрения, либо в виде активной защиты.

Таким образом, психологическая защита может ре­ализоваться на трех уровнях: физиологическом (преднастроечные реакции в анализаторных системах при воздействии эмоционально значимых стимулов); пси­хологическом (феномен «срочного снижения значимо­сти психической травмы» и др.); социальном (поведен­ческий уровень). Каждый из названных уровней пред­ставляет собой функциональную систему, т. е. систе­му регулируемую, независимо от того, является ли ее деятельность актуально осознаваемой или нет. Одним / из критериев состояния и уровня развития, выраженности индивидуальной психологической защиты, по/ нашему мнению, является способность длительно выдерживать внешние или внутренние противоречия и конфликты, которые в этом случае не вызывают вы­раженных отклонений в нервно-эмоциональной сфере.

В ряде исследований было показано, что способ­ность к «защитной» психической деятельности или, как пишет В. Е. Рожнов (1979), способность к «защит­ной трансформации психологических установок» является весьма индивидуальной [Рожнов В. Е., Бурно М. Е., 1976; Бассин Ф. В., Рожнов В. Е., Рожнова М. А., 1979]. Если у одних людей психическая (защитная) переработка старых и формирование новых психоло­гических установок начинается сразу же при встрече с малейшим препятствием, минимальной психотрав­мой, то другие часто оказываются неспособными к адекватной психологической защите даже в тех слу­чаях, когда адаптивная смена установок является не­обходимой для предотвращения «грозной клиническойперспективы». Конечно же можно, как это предлагают В. Е. Рожнов и М. Е. Бурно (1976), использовать гип­ноз как способ восстановления психологической за­щиты. Однако разница между тем, что дают в этих случаях гипноз и аутогенная тренировка, аналогична различиям между эффектом антибактериальной тера­пии при конкретной инфекционной патологии и про­филактическим формированием иммунитета к группе патогенных возбудителей.

Человек — существо глубоко социальное, и желание жить в мире с окружающим его миром составляет не­отторжимое качество нормально функционирующей психики. В неменьшей степени человек испытывает по­требность жить в мире и согласии с самим собой, со­хранять и постоянно поддерживать «гомеостатическое состояние психики» как основу нормальной жизнедея­тельности и оптимальной социальной адаптации. Именно этой цели служит нейропсихологический фе­номен психологической защиты. Исходя из того, что, несмотря на неосознаваемостъ, психологическая защи­та является активным, в значительной степени фор­мирующимся в процессе онтогенеза психическим фено­меном и определяется индивидуальными характеристи­ками личности, воздействуя на эти индивидуальные характеристики, можно целенаправленно тренировать и усиливать ее механизмы. Рекомендуемые нами (см. гл. 6) методы психологической десенсибилизации, от­влечения и некоторые другие, реализуемые на базе ау­тогенной тренировки, имеют именно такую направ­ленность.

В отечественной психологии и психотерапии поня­тие «психологическая защита» очень часто связывается с понятием «психическая травма». Однако последнюю неправильно характеризовать лишь как внешний «по­вреждающий» фактор. Наши видные психологи и пси­хотерапевты В. Н. Мясищев, Ф. В. Бассин, В. Е. Рож­нов и др. неоднократно подчеркивали, что степень патогенного действия психотравмы зависит от вну­треннего отношения личности к вызвавшей ее причи­не. В связи с этим мы предпочитаем пользоваться по­нятием «психическая рана», которая, как показывает клинический опыт, имеет многие черты, сходные с со­матическим раневым процессом и может осложняться, метафорически говоря, «инфицироваться», заживать «первичным» или «вторичным» натяжением, в последнем случае часто образуя «деформирующие» личность рубцы. Существует, по нашему мнению, крайне оши­бочное предположение, что каждый человек, име­нуемый в этом случае «сильной личностью», должен быть способен к самостоятельному преодолению лю­бой кризисной ситуации. Увы, это далеко не так, и, по-видимому, продолжая уже использованный ряд анало­гий, можно в отдельных случаях говорить о психиче­ской травме, несовместимой с жизнью, развивающей­ся как остро, так и при суммации длительно воздействующих отрицательных психосоциальных сти­мулов. Характерно, что последний вариант «психиче­ской раны» развивается, как правило, именно у «сильных личностей», приобретая характер психиче­ских или психосоматических кризов (инфаркт, инсульт и т. д.). Еще W. Osier отмечал, что «типичный коро­нарный пациент является не чувствительным невроти­ком», а «крепким, энергичным умственно и физически, резким и честолюбивым человеком, показателем энер­гии которого является стремление всегда на полной скорости вперед». Это еще раз подчеркивает необхо­димость самого широкого внедрения профилактиче­ских методов индивидуальной психогигиены, психоте­рапии и психокоррекции у здоровых людей и дальней­шего развития системы социально-психологической помощи населению, примером которой является теле­фонная «служба доверия».

Как справедливо отмечает Р. А. Зачепицкий (1980), выдвинутые психоанализом приемы психологической защиты, такие как вытеснение из области сознания не­приемлемых для личности тягостных представлений, рационализация, проекция и др., представляют собой пассивную форму защиты путем ухода от реальной действительности. Она приобретает порой патологиче­ские формы. Автор напоминает, что пассивная пози­ция пациента приводит нередко к фиксации его в роли больного. Но существуют и активные формы защи­ты — борьба организма и личности, направленная на предотвращение болезни или ее преодоление. Понима­нию большого значения такой активности способ­ствовали во многом исследования Н. А. Бернштейна, П. К. Анохина, П. В. Симонова и др., заложивших ос­новы физиологии активности. В. С. Ротенберг и В. А. Аршавский (1979) на основании эксперимен­тальных исследований и клинических наблюдений показали позитивную роль активности организма в предупреждении и купировании ряда патологических состояний, а также отрицательное действие пассивно­сти как неспецифической предпосылки развития раз­нообразной патологии у животных и человека. С эти­ми выводами перекликаются и работы американского исследователя W. Green, предложившего понятие «co­ping», означающее способность сохранять психологи­ческую и физиологическую устойчивость вопреки от­рицательным эмоциям. Все эти данные подкрепляют значение выдвинутого М. М. Кабановым (1978) прин­ципа активного соучастия больного в процессе лечеб­но-восстановительной работы как важной предпосыл­ки его успешной реабилитации.

НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ЭФФЕКТЫ ТРЕНИРОВАННОЙ МЫШЕЧНОЙ РЕЛАКСАЦИИ

В современных работах, обосновывая нейрофизио­логические эффекты релаксации, большинство авторов опираются на учение И. П. Павлова и вскрытые им механизмы словесного воздействия на физиологиче­ские функции. Словесный сигнал или образ, вызванный словесным сигналом, ведет при систематическом по­вторении в процессе аутогенной тренировки к образова­нию условных кортико-висцералъных (вербалъно-висцералъных) реакций и реализации желаемых сдвигов. Существенное значение при этом имеет установленная в ряде исследований связь функционального состояния ЦНС с тонусом поперечнополосатой и гладкой муску­латуры.

Тренированная мышечная релаксация, которая является не только пусковым механизмом, но и ба­зисным элементом во всей системе аутогенной трени­ровки [Лобзин В. С, 1975], сопровождается ослабле­нием тонуса поперечнополосатой и гладкой мускула­туры и снижением эмоциональной напряженности. Во время релаксации даже без целенаправленного воздей­ствия наступает некоторое снижение артериального давления; на 6 —8 ударов в минуту замедляется часто­та сердечных сокращений, которая является одним из наиболее информативных показателей функционально­го состояния сердечно-сосудистой системы и нервно-вегетативной регуляции [Загрядский В. П., Сулимо-Самуйлло 3. К., 1976]; дыхание становится более редким

и поверхностным. При длительном применении метода с помощью специальных упражнений постепенно при­обретаются навыки целенаправленного (волевого) уп­равления деятельностью сердца. А. М. Свядощ (1982) описывает опыты, при которых один из его сотрудни­ков, занимающийся аутогенной тренировкой, научился путем самовнушения на фоне релаксации произвольно ускорять частоту сердечных сокращений с 68 до 144 в минуту и по желанию замедлять ее до 46 в минуту. На ЭКГ, по данным P. Polzien, в состоянии релак­сации у здоровых людей наблюдается снижение или повышение зубца ST и увеличение зубца Т.

Под влиянием релаксации существенно повышается самовнушаемость, что было убедительно показано в опытах А. М. Свядоща и А. С. Ромена. Если у людей, никогда не применявших аутогенную тренировку, объективная реализация самовнушения тепла в правой руке наступает лишь в 3 % случаев, то уже через 3 нед систематических занятий в группе аутотренинга про­извольное повышение температуры кисти на 0,9 —4 °С становится доступным для 80 %. В этих же опытах бы­ла показана возможность произвольного понижения локальной температуры тела на 0,5 —2 °С. Анало­гичные результаты были получены в свое время I. Schultz. Позднее P. Polzien было показано, что при достижении состояния релаксации одновременно с из­менениями на ЭЭГ происходит снижение ректальной температуры на 0,8 °С (рис. 1). Этот симптом исполь­зовался автором для контроля эффективности занятий и позволил ему сделать заключение, что «пациенты с глубокими неврозами не могут добиться состояния переключения даже после многих месяцев трениров­ки». Н. Kleinsorge и G. Klumbies на Германском кон­грессе терапевтов в Висбадене демонстрировали па­циентов, которые произвольно вызывали повышение кожной температуры на 5 —7°С. Специфические изме­нения температуры кожи и кожно-гальванической ре­акции в процессе выполнения аутогенных упраженений позволили рекомендовать эти показатели в качестве объективного контроля эффективности усвоения ауто­генных упражнений (рис. 2).

Наши наблюдения показали, что под влиянием ре­лаксации снижается перистальтическая активность же­лудочно-кишечного тракта, что одновременно способ­ствует редукции болевых ощущений. При сочетании

Рис. 2. Изменение кожно-гальванической реакции (а) и тем­пературы кожи (б) в процессе аутотренинга (по W. Luthe).

релаксации с внушением тепла в области желудка японские авторы Y. Ikemi, S. Nakagawa, M. Kimura наблюдали повышение температуры кожи живота на 2°С, увеличение кровотока в стенке желудка и усиле­ние его моторики. Y. Ischida в опытах с выполнением аутогенных упражнений в процессе зондирования же­лудка было установлено, что при аутогенном рас­слаблении снижается кислотность желудочного сока (рис. 3).

Рис. 3. Динамика желудочной секреции в процессе зондирования-до и после 4-недельного применения аутогенной тренировки (во время зондирования пациент, страдающий язвенной болезнью две­надцатиперстной кишки и туберкулезом, выполнял аутогенные упражнения) (по Y. Ischida).

Электрографические исследования изменений, на­ступающих под влиянием мышечной релаксации, показали нормализующее влияние расслабления мышц на моторную функцию желудка. Аналогичные сведе­ния о терапевтическом действии релаксации при дискинезиях желудка, по данным электрогастрографии (рис. 4), приводят А. Г. Панов и соавт. Генерализация эффекта релаксации с поперечнополосатой мускула­туры на гладкие мышцы объясняет многие другие по­зитивные сдвиги, наблюдаемые в клинических усло­виях при спазме гортани, пищевода, мочевыводящих путей, спастических колитах, а также изменениях в ко-

ронарной сосудистой системе. В упомянутом опыте одного из сотрудников А. М. Свядоща при вызывании яркого образного представления спазма сосудов серд­ца («коронарные сосуды сжались, участок сердца побе­лел») тут же на фоне полного здоровья впервые в жиз­ни развился приступ стенокардии, который был самостоятельно купирован представлением тепла в области сердца и в дальнейшем больше не повторялся.

Наши собственные наблюдения за лицами со склонностью к артериальной гипертензии показали, что под влиянием аутогенной тренировки в первую очередь снижается или нормализуется систолическое давление (рис. 5). Нормализация (повышение) систоли­ческого давления отмечалась также и у лиц со склон­ностью к артериальной гипотонии. Разнонаправлен-ность отмеченных эффектов позволяет сделать вывод, что в их основе лежит воздействие на баланс симпато-парасимпатических механизмов регуляции сосудистого тонуса, реализуемое на уровне корковых центров авто­номной нервной системы.

Наши исследования электроэнцефалографических изменений у больных неврозами во время сеансов ау­тогенной тренировки показали, что по сравнению с фоновыми данными в первой фазе сеанса аутотре­нинга (релаксация) наблюдается замедление альфа-ритма и появление медленных тетаволн, преимуще­ственно в передних отделах головного мозга (лобные, лобно-теменные и височные отведения). Во второй фа­зе, при переходе к активному самовнушению, мед-

ленных волн становится меньше, и основной фон со­ставляет хорошо выраженный альфа-ритм (индекс альфа-ритма увеличивается). Такая фазность биоэлек­трической активности прослеживалась у 75 % больных. Это позволило заключить, что первая фаза аутогенной тренировки проявляется снижением корковой активно­сти и характеризуется преобладанием тормозных про­цессов в коре больших полушарий. Во второй фазе ре­гистрируемые на ЭЭГ процессы свидетельствуют о концентрации внимания, состоянии бодрствования и активной корковой деятельности (чего не наблю­дается при гипнотическом внушении). Нейропсихологические корреляты отмеченных явлений выражались в двух совершенно четко разграничиваемых больными состояниях. Вначале, во время мышечного расслабле­ния, появляется ощущение тяжести во всем теле, кото­рое затем сменяется чувством легкости, «невесомо­сти», «парения в воздухе».

Проведенные А. И. Скрыпниковым (1982) на высо­ком методическом и техническом уровне исследования ЭЭГ-коррелятов различных фаз аутогенного состоя­ния у здоровых людей показали, что в первую фазу, по сравнению с исходным уровнем, повышается актив­ность бета-ритма, которая достигает наибольшей вы­раженности к 8 —14-й минуте, увеличиваясь на 100—140% по отношению к фону. Увеличение энергии альфа-ритма начинается примерно на 8-й минуте сеан­са аутогенной тренировки и достигает максимума (150%) к 16-й минуте. Энергия медленной составляю­щей ЭЭГ (дельта- и тета-ритмы) в процессе сеанса сни­жается и после завершения аутотренинга составляет соответственно 37 и 86% от фонового уровня. Это по­зволило автору сделать заключение, что уже при выпол­нении релаксирующих упражнений достигается акти­вирующее воздействие на ЦНС, усиливающееся при аутогенной стимуляции к концу сеанса.

Сходные данные были получены и в ряде других исследований. К. Шипошем (1980) было показано, что в процессе аутогенной тренировки выявляется тенден­ция к синхронизации ритмов в области доминантного полушария и относительная активация субдоминант­ного полушария, что не наблюдается во время дре­моты или естественного сна. Эти данные еще раз указывают на качественные отличия аутогенного со­стояния от других фазовых состояний (сон, гипноз).

Релаксация оказывает нормализующее влияние на основной обмен и насыщение крови кислородом [Ре­шетников М. М., 1981], обмен йода и холестерина (рис. 6). Содержание кортизона в сыворотке крови в состоянии релаксации несколько снижается [Рожнов

B. Е., 1979]. Плетизмографические исследования пока­зали, что в состоянии релаксации при вызывании ощу­щений тепла объем циркулирующей крови увеличи­вается [Sapir M. et al., 1975], объективно констати­руются изменения лейкоцитарной формулы и содержа­ния сахара в крови. Результаты исследований

C. Drunkenmolle, M. Bartusch, которые приводит G. Klumbies (1983), показали, что во время «тепловых упражнений» наблюдаются уменьшение общего пери-

ферического сопротивления сосудистого русла и усиле­ние кровообращения в правой руке в среднем у 62% пациентов (методом веноплетизмографии). Н. Prill, применявший аутогенную тренировку в гинекологиче­ской практике, отмечает нормализацию овариальных функций при дисменорее и вторичной аменорее. Под влиянием аутогенной тренировки снижается и уровень холестерина (рис. 7). Многочисленные физиологиче­ские эффекты релаксации, усиливающиеся при целена­правленном самовнушении, определяют широкий спектр показаний к применению метода в клинической практике.

За последние годы физиология и патофизиология нервной системы существенно пополнились сведения­ми о структурах и функциях глубинных отделов мозга. Успехи современной электроники и стереотаксической техники предоставили новые возможности для изучения и раскрытия структурно-функциональной организациицелого ряда образований центральной нервной си­стемы. В частности, были установлены тесные функ­циональные и структурные связи неокортекса с гипоталамо-лимбической системой и ретикулярной форма­цией, а также уточнены представления о передаче нервного импульса от рецепторов до корковых клеток. Было показано, что одновременно с нервным процес­сом, имеющим залповый, линейный характер, с пере­дачей импульсов по классическим лемнисковым систе­мам, постоянно протекают циклические процессы с вовлечением нейронных «кругов» на разных уровнях регуляции за счет многочисленных коллатералей, связывающих специфические системы с экстралемни-сковыми (неспецифическими). Это сочетание залповой и циклической составляющих нервного процесса мо­жет рассматриваться как одно из основных проявле­ний корковых механизмов саморегуляции, обеспечи­вающих непрерывную адаптацию к быстро изменяю­щимся фазным раздражителям различной модально­сти, а также к длительной постоянной импульсации. Введенное вначале в кибернетике, понятие прямой и обратной связи нашло многочисленные подтвержде­ния в нейрофизиологии. Было установлено существо­вание постоянной «кольцевой» связи между афферен-тацией, рецепцией и моторикой, а в самой рецепции были разграничены информационные, осуществляемые по лемнисковым системам и стресс-мобилизующие функции, связанные с экстралемнисковыми системами. Таким образом, в каждом движении присутствует в качестве обязательного элемента рецепция, а каждый рецепторный акт имеет и моторный компо­нент. С этой точки зрения, релаксация представляет­ся как весьма специфический процесс, при котором су­щественно изменяются соотношения рецепции и мото­рики, а также отражение последних в сознании. Если в обычных условиях жизни и деятельности моторные акты осуществляются при минимуме рецепции (ее со­знательного отражения), то в процессе систематиче­ских упражнений в мышечной релаксации целенапра­вленно тренируется рецептивный компонент при мини­мизации роли моторного.

Важным открытием современной нейрофизиологии явилось определение неспецифического активирую­щего влияния ретикулярной формации ствола мозга на кору больших полушарий (G. Moruzzi, Н. Magoun). В частности, в опытах на животных было показано, что при раздражении ретикулярной форма­ции во время естественного сна (через вживленные электроды) возникает быстрое пробуждение. Одновре­менно на электроэнцефалограмме беспорядочные синхронизированные «сонные» колебания сменялись активным, десинхронизированным ритмом, также сви­детельствующим о переходе к состоянию бодрствова­ния. Эта реакция генерализованного пробуждения про­являлась при раздражении центральной части ретику­лярной формации. При стимуляции ростральных отделов ретикулярной формации с неспецифическими ядрами таламуса и диффузной таламокортикальной системой у бодрствующего животного возникала реак­ция настороженности, обостренного восприятия и вни­мания (Д. Линдсли). Раздражение бульбарного отдела ретикулярной формации приводило к «глобальному» торможению или «облегчению» спинномозговых мо­торных разрядов. Одновременно были найдены кор­ковые зоны (4S), стимуляция которых вызывала сни­жение мышечного тонуса, а также путь из зоны 4S к ретикулярной формации продолговатого мозга. Принимая все раздражения от экстеро- и интерорецеп-торов (при этом самым обширным рецептивным по­лем, как известно, является мышечная система), ре­тикулярная формация не только осуществляет их переработку, но и специфически активирует кору в за­висимости от характера поступающих раздражений. Участвуя в процессах регуляции уровня бодрство­вания, ретикулярная формация имеет самые непосред­ственные связи с так называемым «висцеральным моз­гом», интегрирующим раздражения от органов чувств и внутренней среды организма, которые в значитель­ной степени определяют такие психические феномены, как состояние и самочувствие.

В последующем, кроме активирующего влияния ре­тикулярной формации, при повреждении последней были описаны акинезы, сонливость, угнетенное со­стояние сознания. Наряду с влиянием ретикулярной формации на корковые функции было установлено на­личие кортико-фугальных волокон, идущих из лобных отделов, поясной извилины, сенсомоторной коры и не­которых других ее областей к ретикулярной форма­ции. С помощью электрофизиологических исследова­ний было показано, что проведение импульсов повосходящим путям ретикулярной формации может быть заторможено или облегчено возбуждением вы­шеуказанных участков коры. Таким образом, корковая, в том числе и сознательная, деятельность может оказывать определенное влияние на активационно-регу-ляционные механизмы субкортикальных структур, обеспечивающих ее же (коры) функционирование.

Интенсивное изучение глубоких структур мозга по­зволило существенно расширить представления об анатомо-физиологическом субстрате эмоций. В экспе­риментах на «таламических» и «гипоталамических» (декортицированных) животных было показано, что моторное выражение эмоций может осуществляться и при отсутствии новой коры, однако, естественно, что при этом не возникает интеграции эмоций в це­лостный поведенческий акт и нет эмоциональных ощу­щений. В последующем изложенные факты были под­тверждены клиническими наблюдениями над больны­ми с поражением лобных долей. Эти наблюдения в значительной степени способствовали уточнению представлений о роли таламуса и гипоталамуса в эмо­циональном поведении человека. Оказалось, что воз­никновение эмоциональных ощущений, выражение и регуляция их проявлений осуществляются за счет взаимодействия новой коры с гипоталамусом, лимби-ческой и ретикулярной системами, связи которых ле­жат в основе центрального нервного субстрата эмоций [Гельмгорн Э., Луфборроу Дж.]. Особую роль гипота­ламуса в механизмах осуществления эмоционального поведения подчеркивал и P. Mac-Lean, сравнивая его с «водителем» (гипоталамус и обонятельный мозг) нервного «шасси» (спинной мозг и ствол), который вы­бирает возможные направления поведения в целом. Сложившиеся в процессе эволюции тесные связи обо­нятельного мозга с двигательной, вегетативно-висце­ральной, эндокринной и эмоциональной системами (J. Papez), с учетом общих принципов организации регуляторной деятельности коры головного мозга (через системы прямых и обратных связей), позволяет пред­полагать, что воздействие на одну из названных си­стем, например двигательную, неизбежно должно вы­зывать определенные изменения и в функционирова­нии остальных. В свете последних достижений нейро­физиологии стало более понятным влияние мышечно­го расслабления на функции центральной и периферической нервной системы. Состояние релаксации вызы­вает снижение реактивности гипоталамуса, а следова­тельно, и эмоциональную возбудимость. И наоборот, снижение уровня центрального возбуждения в резуль­тате психотерапевтического (вербального, рациональ­ного) воздействия ведет к уменьшению нисходящих корковогипоталамо-соматических разрядов в системе обратной связи. Независимо от того, вызвано ли рас­слабление скелетной мускулатуры физиологическим, физиотерапевтическим, фармакологическим или психо­терапевтическим воздействием, оно сопровождается снижением эмоциональной реактивности и ослаблением невротической симптоматики. Однако если физиоло­гическое, физиотерапевтическое, фармакологическое и большинство видов психотерапевтического воздей­ствия, оказывая существенное влияние на корковые и психические функции, реализуют свой терапевтиче­ский эффект при пассивном участии сознания, ауто­генная тренировка предполагает активное вовлечение сознания в терапевтический процесс и осуществляется именно на основе активного сознания. Другими слова­ми, аутогенная тренировка направлена на максималь­ное использование и стимуляцию резервных возмож­ностей интегративной деятельности коры головного мозга на основе перестройки субординационных нервно-регуляторных корково-подкорково-спинальных ме­ханизмов.

НЕЙРОПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ЭФФЕКТЫ КОМПЛЕКСА УПРАЖНЕНИЙ АУТОГЕННОЙ ТРЕНИРОВКИ

Основные нейропсихологические эффекты аутоген­ной тренировки связаны с развитием способности к образным представлениям, улучшением функции па­мяти, повышением аутовнушаемости, усилением ре­флексивной способности сознания, возможностей само­регуляции произвольных функций и формированием навыков к сознательному управлению некоторыми непроизвольными психическими и физиологическими функциями. Особенно демонстративным является влияние аутогенной тренировки на память. Так, в опи­сываемых I. Schultz опытах испытуемые полностью вспоминали стихотворения, которые они учили в раннем детстве, хотя до усвоения аутогенной тренировки не могли вспомнить более 1—2 строчек.Интересные результаты были получены в опытах Э. Г. Рейдер и С. С. Либиха, которые предъ­являли испытуемой (обученной аутогенной трениров­ке) и контрольной группам учащихся запись текста на неизвестном им иностранном языке. При этом ни один из учащихся контрольной группы не смог вос­произвести ничего из прослушанного текста, в то вре­мя как в группе испытуемых 93% учащихся смогли повторить две строчки. Повышение на 20-30/; спо­собности к запоминанию иностранных слов под влия­нием аутогенной тренировки и другие эффекты гипер-мнезии отмечали также Л. М. Ицигсон, А. С. Ромен и А. М. Свядощ (1982). В наших опытах с использо­ванием идеомоторных упражнений на базе аутогенной тренировки было показано позитивное влияние аутотре­нинга на функцию моторной памяти [Решетни­ков М. М., 1978; Лобзин В. С. и др., 1982], что существенно повышало эффективность освоения слож­ных видов сенсомоторной деятельности.

А. М. Свядощ и А. С. Ромен с помощью аутоген­ной тренировки обучали пациентов целенаправленно вызывать у себя гипнотическое состояние с эффектами глоссолалии (автоматической речи) и автоматического письма. О возможности достижения в состоянии ауто­генного погружения общей каталепсии с восковой гиб­костью и каталептическим мостом неоднократно сооб­щалось различными авторами.

Наблюдения А. М. Свядоща и Ю. Б. Шумилова над 180 здоровыми людьми показали, что обучение аутогенной тренировке позволило на 50% повысить скорость сенсомоторного реагирования; при этом улучшилась способность к концентрации внимания, в связи с чем значительно уменьшалось число ошибок (более чем на 60 %) и повышалась производительность деятельности (на 49%) при выполнении заданий, тре­бующих высокой устойчивости внимания.

Проведенные нами наблюдения и исследования с помощью адаптированной методики MMPI (СМИЛ) показали, что аутогенная тренировка способствует по­вышению эмоциональной устойчивости, стабилизации настроения и поведенческих реакций, нормализации сна, снижению тревожности, внутренней напряженно­сти, развитию уверенности в себе, улучшению со­циальной адаптации и общительности (рис. 8), а также способности к психофизиологической мобилизации ре-

зервных возможностей организма и личности [Решет­ников М. М., 1981; Лобзин и др., 1982].

Приведенные данные подтверждались результата­ми психологического обследования с использованием 16-факторного личностного опросника Кеттела, ко­торые также свидетельствовали о том, что под влия­нием аутогенной тренировки повышается эмоциональ­ная устойчивость, способность к психофизиологиче­ской мобилизации, снижается тревожность (рис. 9).

Овладев аутогенной тренировкой, можно научиться просыпаться в строго заданное время, выработать «сторожевой пункт», позволяющий воспринимать ре­чевые сообщения во время естественного сна [Свя-дощ А. М., 1982], целенаправленно вызывать глубо­кую анестезию в различных частях тела, позволяю­щую в некоторых случаях даже проводить опера­тивные вмешательства без дополнительного обезболи­вания.

Краткосрочный отдых (5 — 10 мин) в состоянии ау­тогенного расслабления, как показали исследования, ведет к быстрому восстановлению сил и снижает раз­витие утомления при значительных физических нагруз­ках. Возникающие при аутогенной релаксации эф­фекты тяжести, сменяющиеся ощущением невесомо­сти тела, «парения», позволяют активно применять метод при моделировании деятельности человека в ус­ловиях гипер- и гиповесомости [Гримак Л. П., 1978]. При этом, как показали наши исследования [Решетни­ков М. М., 1981], яркость и выраженность субъек­тивных ощущений связана как со степенью освоения аутогенной тренировки, так и с прошлой повторяе­мостью моделируемого состояния или «знакомостью» с ним. Другие многочисленные психологические эф­фекты аутогенной тренировки будут более подробно изложены в последующих главах, при описании моди­фикаций специальных приемов и методов аутогенного воздействия.

Заканчивая изложение механизмов аутогенной тре­нировки в главе «Лечение неврозов», А. М. Свядощ (1982) задается вопросом: «Чем же объяснить силу оказываемого воздействия? Почему самовнушение стало вызывать у здоровых лиц такие явления, которые до этого не вызывало?». На этот вопрос пока нет однозначного ответа. В эволюционном аспекте формирование высших психических функций человеческого разума, реализующих преимущественно внешние коммуникативные и регуляторные функции, не могло не привести к изменению струк­турных и функциональных связей внутренней, гомео-статической регуляции. В то же время и внешние, и внутренние функции — есть работа все той же (одной и той же) нервной ткани. Высказываемое некоторыми авторами [Кесарев В. С, 1983, 1984] мнение, что раз­витие психических функций в определенном смысле могло идти в ущерб внутренней регуляции, необосно­ванно и противоречит основному закону эволюции. Прогрессивное развитие психики предполагает все большее увеличение рефлексии сознания и сознатель­ной регуляции, управления состоянием человека на всех уровнях — от высших психических до простейших биологических функций. Возвращаясь к сказанному во введении, следует еще раз подчеркнуть, что не только теория, но и практика медицины будущего связана с проблемами адаптивного реагирования и сознатель­ного управления этими процессами. Подтверждением этому служит наблюдаемое в последние годы суще­ственное повышение внимания исследователей и прак­тических врачей к проблеме биологической обратной связи («biofeedback-training», «biofeedback-therapy»), которая, как отмечает Н. П. Бехтерева (1978), «несом­ненно принесет новые зрелые плоды медицине, педаго­гике и различным областям физиологии и патологии труда»[23].

Становление и развитие навыков психофизиологи­ческой саморегуляции на основе самовнушения во многом обнаруживает сходство с двигательными на­выками у ребенка: сначала беспорядочные движения, потом неловкие попытки целенаправленных актов, по­степенно трансформирующихся в систему произволь­ной регуляции моторных функций. Многолетний опыт применения аутогенной тренировки позволяет сделать заключение, что, возможно, нет неуправляемых функ­ций; есть функции, задача сознательного опроизво-ливания которых не ставилась. И все же вопрос, по­ставленный А. М. Свядощем, остается открытым: в механизмах аутогенного воздействия по-прежнему больше проблем, чем находок и решений. Излагая опыты с произвольным управлением частотой сер­дечных сокращений, D. Shapiro описывает диалог с одним испытуемым, достигшим особых успехов: «Когда я спросил его, как он это делает, он ответил: «А как вы двигаете рукой?» Приведенный пример еще раз свидетельствует о том, что изучение механизмов аутогенной тренировки тесно связано со всеми иссле­дованиями по нейропсихологии и нейрофизиологии че­ловека. И еще об одном факторе, обусловливающем во многих случаях достаточно высокую эффективность психотерапевтического воздействия аутогенной трени­ровки. Это регулярность и существенное увеличение времени лечебного воздействия. По сравнению с дру­гими методами длительность терапевтического воз­действия увеличивается в среднем в 5—10 раз преимущественно за счет самостоятельного приме­нения усвоенных приемов.

В многочисленных исследованиях было показано, что внушение и самовнушение может быть реализова­но на поведенческом уровне, на функциональном уров­не (выражаясь в изменениях частоты пульса, дыхания и т. д.), на процессуальном психологическом уровне (опыты В. Л. Райкова и Л. П. Гримака по стимуляции способностей) и на уровне тканевых реакций (опыты с внушенными ожогами). Механизмы всех отмеченных реакций пока недостаточно изучены, во многом гипо­тетичны и носят в значительной степени психологиче­ский или нейропсихологический характер. В то же вре­мя активное и, главное, эффективное использование современных теоретических концепций в психотерапев­тической практике позволяет сделать заключение об их адекватности исследуемым феноменам. Несмотря на относительную многочисленность теоретических подходов и представлений, а также некоторую терми­нологическую путаницу, в целом большинство авто­ров в настоящее время солидаризируются во мнении, , что психика человека имеет свое гомеостатическое со­стояние, стабильность которого обеспечивается как осознаваемым и, следовательно, целенаправленным самовоздействием, так и с помощью некоторых неосознаваемых механизмов.

Такое большое внимание, которое уделено нами изложению теоретических основ и нейропсихологических механизмов аутогенной тренировки, обусловлено тем, что только на основе их знания и понимания возможно действительно плодотворное и эффективное применение метода. В альтернативном случае психоте­рапевтическое воздействие сводится к ремесленниче­ству, чему, к сожалению, пока немало примеров.

содержание   ..  1  2  3   ..