ГЛАВА II

ИСХОДНЫЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ И ГИПОТЕЗЫ

1. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Знакомство с современным состоянием психологии личности обнаруживает отсутствие какой-либо одно­значности, элементарной согласованности в понимании самого термина «личность». Мы уже обращали внима­ние в прошлой главе на частое смешение понятия «лич­ность» с понятиями «индивид», «человек», «индивиду­альность», «темперамент», «характер», «субъект» и т. п., причем каждый исследователь привносит в это смеше­ние свой особый акцент, долю своего понимания (или непонимания), что еще более увеличивает пестроту взглядов. Понятие «личность» как бы разбрелось по всем разделам психологической науки, стало расхожим, часто повторяемым. Любопытно заметить в этом плане, что обсуждение проблем личности даже в профес­сиональном кругу психологов (например, на кафедре общей психологии факультета психологии Московского университета, где работает автор) резко отличается от обсуждения проблем психофизиологии, восприятия или памяти. Если во втором случае спор обычно локализует­ся между непосредственными специалистами в данной узкой области, тогда как остальные, и прежде всего «личностники», занимают позицию сторонних наблюда­телей, не решающихся высказать свое мнение в силу его заведомой некомпетентности, то в первом случае бук­вально каждый — специалист ли он в области исследо­вания личности или нет — активно вступает в обсужде­ние и считает себя вполне компетентным для спора и утверждения (часто категорического) своего мнения.

Истоки такого отношения к проблеме личности в общем вполне понятны и объяснимы. В отличие, скажем, от исследования движений глаз или оператив­ной памяти проблема личности интересует всех, но в то же время является необыкновенно широкой, сложной и многомерной. Эта многомерность отражена уже в са-

62

мом богатстве языковых возможностей описания лич­ности. Олпорт и Одберг обнаружили, например, в английском языке 17 тыс. слов, с помощью которых можно охарактеризовать поведение, относящееся к лич­ности, из них 4505 являются названием черт как тако­вых; Клагес насчитал 4 тыс. таких слов в немецком языке, а Баумгартен, выбравший более строгие крите­рии,— 1093.' К. К. Платонов считает, что только в «Сло­варе русского языка» С. И. Ожегова среди 52 тыс. вклю­ченных в него слов 1548 определяют свойства личности;

по его же данным, в грузинском языке таких слов еще больше — около 4 тыс.

Как же возможно учесть все это обилие красок, их смешение, оттенки, полутона и найти то, что существен­но для конкретного понимания личности, для выявления предмета ее психологического изучения? Наиболее оче­видным и едва ли не единственным путем поиска ответа часто считается путь исследования тех или иных отдель­ных черт личности и их последующего соотнесения между собой. Согласно этому направлению, надо вни­мательно изучить и описать все детали, а затем уже составлять общее представление о конструкции в целом.

Однако, несмотря на всю, казалось бы, разумность, такой подход продемонстрировал по сути его полную несостоятельность. Архивы психологии стали необозри­мыми, они буквально переполнены данными, получен­ными с помощью экспериментов, опросников, тестов, наблюдений и т. п. Но чем более накапливается фактов, тем очевиднее становится, что, ни взятые сами по себе, ни в своей совокупности, они не способны дать пред­ставление о целостной живой человеческой личности. Из этих данных можно было бы вполне составить обширную многоплановую экспозицию, целый «музей» психологических черт и механизмов, но сама фигура личности как таковая в этом «музее» явно бы отсут­ствовала, причем для полноты образа добавим, что устроителей такого «музея» — психологов, изучающих личность,— это обстоятельство практически мало бы смущало и единственное, чем бы они были серьезно озабочены,— это изысканием новых площадей (т. е. научных журналов, лабораторий и т. п.) для размеще­ния и представления результатов своих очередных изысканий и опытов, направленных на поиск еще одной (n+1-й) детали неизвестного целого.

Следование психологов по этому пути было, конечно,

63

 не результатом их личного заблуждения, а следствием вполне определенных исторических причин. Мы уже говорили в предыдущей главе, что, отделившись от фи­лософии, психология в стремлении стать самостоятель­ной наукой обратилась прежде всего к опыту естест­венных дисциплин. Это выразилось, в частности, в заим­ствовании моделей научного исследования, образцов методологического подхода. Одна из таких моделей состояла в том, что последовательное и полное изучение отдельных частей некоторой системы, их взаимных связей приводит к познанию всей системы в целом. Однако, как показал еще Кант, это может быть верно на уровне механических систем. На уровне живых систем такая модель не работает. Здесь целое определяет части, а не части целое. Функция и назначение отдель­ных частей и деталей могут быть поняты только в свете целостного представления.

Необходимость поворота к целостным, обобщающим гипотезам, к выработке широких теоретических взгля­дов, способных объединить, осветить частности психо­логических исследований и наблюдений, стала особенно очевидной и острой в отечественной психологии где-то с начала 70-х годов. А. Н. Леонтьев неоднократно подчеркивал, что главным препятствием, камнем преткновения в изучении личности является вопрос о со­отношении общей и дифференциальной психологии. Подавляющее большинство авторов идет путем диф­ференциальных исследований, суть которых сводится к тому, что выделяются признаки, имеющие или спо­собные иметь какое-либо отношение к личности, затем они коррелируются между собой, вследствие чего выде­ляются факторы, индивидуальные профили и т. д. Не ставя под сомнение правомерность и просто необходи­мость во многих случаях применения дифференциаль­ного подхода (проблемы профотбора, диагностики и т. п.), приходится, однако, констатировать, что следо­вание преимущественно лишь по этому пути уводит психологию от изучения личности как таковой, подменив его по сути изучением индивидуальных различий. В ре­зультате и создалось нынешнее парадоксальное положе­ние: несмотря на обилие работ, в заголовке и тексте которых фигурирует слово «личность», реальная лич­ность человека, если воспользоваться замечанием одно­го западного психолога, «растворилась в тумане мето­да». Едва ли не основную причину этого А. Н. Леонть-

64

ев усматривал в том, что «изучение корреляций и фак­торный анализ имеют дело с вариациями признаков, которые выделяются лишь постольку, поскольку они выражаются в доступных измерению индивидуальных или групповых различиях» и, далее, «подвергаются обработке безотносительно к тому, в каком отношении находятся измеренные признаки к особенностям, существенно характеризующим человеческую лич­ность»³.

Увлечение формализованными методами вызвало беспокойство и многих психологов за рубежом. Так, В. Метцгер на вопрос о том, как он оценивает состоя­ние психологии, писал: «Прогноз не является очень радостным, потому что как раз среди молодых людей энтузиазм по отношению к новым методам, пришедшим в большинстве случаев из англосаксонских стран, столь велик, что часто они, как мне кажется, рассматривают психологию как резервуар для упражнений на статисти­ческие и другие методические задачи, так что собствен­ные основания проблем больше не видятся, а метод в из­вестной степени становится самостоятельным» . Об этом же писал и известный американский ученый С. Тулмин: «Принятый позитивистский подход привел к тому, что бихевиористские методы проникли всюду, в множество никак не сообщающихся между собой, часто узкоспециализированных дисциплин... преобла­дающим стал принцип: чем уже и определеннее ставится вопрос исследователя, тем он более «научен». Так, на­пример, зачастую задача исследования сводится к по­лучению статистических корреляций между числовыми значениями «поддающихся подсчету» вариативных данных» ⁵.

Альтернативой подобным подходам является разви­тие общей психологии личности. И здесь, в частности, одной из главных задач должно стать выделение того, что с точки зрения психологии относится к собственно личности. Не к личности ученого, инженера, рабочего, студента, астеника, флегматика и т. п., что обычно составляло предмет психологического рассмотрения, а к личности как к совершенно особому психологи­ческому образованию, особому уровню отражения, ко­торый будет конечно же по-разному преломляться в людях разных профессий, обладающих разными темпераментами и особенностями нервной организации. Без создания такого целостного представления о лич-

3   Б. С. Братусь

65

 ности нельзя с достаточной степенью осознанности и полноты подойти к насущным вопросам развития, воспитания и коррекции личности.

Особенно пагубно сказывается отсутствие целостной общепсихологической концепции при исследовании ано­малий личности. Отдельные, даже блестяще разрабо­танные, аспекты, «куски» теории личности оказываются явно недостаточными для такого рода исследований. Проблемы аномального развития настолько тесно взаимосвязаны с реальной жизнью, многосторонни, «целостны», что их возможно сколь-либо глубоко отра­зить только в достаточно целостной теоретической кон­цепции, причем, и это важно подчеркнуть, теорети­ческой. концепции «среднего уровня», т. е. исходящей из общих методологических принципов, но в то же время могущей быть примененной к исследуемой реальности, ее анализу и коррекции.

При этом перед нами по крайней мере два возмож­ных основных пути. Один — использовать уже имею­щиеся подходы к изучению аномалий, данные психоло­го-клинического опыта и исходя из этого материала строить подходящую теорию. Здесь, однако, сразу вста­ет вопрос: как будет относиться построенная таким пу­тем теория к развитию нормальному и что мы, исходя из патологии, будем подразумевать под нормой?

В начале первой главы мы уже приводили типичные ответы на этот вопрос, согласно которым норма пони­мается лишь как отсутствие или слабая, не мешающая социальной адаптации выраженность болезненных яв­лений, их относительная скомпенсированность. Пато­логия при этом часто рассматривается как увеличитель­ное стекло, сквозь которое становится явно заметным, гипертрофированным и потому легко обозримым скрытое от нас в норме. В этом плане можно сослаться еще на Гарвея, который писал: «Нигде так явно не открываются тайны природы, как там, где она отклоняется от прото­ренных дорог». Однако сама констатация отклонения подразумевает некое понимание меры, эталона, относи­тельно которого оно произошло, поэтому, постулируя изучение аномалий как исходный момент, мы тем самым неизбежно (а вовсе не вследствие частных заблужде­ний) приходим к пониманию нормы как отсутствия недостатков, но не присутствия некоего достоинства со всей уже отмеченной ранее методологической огра­ниченностью этого взгляда.

66

Другой, принципиально иной путь требует в качестве первого необходимого шага создания развернутого, ме­тодологически обоснованного, позитивного представле­ния об общем, нормальном развитии, его принципах, закономерностях, отталкиваясь от которых появляется реальная возможность судить об аномалиях, отклоне­ниях от этого развития. Надо ли говорить после всего сказанного, что мы отдаем решительное предпочтение данному подходу. Если образно представить теорию как зеркало, призванное отражать мир, то, на наш взгляд, аномалии должны видеться, познаваться, исследоваться через отражение их в ориентированной на позитивное представление о норме теории и рассматриваться тем самым как собственно отклонения, искривления разви­тия, нежели принимать за должное обратную позицию, столь свойственную пока современной психологии,— судить о норме на основании ее отражения в искрив­ленных зеркалах ориентированных на патологию теорий *.

 

 

2. ГИПОТЕЗА ОБ УРОВНЯХ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ

В контексте нашего изложения сказанное выше должно означать, что предстоит продолжить движение от абстрактного к конкретному, начатое в первой главе, с тем чтобы данное там общее представление о личности

* Нелишне заметить, что взгляд на норму только через анализ, гипертрофию ее возможных недостатков, проникая в широкое обы­денное сознание, может сыграть (и уже во многом вследствие своей распространенности сыграл) весьма пагубную роль в формировании нравственных ориентации. Он как бы развенчивает человека, давая любым самым возвышенным проявлениям заземленное, часто прямо идущее от болезни объяснение, сводя все к «сублимации», действию замаскированных элементарных эгоистических «инстинктов» и т. п Продолжив аналогию с зеркалом, как не вспомнить здесь мудрую андерсеновскую историю-предостережение о злом тролле, который «смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное умень­шалось дальше некуда, а все дурное и безобразное так и выпирало, делалось еще гаже... А если у человека являлась добрая мысль, она отражалась в зеркале такой ужимкой, что тролль так и покатывался со смеху, радуясь своей хитрой выдумке. Ученики тролля — а у него была своя школа — рассказывали всем, что сотворили чудо: теперь только, говорили они, можно увидеть мир и людей в их истинном свете. Они бегали повсюду с зеркалом, и скоро не осталось ни одной страны, ни одного человека, которые бы не отразились в нем в искаженном виде».

З*

67

 по возможности довести, конкретизировать до разверну­той психологической концепции *.

Напомним, что в этом общем представлении лич­ность рассматривалась как способ организации, инстру­мент, орудие присвоения человеческой сущности. Этим мы как бы подтверждали, экстраполировали идущее в отечественной психологии от Л. С. Выготского понима­ние человека как существа производящего, строящего орудия и инструменты своего развития. Причем орудия эти могут быть не только внешними, вещными, конкрет­но представленными — лопата, топор, станок, ЭВМ, но и внутренними, психологическими — способ мышления, специальные приемы запоминания,  воображение, построение образа, использование знака и т. п.

Следующим шагом в этом направлении должно было стать понимание развитых внутренних психологических орудий не только как средств решения возникающих перед индивидом задач, но и как особого рода «психо­логических органов», в функции которых входит относи­тельно самостоятельное продуцирование самих задач, обеспечение и закрепление определенных, достаточно единообразных способов их решения, взаимодействие с другими подобными «психологическими органами» и т. п. Ценной аналогией здесь служит представление о «функциональных органах» **, которые возникают, складываются в нервной системе в единое целое при­жизненно, в тесной зависимости от конкретных внешних

* Путь этот пока не является в психологии частым. Как справед­ливо замечает В. Е. Кемеров, обычно «психология шла не по пути «реконструкции» психики на основе истолкования личностного бытия, а, наоборот,— по пути «реконструкции» бытия личности на основе описания ее психики» ⁶.

** «...Одним из крупнейших современников И. П. Павлова, А. А. Ухтомским, была выдвинута мысль о существовании особых физиологических, или функциональных органов нервной системы... Это органы, которые функционируют так же, как и обычные морфоло­гически постоянные органы; однако они отличаются от последних тем, что представляют собой новообразования, возникающие в про­цессе индивидуального (онтогенетического) развития. Они-то и пред­ставляют собой материальный субстрат тех специфических способ­ностей и функций, которые формируются в ходе овладения человеком миром созданных человечеством предметов и явлений—1ворениями культуры... Теперь мы можем более ясно представить себе и то, в чем именно выразилось очеловечивание человеческого мозга... Оно выра­зилось в том, что кора человеческого мозга с ее 15 миллиардами нервных клеток стала в гораздо большей степени, чем у высших жи­вотных, органом, способным формировать функциональные ор­ганы» ⁷.

68

условий и обстоятельств, и затем начинают функциони­ровать с той же устойчивостью, что и морфологически наследственно обусловленные органы. «Органом,— писал А. А. Ухтомский,— может быть всякое временное сочетание сил, способное осуществить определенное достижение» ⁸. Эта, безусловно, важнейшая гипотеза была направлена по преимуществу в сторону высшей физиологии и не касалась сути психологических проб­лем. Лишь в трудах А. Н. Леонтьева, А. В. Запорожца, а в последнее время В. П. Зинченко и его сотрудников гипотеза получила развитие применительно к ряду об­ластей психологии и стало возможным говорить об отдельных психологических структурах (мышления, па­мяти, действия) не только как о психологических ору­диях, но и как о психологических органах.

Настает, видимо, пора применить эти представления и к изучению личности. Прежде всего обратим внима­ние на взаимосвязь двух обсуждаемых понятий — «психологическое орудие» и «психологический орган». Орудие, будучи развитым и обретшим относительную самостоятельность в рамках целостной организации, приобретает функции органа. С генетической точки зре­ния орудие есть то, что может стать органом, есть орган в потенциале. Орган же в свою очередь — зрелое орудие,— орудие, переставшее быть только средством, способом реализации чужой воли, но приобретшее собственную волю (а порой своеволие), собственную активность. Эта активность в рамках психической организации человека имеет по крайней мере два осно­вополагающих направления. Одно состоит в познании внешнего мира, производстве предметов, преобразова­нии окружающего. Другое направление связано с на­хождением смысла своего бытия в мире и многочислен­ных продуктов, следствий этого бытия. Каждое из этих направлений порождает и соответствующие сферы приложения психической активности. Одна из них есть «мир вещей», причинно-следственных отношений, другая есть «мир идей», мир смыслов. Соответственно этому деятельность в «мире вещей» можно назвать деятельностью производства «вещных» продуктов, предметов, измерений, тогда как деятельность в «мире идей» следует назвать деятельностью смыслообразова-ния, производства смыслов. Если продукты деятель­ности первого рода зримы и осязаемы, могут быть не­посредственно и в объективной форме предъявлены

69

 другому, то продукты деятельности второго рода субъективны, мало и трудно поддаются объективации, непосредственной передаче другому.

Следует сразу подчеркнуть, что две указанные сферы существуют во взаимосвязанных, хотя и во многом противоречивых, отношениях. Дело в том, что первая сфера не несет в себе смысла своего существования, смысл этот должен быть найден, доказан, и тем самым она нуждается в постоянном и все новом, по мере ее раз­вития, осмыслении, т. е. в продуктах деятельности другой сферы — сферы смыслообразования. В то же время «производство» смыслов никогда не существует в некоем «чистом» виде, но всегда нуждается в мате­риале реальности, с одной стороны, как источнике, толчке к смыслообразованию, а с другой стороны,— поле, полигоне реализации уже обретенного смысла, по­пыток его объективации. П. А. Флоренский, который еще до Л. С. Выготского четко поставил проблему ору-дийности человеческой психики, писал, что творчество разума распадается на производство вещей, смысл ко­торых не нагляден, и производство смыслов, реальность которых не очевидна. Необходимо поэтому доказывать осмысленность вещей и вещность смысла.

Это несовпадение и одновременно взаимозависи­мость, взаимосвязанность двух сфер, создаваемое меж­ду ними внутреннее напряжение, противоречие есть по сути отражение общего противоречия между обуслов­ленной данной конкретной ситуацией ограниченностью каждого отдельного человека и его потенциальной универсальностью, безграничными возможностями, без­масштабным развитием, предполагаемым родовой чело­веческой сущностью *. На уровне индивидуального сознания это противоречие обычно отражается как про­тиворечие между «я» реальным и «я» идеальным, между

* «Убеждение в том, что вещи существуют не сами по себе, а об­ладают еще каким-то важным и существенным для человека «смыслом», растет из особого положения человека в мире,— пишет В. М. Межуев.— В своем стремлении постичь смысл вещи, раскрыть его средствами мифологического, религиозного, художественного или философского сознания люди исходят не из своей чисто природной потребности в ней, а из своей общественной, «родовой» потребности, определяемой существованием того общественного целого, к которому они принадлежат. Они как бы смотрят на вещь глазами этого целого, пытаясь увидеть в ней то, что имеет значение для их жизни в границах данного целого. Будучи сам «родовым» существом, человек и в вещах ищет то, что составляет их общий «вид», «эйдос», «идею», что обра­зует их «родовую» сущность» ⁹.

70

«я» сегодняшним и «я» будущим; как противоречие между бытием и долженствованием, реальным и потен­циальным, вещным и смысловым.

Ниже, когда мы будем рассматривать строение смысловой сферы, динамику деятельности, мы поста­раемся развить эти исходно важные для нас общие положения, а теперь вернемся к определению личности как способу организации, орудию присвоения челове­ческой сущности. Нетрудно после сделанных выше замечаний увидеть, в каком новом дополнении, конкре­тизации нуждается это определение. Поскольку при­своение человеческой сущности распадается на присвоение «мира вещей», причинно-следственных свя­зей и отношений и на присвоение «мира идей», производ­ство смысловых образований, то соответственно и ору­дия, органы психической деятельности неоднородны, но распадаются, вернее, тяготеют к двум соответствующим сферам. Если же применить «поуровневый» подход *, то следует говорить о разных измерениях, уровнях психического аппарата. Один уровень мы назовем собственно личностным или личност но-смысловым, «ответственным» за производство смысловых ориента­ции, определение общего смысла и назначения своей жизни, отношений к другим людям и к себе. Специально подчеркнем при этом, что речь идет не об абстрактной философской рефлексии, а о вполне насущной и каждым так или иначе решаемой задаче осмысления, смысло­вого оправдания своего бытия **.

Однако смысловые ориентации не могут сами по себе

' «Поуровневый» подход имеет весьма давнюю историю. Де­ление на «душу» и «тело», которому тысячи лет, можно рассматри­вать как первую попытку такого рода. Не менее почтенный возраст имеет и трехчленное деление на «телесное», «душевное» и «духовное». Двух- и трехчленное деление, наполненное, разумеется, иным содержанием, остается наиболее распространенным и сейчас. На­помним лишь некоторые примеры: индивид — личность (А. Н. Ле-онтьсв); субъект — личность (П. Я. Гальперин); индивид — лич­ность—индивидуальность (Б. Г. Ананьев, А. Г. Асмолов); инди­вид — субъект —личность (Ш. А. Надирашвили); организм — инди­вид — личность (М. Г. Ярошевскнй) и др. В развиваемых ниже взглядах на проблему психического здоровья мы также будем при­держиваться трехчленной традиции.

" Напомним в данной связи слова Л. Н. Толстого о том, что «неизбежно необходимое для живых людей знание было и есть всегда одно: .танце своего назначения в том положении, в котором находит себя человек в этом мире, и в той деятельности- или в том воздержании от деятечьности, которое вытекает из понимания этого назначения» '°.

71

 обеспечить присвоение человеческой сущности, они лишь определяют те или иные устойчивые отношения к ней. Для реализации,овеществления,опредмечивания этих отношений необходима соответственно организо­ванная активность человека, его деятельность, неизбеж­но несущая при этом на себе печать всех его индиви­дуальных особенностей, характерологических черт и свойств. Этот другой уровень мы назовем уровнем реализации, индивидуально-исполнительским или инди­видуально-психологическим уровнем.

Кроме двух обозначенных уровней необходимо, особенно в контексте изучения аномального развития, ввести в рассмотрение еще один — психофизиологи­ческий уровень. В противном случае личностные процес­сы как бы повиснут в воздухе и будут пониматься без учета роли биологической, нейрофизиологической базы, которая обусловливает как саму возможность функци­онирования процессов психического отражения, так и существенные особенности строения и динамики, ре­жимов этого функционирования.

В соответствии с таким подходом будет строиться и наше представление о психическом здоровье. Его сле­дует рассматривать не как однородное образование, а как образование, имеющее сложное, поуровневое строение. Высший уровень психического здоровья — личностно-смысловой, или уровень личностного здо­ровья, который определяется качеством смысловых отношений человека. (В первой главе мы уже называли некоторые философско-психологические основания кри­териев нормальности.) Следующий уровень — уровень индивидуально-психологического здоровья, оценка ко­торого зависит от способностей человека построить адекватные способы реализации смысловых устремле­ний. Наконец, уровень психофизиологического здо­ровья, который определяется особенностями внутрен­ней, мозговой, нейрофизиологической организации актов психической деятельности.

Нетрудно предположить, что каждый из данных уровней, имея свои критерии, должен иметь и свои осо­бые закономерности протекания. Из этого в свою очередь следует и другая гипотеза: несмотря на взаимо­связь и взаимообусловленность уровней, возможны са­мые различные варианты их развитости, степени и качества их здоровья. Иначе говоря, психическое здоровье, будучи многоуровневым, может страдать на

72

одних уровнях при относительной сохранности других *. Представим последнюю гипотезу в формализованном виде.

Если рассматривать психофизиологический уровень как первый, тогда здоровье этого уровня, психофизиоло­гическое здоровье, можно обозначить как n[, а отклоне­ния от него — как Ni. Соответственно здоровье и откло­нения следующего уровня — индивидуально-исполни­тельского — обозначим как Na и Nz, а личностное здо­ровье и отклонения от него — как Мз и Мз. Отсюда мож­но в принципе построить трехмерный массив данных и соответствующее «трехмерное пространство психи­ческого здоровья», каждая ось которого будет соответ­ствовать тому или иному измерению, плоскости этого здоровья — личностной, индивидуально-исполнитель­ской и психофизиологической. Тогда любое психи­ческое состояние человека может быть представлено как точка в этом пространстве, координаты которой заданы наличными—либо положительными (степени здоровья), либо отрицательными (степени нездо­ровья) — показателями по каждой из осей. Общий вид предполагаемых здесь сочетаний может быть представ­лен в виде следующих двух матриц, первая из которых (I) показывает, какие варианты могут соседствовать с личностным здоровьем (положительное значение соответствующей оси рассматриваемого трехмерного пространства, обозначенное нами как Мз), а вто­рая (II) — какие варианты могут соседствовать с откло­нениями личностного здоровья (отрицательное значение соответствующей оси, обозначенное нами как Мз).

* Нелишне заметить, что применение термина «уровень» является здесь в достаточной степени условным (равно, впрочем, как и в перечисленных выше в примечании примерах «поуровневых» делений). Об уровнях в строгом значении уместнее было бы говорить при изменении какого-либо свойства или качества, когда, скажем, каждая новая ступень подъема вбирает в себя, как бы «затопляет» нижележащие, пройденные, оставленные уже уровни (так говорят о повышении уровня образования, культуры и т. п.). В нашем же случае речь идет скорее о составляющих, параметрах, этажах психического здоровья, существующих (живущих) одновременно, пусть глубоко взаимосвязанно и взаимозависимо, но все же не поглощая и не заменяя друг друга. Но поскольку понятие поэтажного подхода пока не привычно, да и ассоциируется больше со строитель­ным делом, нежели с психологией, мы с учетом высказанных оговорок будем в основном использовагь устоявшуюся, «уровневую» термино­логию.

73

 1._NiN2N3

2. NiN2N3

3._Ni_N2N3

4. NiN2N3

5._NiN2N3

6. NiN^ 7-_М^2Мз 8. NiN2N3

В нашу задачу не входит подробное рассмотрение всех выделенных классификационных ячеек, поскольку это заняло бы слишком много места и увело от основной логики работы. Ниже (гл. IV и V) мы остановимся лишь на некоторых типичных структурах психического здо­ровья, характерных прежде всего для тех видов ано­мального развития личности, которые непосредственно попадут в фокус нашего рассмотрения. Однако одно, поистине фундаментальное, взаимоотношение сразу требует особого и пристального рассмотрения в кон­тексте данной книги: это взаимоотношение первого — психофизиологического — с двумя вышележащими — собственно психологическими — уровнями. Нетрудно видеть, что по сути своей способ определения этих взаимоотношений является частным, производным от того или иного решения более общей методологической проблемы — проблемы соотношения биологического и социального в человеке, поскольку первый уровень непосредственно связан с наследственными, биологи­ческими характеристиками, тогда как два последующих зависят от социальных условий обучения и воспитания.

 

 

3. О РОЛИ БИОЛОГИЧЕСКОГО В ФОРМИРОВАНИИ ЛИЧНОСТИ

Поскольку речь идет о биологическом и социальном в психике человека, то необходимо рассмотреть соотно­шение трех реальностей: биологической, психологи­ческой и социальной. Сузим картину, возьмем прежде соотношение двух реальностей — биологической и психологической, а затем уже вернемся к третьей — внешней, социальной реальности.

Собственно человеческая, сложно организованная психика может сформироваться и успешно функциони­ровать в каждом отдельном человеке лишь при опре­деленных биологических условиях, куда входят и требо­вания к содержанию кислорода в крови и обеспечению питания мозга, и необходимость для успешной жизне-

74

деятельности солнечных излучений, и согласная работа отделов нервной системы и многое, многое другое. Су­щее гвует огромное количество этих параметров и звень­ев нашего телесного существования, живое содру­жество которых обеспечивает «на выходе» необходи­мые для протекания психических процессов условия. В норме все системы находятся в динамическом внут­реннем равновесии, создавая относительное постоян­ство диапазона условий, нужного для продуктивной работы психического аппарата. Степень здоровья орга­низма определяется запасом прочности, стойкости в от­ношении пагубных влияний, т. е. тем, насколько легко и надежно защитные силы гасят, компенсируют эти влияния, не допуская искажения условий работы психики (подобно тому как рессоры хорошего автомо­биля гасят неожиданные ухабы дороги, не допуская лишних помех и неудобств для работы водителя). Что касается больных организмов, то, как писал А. Л. Чижевский, их можно рассматривать как системы, находящиеся в состоянии неустойчивого равновесия. Здесь отсутствует или крайне мал запас прочности (здоровья) в отношении вредоносных воздействий;

такие воздействия вовремя не гасятся, в результате чего общая неустойчивость еще более возрастает. Все это создает «на выходе» перебои, искажения основных физиологических условий протекания психических про­цессов, что не может не сказаться на качестве этих процессов.

Итак, психическое всегда действует, протекает, развертывается в рамках определенных биологических (физиологических, организмических) условий. Для постоянства и «самостоятельности» логики развития психики (т. е. ее относительной независимости от пери-пегий жизнедеятельности организма)  необходимы обеспечение нужного диапазона этих условий, их устой­чивость. Серьезное нарушение внутреннего равновесия изменяет характер протекания психических функций, тем самым так или иначе влияя на эти функции. Причем надо ясно осознавать, что это именно две реальности, которые можно различить, с одной стороны, как класс условий, а с другой — как процесс, протекающий в этих условиях.

Вернемся теперь к роли третьей реальности — реальности внешней, социальной — миру предметов и явлений, общения и борьбы, в котором живет человек.

75

 Эта реальность является формообразующей, «ответ­ственной» за содержание психических процессов ", ведущей специфической детерминантой развития чело­веческой психики. Но при этом следует помнить, что реальность социальная, воздействия социального мира прямо не переходят в реальность психическую. Вот здесь-то мы и должны применить ценную формулу С. Л. Рубинштейна: внешние причины действуют, пре­ломляясь через внутренние условия. Следует только помнить, что внутренние условия не есть соединенные в одну совокупность биологические и психологические особенности *. «Внутреннее» есть собственно душевная, психическая реальность. Однако конкретные процессы этой реальности в свою очередь постоянно протекают в рамках условий, определяемых биологической, фи­зиологической природой.

Формула «внешнее через внутреннее» описывает в основном характер воздействия на психику внешних, социальных причин, бытия — на сознание. Для того чтобы выделить другой важнейший аспект (который в философско-психологическом плане мы уже затраги­вали в гл. I) — созидательную творческую активность психики человека, в частности ее преобразующее влия­ние как на социальные общественные процессы, так и на собственное развитие,— необходимо воспользоваться следующей формулой, предложенной А. Н. Леонтьевым:

* Мы делаем эту оговорку, поскольку у самого С. Л. Рубинштей­на внутренние условия понимались как раз в таком расширенном толковании. «При объяснении любых психических явлений,— писал он,— личность выступает как воедино связанная совокупность внут­ренних условий, через которые преломляются все внешние воздей­ствия». Структура личности при этом рассматривалась как включаю­щая в себя и черты, обусловленные природными данными и общие для всех людей (например, свойства зрения, вызванные распространением солнечных лучей на Земле), и условия, которые изменяются в ходе исторического развития (например, особенности фонематического слуха, вызванные строем родного языка), и свойства высшей нервной системы, и, наконец, систему мотивов и свойств характера ¹². Подобный «тотальный» подход к личности, слияние в одно разноуровневых образований, отнесение к ней как физиологи­ческих, так и собственно психических свойств во многом, на наш взгляд, снижали ценность формулы «внешнее через внутреннее» и, возможно, явились причиной, по которой эта формула не нашла пока должного применения в исследованиях личности. При таком подходе оказывается затрудненной и возможность конкретно разоб­раться в той специфической роли, которую играют различные особенности организма, перипетии его «биологии» в нормальном и отклоняющемся развитии.

76

«Внутреннее... действует через внешнее и этим само себя изменяет» ¹³. Важно заметить, что данная формула вовсе не отменяет, а существенно дополняет, корректи­рует действие предыдущей, взятые же вместе, они достаточно полно отражают реальное движение психи­ки, подчеркивая, акцентируя разные моменты постоян­ного «кольцевого» взаимодействия, взаимосозидания внутреннего и внешнего, бытия и сознания.

В этом взаимодействии биологическая природа че­ловека участвует как необходимое условие протекания, развертывания внутренних психических процессов. По­нятно отсюда, что изменение физиологических парамет­ров изменяет и характер протекания психических процессов, что может сказываться на формировании сложных психических образований, включая и личность человека. Нельзя поэтому сколько-нибудь игнорировать биологические особенности, сводить чуть ли не все в характеристике человека к производственным, об­щественным отношениям, социологизаторскому подхо­ду, которому, по мнению Б. Ф. Ломова, присуща трактовка человека как некоторого сгустка экономики, культуры или социума, начисто лишенного всего биоло­гического, органического, вообще природного ^н. Между тем биологическое составляет необходимое условие, в котором разыгрывается драма психической жизни. Соматическое, психофизиологическое здоровье есть постоянство и оптимум * этих условий; болезнь есть большее или меньшее их искажение. Особенно пагубны-

Здесь, что отметил, наверное, внимательный читатель, мы уже второй раз используем критерии, о которых критически отозвались в начале предыдущей главы. Сначала это был критерий внутреннего равновесия, гомеосгазиса; теперь — критерий оптимальности. Однако подчеркнем во избежание недоразумений, что наша критика была направлена не на сами по себе кригерии — каждый из них правомерен на своем месте, а на неадекватность или по крайней мере малую эффективность их применения к собственно психологическим уровням человеческого развития, в особенности к уровню личностному. Сейчас же речь идет об организменных системах, к которым вполне применимы критерий внутреннего равновесия и критерий оптималь­ности. Под последним в данном случае подразумевается такой результат работы рассматриваемых систем, который обеспечивает широту и постоянство диапазона условий функционирования психи­ческого аппарата. Критерий оптимальности вообще является безлич­ным, чисто «технологическим» показателем, и в этом плане он при­меним по сути к любому процессу с обязательным, однако, условием четкого представления о том, что именно должен представлять собой данный оптимум, что он должен обеспечивать, чему (обычно вышеле­жащему по уровню) он призван служить.

77

 ми являются психические болезни. Рамки условий при неблагоприятном течении таких болезней настолько суживаются, что образуют как бы сходящийся коридор, воронку. Это накладывает резкие ограничения на сво­боду психического развития и может создавать впе­чатление, что биологическое непосредственно продуци­рует, производит ту или иную аномалию или дефект личности. Однако следует помнить, что сами по себе эти рамки, сколь бы узкими и ограниченными они ни были, не формируют психики, не наполняют ее содержанием и смыслом. Они, повторяем вновь, составляют класс условий, в которых развертывается собственно психоло­гический процесс — процесс формирования аномалий личности.

Такая постановка отнюдь не отводит биологическим особенностям малозначимую роль в аномальном разви­тии. Напротив, именно ими создаются условия, необхо­димые для формирования данного вида патологии личности, вне их невозможно появление присущих этому виду психопатологических черт, как невозможна и сама психическая болезнь. Поэтому психологическое исследование в этой области должно не просто конста­тировать те или иные биологические характеристики болезни, но рассматривать всякий процесс психических изменений как протекающий в рамках этих условий *.

Конечно, для психолога вовсе не обязательно (хотя, вероятно, и желательно) изучение биохимических или анатомических основ болезни. Но совершенно необходи­мы знание и учет тех условий, которые могут непосредст­венно влиять на протекание психических процессов. А это прежде всего высшая физиология, которая обеспе­чивает работу психического аппарата, обусловливая инертность или подвижность, уравновешенность или неустойчивость, силу или слабость нервной системы и другие показатели внутренней нейрофизиологической, психофизиологической организации актов психической

* А. Н. Леонтьев неоднократно подчеркивал, что будущее психо­логии зависит от способности освоения «межуровневых переходов», которые связывают психологический уровень с биологическим и социальным. Но надо согласиться с М. Г Ярошевским, что главные результаты в анализе деятельности получены пока лишь на одном из «переходов» — от социального уровня к психологическому. Другой же важнейший «переход» — от биологических уровней к психологии — остался фактически не разработанным ¹⁵. Анализ аномального разви­тия может дать, на наш взгляд, очень многое для заполнения этого пробела.

78

деятельности. Поэтому мы обозначили в качестве перво­го уровня, требующего учета в психологическом анализе, именно уровень психофизиологический, а не уровень, , скажем, организма вообще. Организм в свою очередь — сложная, многоуровневая система, в которой далеко не все имеет непосредственное касательство к обеспечению психических процессов. Так, организм может быть болезненно изменен на тонком биохимическом уровне, в нем достаточно долгое время могут зреть и развивать­ся злокачественные явления, однако до поры, пока они существенно не затронут психофизиологические про­цессы, это не будет сказываться на психическом отра­жении *, Поэтому для психолога оперативно важны не все знания об организме, не вся область физиологии, а лишь та ее часть, которая непосредственно влияет на функционирование психического аппарата. Так,неврал­гия тройничного нерва иногда сопровождается значи­тельными изменениями психического облика — человек перестает интересоваться окружающим, замыкается в себе и т. д. Для исследования психологической приро­ды этих изменений не обязательно подробно знать ана­томическое строение тройничного нерва или особен­ности нервного импульса, но необходимо постоянно учитывать, что психика, личность страдающего этой невралгией формируются в условиях непрерывного ожидания острой психофизиологической реакции — приступов боли, которая иногда настолько резка и не­стерпима, что «лишь уверенность в окончании приступа примиряет больного с жизнью» ¹⁷.

Изменить биологические условия болезни — задача не психологическая, а .медицинская. Но есть и другая важнейшая задача, разрешение которой имеет поистине общегосударственное значение,— социальная и трудо­вая адаптация больного человека, приобщение его к полноценной жизни. И разработка этой проблемы немыслима без широких психологических исследований, ведь человек не просто пассивно приспосабливается к биологическим условиям болезни, которые, подобно жесткому клише, единообразно оттискивают его психи­ческий облик, но способен компенсировать, преодоле­вать их, строить, творить себя даже в стесненных

* «Редко кто проходит медицинское обследование,— констати­рует И. И. Брехман,— без одного или нескольких диагнозов в заклю­чении, хотя сам человек чувствует себя здоровым и трудоспособ­ным» "'

79

 условиях. Мы, правда, с детства прочно затвердили, что «в здоровом теле — здоровый дух», а следовательно, в теле больном и дух болен, но реальность учит . другому — тому, что помимо этих вариантов (которые,, согласно изложенной в предыдущем параграфе типо­логии, занимают позиции 1 и 8) есть еще два, и тоже достаточно типичных, иллюстрации к которым легко подберет из своего опыта не только профессиональный психолог, но и любой психолог-любитель, любой внима­тельный наблюдатель жизни. Эти варианты (в нашей типологии они значатся под номерами 2 и 7) суть сле­дующие: во вполне здоровом теле может бытовать дух упадка и разложения, и, напротив, духовное здоровье и ясность сочетаться с тяжкими болезнями тела *. Поэтому конечная цель психологического исследования отклонений в развитии личности, наблюдаемых при тех или иных болезненных страданиях, есть нахождение путей преодоления диктуемых болезнью условий, путей полноценной компенсации идущих от болезни симпто­мов и соответственно психологическая помощь и под­держка человека в следовании по этим нелегким пу­тям.

 

4. СМЫСЛОВАЯ СФЕРА ЛИЧНОСТИ

Мы видели, что биологическое, точнее, быть может, сказать, органическое** составляет необходимое условие

* Распространенность этих двух вариантов и дала, видимо, повод к появлению следующего четверостишия, построенного как оппозиция затасканной латинской пословице:

В здоровом теле —

Здоровый дух,

На самом деле —

Одно из двух ^1в. Что касается профессиональных свидетельств существования вариан­тов соотношения биологической и социальной полноценности, то сошлемся, например, на мнение столь опытного клинического пси­холога, как В. Н. Мясищев. «...Могут быть выделены,— писал он,— четыре основных типа: 1) тип социально и биологически полноцен­ный; 2) социально полноценный при биологической неполноценности;

3) биологически полноценный, а социально неполноценный и 4) соци­ально и биологически неполноценный» ¹⁹.

** Следует, видимо, согласиться с П. Я. Гальпериным ²⁰, который настаивает на том, что термин «органическое» является более подходящим, поскольку не содержит в отличие от понятия «биологи­ческое» указания на «животное в человеке», а ориентирует прежде всего на имеющиеся анатомо-физиологические предпосылки и воз­можности, которые играют совершенно бесспорную и очень важную роль в развитии человека, особенно наглядно (как мы увидим ниже, в § 1 гл. IV) проявляющуюся в аномалиях этого развития.

80

психического развития. Другое важнейшее условие — социальное окружение, мир культуры. Но, как уже под­черкивалось выше, из самих по себе условий, предпосы­лок, сколь бы мы их детально ни изучали, никакое живое развитие невыводимо. Требуется «идти даль­ше,— писал по этому поводу А. Н. Леонтьев,— и иссле­довать развитие как процесс «самодвижения», т. е. ис­следовать его внутренние движущие отношения, проти­воречия и взаимопереходы, так что его предпосылки выступают как в нем же трансформирующиеся, его собственные моменты» ²¹. Что же тогда определяет внут­реннее движение этого развития, что составляет его движущие противоречия и взаимопереходы?

В отечественной общепсихологической науке, преж­де всего в трудах А. Н. Леонтьева, С. Л. Рубинштейна, А. В. Запорожца, П. Я. Гальперина, Д. Б. Эльконина и др., дан достаточно однозначный ответ на этот вопрос:

источники движущих противоречий надо искать в систе­ме предметной деятельности субъекта. Следует, однако, сразу сказать, что изучение деятельности отнюдь не прерогатива психологии. Деятельность — важнейший общефилософский объяснительный принцип. В истории европейской философии выделяется всего три таких принципа: Космос (в античной философии и науке), Природа (в философии и науке Нового времени) и Деятельность (начиная с XVIII—XIX вв.— в класси­ческой немецкой философии) ²². Психологию интересует прежде всего роль деятельности в формировании психического аппарата отражения и в связи с этим ее внутреннее строение и динамика.

Кратко обозначим основные понятия, которыми обычно оперируют в рассуждениях о психической деятельности. Исходным является понятие «потреб­ность». Потребность трактуется как требование, нужда, ожидание, стремление к какому-либо недостающему, желаемому предмету, содержание которого может быть самым разным — от необходимости размять энергич-- ным движением затекшее от долгого сидения тело до стремления к познанию и истине. От содержательных показателей мы можем отвлекаться, однако лишь в формально-логическом плане, в плане же конкретно-психологическом они составляют ключевую характе­ристику потребности, наполняя ее энергетическую ем­кость и потенциал определенностью и осмысленной направленностью. Не зная, не представляя себе предме-

81

 та потребности, рассматривая ее как «потребность вообще», мы почти ничего не можем сказать и о собст­венно психологической характеристике самой потреб­ности, о тех конкретных актах, которые будут предпри­няты для ее удовлетворения. Эта направляющая, побуждающая к активности функция предмета особо выделена в общепсихологической теории А. Н. Леонть-ева, где ей придана роль двигателя, мотива всей деятельности в целом.

Предмет потребности, как правило, не может быть достигнут сразу, он дан в сложной, часто препятствую­щей достижению жизненной среде с присущими ей жесткими условиями и преградами, так что обычно требуется не одно, а целая цепь, система взаимосвя­занных действий, направляемых на некоторые про­межуточные, опосредующие цели, объединенные зада­чей этого достижения. В свою очередь каждая цель может быть выполнена разными способами, разными конкретными операциями. Все вместе эти цели, дей­ствия, способы, операции и образуют наличный, или, как говорят, операционально-технический, состав деятель­ности. Схематически это можно представить себе так:

П-

/ Л|            Д2                 An         ,

(-^-Ц1 ->• Ц2...^Ц„)

м

(1)

где для удовлетворения потребности (П) развертывает­ся деятельность, состоящая из ряда действий (дь Д2,..., рп), направленных на осуществление целей (ui, цз, ..., Цп), подчиненных в конечном счете задаче достижения предмета, мотива (М) всей деятельности в целом.

Однако такая схема, взятая сама по себе, вполне укладывается в рамки сугубо бихевиористских пред­ставлений, одинаково по сути отражая и поведение кры­сы в сложном лабиринте, и внешнюю сторону действий человека, стремящегося в условиях стоящих перед ним преград обойти, преодолеть их и достичь желаемого. Даже поправка на то, что животное действует инстинк­тивно, а человек выбирает пути и действия по разуму, не устраняет некоторой механистичности представлен­ного. Чтобы понять специфику человеческого поведения, необходимо ввести в рассмотрение некоторые характе­ристики сознания, которые тесно связаны с регуляцией предметной деятельности.

Важнейшей образующей сознания, исследованию

82

которой посвящены многие работы психологов, являет­ся значение. А. Н. Леонтьев описывал значение как идеальную, духовную форму кристаллизации общест­венного опыта, общественной практики человечества. «Человек в ходе своей жизни усваивает опыт пред­шествующих поколений людей; это происходит именно в форме овладения им значениями... Итак, психологи­чески значение — это ставшее достоянием моего созна­ния (в большей или меньшей своей полноте и много­сторонности) обобщенное отражение действительности, выработанное человечеством и зафиксированное в фор­ме понятия, знания или даже в форме умения как обобщенного «образа действия», нормы поведения и т. п.» ²³.

Исходя из данного подхода совокупность значений может быть представлена как культура, т. е. система понятий, норм, образцов, представлений, бытующих в рассматриваемой среде *.

Важность значения как идеальной формы общест­венного опыта для психического развития очевидна. Человек видит явления прежде всего через призму усвоенных категорий, он как бы накладывает сетку значений, понятий и определений (Л. С. Выготский сравнивал это с параллелями — горизонтальными свя-

* Такое понимание культуры не является общепринятым. Но дело в том, что термин «культура» вообще чрезвычайно много­значен и в различных частных науках и даже внутри каждой из них толкуется по-разному. В последнее время в отечественной фило­софской литературе стала преобладать точка зрения, согласно ко­торой в основу понимания культуры кладется исторически активная деятельность человека и, следовательно, развитие самого человека в качестве субъекта этой деятельности. Развитие культуры при таком подходе фактически совпадает с развитием человечества, причем не в какой-то особой (например, специфически духовной — научной, художественной и т. п.), но в любой области общественной жизне­деятельности ²⁴. Подобное философское понимание, комментирует В. М. Межуев, «имеет дело с культурой не как с особым объектом, подлежащим специальному изучению (наряду, например, с приро­дой, обществом, человеком и т. д.) в границах отдельной дисциплины, а как с всеобщей характеристикой всего действительного мира» ²⁵ Для конкретного психологического анализа такая точка зрения пред­ставляется чересчур глобальной, не позволяющей расчленять компоненты и условия развития личности. Поэтому мы понимаем здесь культуру более узко — как систему бытующих в обществе значений (понятий, норм, образцов и т. п.), относя деятельность в иную категорию анализа, хотя понятно, что как знаки мертвы вне культурогворческой и культуропотребляющей деятельности, так и сама деятельность (в качестве собственно человеческой) немыслима вне этих знаков.

83

 зями и меридианами — связями вертикальными, иерар­хическими) на окружающий мир, познает и выражает, передает плоды своего познания не иначе как через систему значений. И все же следует признать, что, взятые сами по себе, в своей объективной представлен-ности, знаки культуры могут быть отчуждены от реаль­ной душевной жизни человека; они, повторяем, объек­тивны, т. е. существуют до встречи с конкретным челове­ком, и остаются, пусть даже измененными, после этой встречи, являя собой отражение действительности независимо от индивидуально-личностного отношения к'ней самого человека.

Привнесение же этого отношения неизбежно порож­дает субъективное значение данного объективного зна­чения («значение значения»). Чтобы избежать удвоения терминов, А. Н. Леонтьев предложил говорить в этом случае о личностном смысле. Таким образом, «смысл выступает в сознании человека как то, что непосредст­венно отражает и несет в себе его собственные жизнен­ные отношения» ²⁶.

Выше мы уже определили смысловой уровень как собственно личностный. Теперь подробно рассмотрим смысл (смысловое образование, смысловую динами­ческую систему) как «живую клеточку», «единицу» анализа * этого уровня.

* Л. С. Выготский выделял два принципиально отличных способа анализа, применяемых в психологии. Первый можно назвать разложением сложных психологических целых на элементы. Его Л. С. Выготский сравнивал с химическим анализом воды, разлагаю­щим ее на кислород и водород. Другой путь анализа — это анализ, расчленяющий сложное единое целое на единицы. «Под единицей,— писал далее Л. С. Выготский,— мы подразумеваем такой продукт анализа, который в отличие от элементов обладает всеми основными свойствами, присущими целому, и который является далее неразло­жимыми живыми частями этого единства. Не химическая формула ,воды, но изучение молекул и молекулярного движения является ключом к объяснению отдельных свойств воды... Психологии, желаю­щей изучить сложные единства, необходимо понять это. Она должна заменить методы разложения на элементы методами анализа, расчле­няющего на единицы» ²⁷. Позже об этом писал и С. Л. Рубинштейн:

«Для того чтобы понять многообразные психические явления в их существенных внутренних взаимосвязях, нужно прежде всего найти ту „клеточку", или „ячейку", в которой можно вскрыть зачатки всех элементов психологии в их единстве» ²⁸. Эти положения актуальны и поныне. Необходимо добавить также, что выделение и обоснование этих единиц — особая теоретическая работа, поскольку «единицы анализа не могут непосредственно заимствоваться в самой реаль­ности в качестве ее вещественно экземплифицированных представи­телей, но каждый раз являются продуктом мысленного конструиро-

84

Сама проблема смысла в научном рассмотрении человека появилась не сразу. Выдающийся отечествен­ный ученый Н. А. Бернштейн писал, что каждая наука применительно к явлениям в своей области должна прежде всего ответить на два определяющих вопроса:

как происходит явление и почему оно происходит? . Для наук о неживой природе эти вопросы оказываются и необходимыми, и достаточными. Долгое время и наука о живой природе — биология— пыталась со всей стро­гостью следовать лишь этим вопросам, однако много­численные наблюдения и факты, указывающие на не­оспоримую целесообразность устройств и процессов, присущих живым организмам, неминуемо привели к постановке нового, третьего вопроса: «для чего су­ществует то или иное приспособление в организме, к какой цели оно направлено, какую доступную наблю­дению задачу оно предназначено решать»? ³⁰

Все эти вопросы сохраняют первостепенное значение и для психологии, в частности для исследования поведе­ния и деятельности. Первый вопрос ставит проблему феноменологии деятельности, качественных характе­ристик этого явления. Ответ на второй вопрос подразу­мевает исследование причинности, механизмов движе­ния деятельности. Наконец, при ответах на третий вопрос мы должны анализировать цели и мотивы, на которые непосредственно направлен процесс деятель­ности. Однако эти три вопроса не затрагивают или, точнее, затрагивают лишь косвенно проблему смысло­вой регуляции поведения. Между тем в психологии накопилось множество фактов, показывающих особую значимость этого уровня регуляции для судьбы деятель­ности, ее продуктивности и конкретного хода. И как биология в рамках ответов на вопросы как и почему приходила к выводам, оказывавшимся, по словам Н. А. Бернштейна, крайне бедными предсказательной силой, так и психология, ограниченная на этот раз тремя вопросами — как, почему и для чего,— оказы­вается недостаточной для понимания многих сторон человеческого поведения и деятельности, реальных

вания (разумеется, отнюдь не произвольного по отношению к реаль­ности)» . Собственно, в каждой сколько-нибудь развитой психоло­гической теории можно выделить такую единицу: «знак» — у Л. С. Выготского, «установка» — у Д. Н. Узнадзе, «деятельность» — у А. Н. Леонтьева, «действие», «поступок» — у С. Л. Рубинштейна, «акт поведения» — у М. Я. Басова и др.

85

 проблем их развития. Для преодоления этой недоста­точности необходимо включить в рассмотрение еще один аспект, задать еще один, четвертый вопрос, внешне сходный с третьим, но все же имеющий свой особый оттенок: это вопрос, ради чего совершается то или иное действие, деятельность человека или в чем подлин­ный смысл достижения тех или иных целей, мотивов, задач,— смысл, стоящий за взятыми самими по себе или в своей совокупности целями, задачами, моти­вами?

Что же требуется для ответа на данный вопрос, как рождаются смысловые образования, или, если восполь­зоваться более точным термином Л. С. Выготского, динамические смысловые системы, несущие в себе и осо­бое отражение действительности, ее знак, и эмоциональ­но-личное, пристрастное к ней отношение?

Мы уже касались некоторых вопросов смыслообра-зования в первой главе книги, когда рассматривали философские аспекты проблемы личности, определения ее нормы и аномалии. Там, как помнит читатель, речь шла об одном, но, разумеется, главном, вершинном для человека смысле — смысле жизни, здесь же речь идет о всем многообразии динамических смысловых систем. Однако, на наш взгляд, основная внутренняя законо­мерность остается единой для всех случаев — психоло­гические смысловые системы рождаются в сложных, многогранных соотнесениях меньшего к большему, отдельных ситуаций, актов поведения к более широким (собственно смыслообразующим) контекстам жизни. В соответствии с этим их осознание — всегда процесс определенного внутреннего соотнесения.

Поясним сказанное простым примером. Ради чего стоит посещать лекции в институте? Ради чего стоит стремиться к высшему образованию? Ради чего стоит жить? Для того чтобы ответить на подобные вопросы, надо соответствующую данному явлению деятельность соотнести с контекстом деятельностей более широких, и соотнесение это тем сложнее и индивидуальное, чем выше мы поднимаемся по ступеням, уровням смысловой иерархии. Скажем, смысл посещения лекций для боль­шинства очевиден — он в том, чтобы успешно сдать сес­сию, закончить вуз. Труднее ответить на вопрос: ради чего нужно кончать вуз? Ответы могут захватить много взаимосвязанных деятельностей и мотивов, различные их сочетания и оттенки: интерес к профессии, престиж-

86

ность мотивы самоопределения, материальные интересы, поступление в аспирантуру и т. д. И уже совсем нелегко ответить на вопрос: ради чего стоит жить? Ведь здесь, как мы уже говорили в прошлой главе, надо соотнести не что иное, как всю свою жизнь с каким-то более широким и общим контекстом, с тем, что больше нашей индивидуальной жизни и не оборвется с ее физическим прекращением (дети, счастье будущих поколений, прогресс науки и т. п.).

При этом необходимо подчеркнуть два важных момента. Во-первых, смысл той или иной деятельности не порождается, на наш взгляд, самим по себе мотивом более общей, вышележащей по иерархическому уровню деятельности. Так, в последнем примере не сами по себе дети, счастье будущих поколений или прогресс науки являются смыслом, а те многочисленные и слож­ные связи, принципы, соотнесения, противоречия, кото­рые завязываются, возникают вокруг этих предметов, составляя как бы «кристаллическую решетку», внут­реннюю психологическую структуру смыслового образо­вания *. Поэтому, в частности, за ссылкой на один и тот же смыслообразующий мотив могут, как показы­вают психологические исследования, стоять совершенно разные по содержанию и динамике смысловые образо­вания. При ответе на вопрос «ради чего» называемый предмет следует рассматривать не как твердо установ­ленное значение, объективный знак, а скорее как сим­вол, символическое оформление сложного по своему генезису и структуре переживания. Символ этот склады­вался, формировался в ходе жизни человека (Л. С. Вы­готский часто повторял — «за сознанием лежит жизнь»), и, следовательно, расшифровка его не может быть лишь умозрительной задачей, решаемой путем анализа, сопоставления самих по себе речевых знаков, опросов исследуемого человека (в особенности если мы имеем дело с аномалиями, где диссоциация осозна­ваемого и реального часто весьма очевидна). Решение этой задачи возможно лишь при обращении к анализу

* Как и во многих других случаях проявления жизненной диалектики, здесь скорее важен не результат, а процесс, реальные формы его достижения и утверждения. Дело потому часто не в смыслообразующем мотиве как таковом, а в тех способах, соотне­сениях, связях, каковыми произошло его становление. Эти способы, эта живая сеть соотнесений и рождает, питает смысловые системы (о важности изучения процессуальной, динамической стороны мы будем говорить подробнее в следующей главе).

87

 самой жизни человека, ее индивидуальной истории, приведшей именно к такому, а не иному способу смысло­вого опредмечивания, смыслового опосредствования ду­шевного бытия.

Отсюда следует второй момент, который надо выде­лить особо. Уяснение человеком смысла того или иного отношения к миру не дается ему прямо и автомати­чески, но требует сложной и специфической внутренней деятельности оценивания своей жизни, решения особой «задачи на смысл» (А. Н. Леонтьев). Причем, как мы видели, чем выше по иерархическим ступеням смысло­вые образования, тем труднее работа по их осознанию, поскольку все шире и неопределеннее становится об­ласть смыслопорождающей действительности, все сложнее и опосредствованнее те связи и отношения, из которых завязывается динамическая смысловая си­стема.

Вот почему, с одной стороны. Самые главные вопро­сы — о смысле жизни, любви, добра, зла и т. п.— тре­буют таких больших внутренних усилий человека в поисках ответа на них, а с другой стороны, сами эти ответы, если они наконец найдены, часто кажутся стороннему наблюдателю неопределенными, малозначи­мыми (вспомним гамлетовское: «Слова, слова, слова»), расплывчатыми. Причем последнее указывает вовсе не на слабость человеческого языка и мышления, а на мно-гоаспектность, системность самой сути смысловых реалий, которые заведомо шире и многостороннее реалий языковых. С этим связаны и писательские «муки слова», и недовольство словом уже найденным, его недостаточностью для определения живого предме­та *, и то, наконец, почему художники порой отказыва­ются определить основной смысл или, даже проще, основную мысль своего произведения **. Что же касает­ся психологических изысканий, то в структуру смысло­вого образования входят эмоционально-непосредствен­ный смысл и вербализированный смысл ³². Первый как

Напомним признание Александра Блока:

Ведь я — сочинитель, Человек, называющий все по имени, Отнимающий аромат у живого цветка.

** Л. Н. Толстой писал: «...нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном произведении и постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства, и к тем законам, которые служат основанием этих сцеплений» ³'.

88

бы составляет пристрастную, изменчивую, недоговорен­ную подоплеку второго, т. е. смысловые образования (о чем писал уже Л. С. Выготский) являют собой сплав сознательных (интеллектуальных) и эмоциональ­ных (аффективных) процессов, чем во многом и объяс­няется сложность их адекватного осознания.

Совершенно особый вопрос — кто и как ставит «задачу на смысл» перед человеком. Чисто внешне, феноменологически, кажется, что все зависит только от уровня самосознания, желаний данного человека, от того, захочет ли он задуматься над смыслом своих поступков или нет, направляют ли его к тому события жизни, друзья, воспитатели, учителя, семья — словом, внешние, окружающие его обстоятельства. Существуют, однако, и вполне объективные внутренние законы дви­жения деятельности, его собственная логика, изнутри подготавливающая ситуацию осмысления себя, своих действий и места в жизни. И сознание тогда играет роль скорее подытоживателя, активатора, реализатора, нежели причины постановки «задачи на смысл». (На некоторых законах этой логики мы остановимся в сле­дующем параграфе.)

Когда же «задача на смысл» все же решена и речь идет о той или иной форме осознанности, отрефлекси-рованности наиболее общих смысловых образований, то уместно, на наш взгляд, говорить о ценностях личности или, лучше, о личностных ценностях, отличая их от личностных смыслов, которые далеко не всегда носят осознанный характер. Таким образом, личностные цен­ности — это осознанные и принятые человеком общие смыслы его жизни *. Их следует отличать и от чисто декларируемых, назывных ценностей, не обеспеченных «золотым запасом» соответствующего смыслового, эмо­ционально-переживаемого, задевающего личность отно­шения к жизни, поскольку такого рода ценности не

* Мы не берем здесь социологические аспекты изучения цен­ностей, а рассматриваем ценность в ее психологической характеристи­ке как разновидность смыслового образования. Отметим также во избежание недоразумений, что в психологии личности часто говорят о смысле во множественном числе (например, личностные смыслы), тогда как в традиции русского языка слово «смысл» принято употреб­лять в единственном числе. Это расхождение легко объяснимо: в от­личие от обыденного языка под смыслом в психологии подразуме­вается особая составляющая сознания, которая имеет разные виды и формы, поэтому вполне правомерно говорить о множественности этих смыслов, их системе, иерархии и т. п.

89

 имеют по сути дела прямого касательства к смысловой сфере, более того, могут стать бутафорией, маскирую­щей совсем иные личностные устремления *.

Заметим также, что осознанные ценностно-смысло­вые отношения могут быть не только позитивными, т. е. определять то, что по восприятию человека хорошо, но и негативными, т. е. занимать на субъективной ценностной шкале отрицательные значения, быть как бы «отрица­тельными ценностями», определять восприятие чего-ли­бо как недостойного, плохого. Если в динамическом пла­не отношения первого рода можно назвать отношениями притягивания («положительная валентность», по К. Ле­вину ³³), центростремления, то отношения второго рода тяготеют к отталкиванию («отрицательная валент­ность») , центробежности **.

Понятно, что позитивные смысловые переживания,

* Различия, несоответствия, а часто прямые противоречия между желанием «быть» и соблазном «казаться» не столь уж редко случаются в жизни любого человека, и потому борьба за искренность, постоянство, подлинное, без «приписок», самовыражение—одна из основных линий нравственного развития и воспитания. Генезис многих видов отклонений, аномалий личности связан с теми или иными запущенными формами этого несоответствия. Например, клиницистам и психологам хорошо известно, что пышные уверения в любви к людям и подвигах самопожертвования у лиц истероидного склада часто не имеют под собой никакой смысложизненной основы и являют­ся лишь способом прикрытия безоглядного эгоцентризма и само­любования.

** Напомним, однако, что в рассуждениях Левина речь шла о ва­лентности предметов, данных в конкретном, здесь-и-теперь возник­шем «психологическом поле», о побудительной силе, от них исходя­щей. Сейчас же мы говорим об отношениях к предметам, точнее, к их взаимосвязям, о способах, принципах смыслового восприятия, при­дания личностно-субъективной цены возникающим в окружающем мире связям и отношениям. Так, в работе кубинского психолога М. Кальвиньо мы читаем: «Можно рассматривать четыре возможных отношения, в качестве которых может выступать то или иное явление:

1) явление выступает в качестве мотива; 2) явление представляет условие, препятствующее достижению мотива; 3) явление представ­ляет условие, способствующее достижению мотива; 4) явление пред­ставляет условие, способствующее достижению одного мотива и пре­пятствующее достижению другого. Этим четырем отнбшениям соот­ветствуют и четыре возможных смысла явления- смысл мотива, нега­тивный смысл, позитивный смысл, конфликтный смысл» '^и. Положение это тонко фиксирует возможность разного смыслового отношения к одному и тому же явлению в зависимости от его места в структуре деятельности. Однако, как мы увидим ниже, далеко не все смысловые образования, не все его уровни можно прямо приписать к конкретной деятельности, сведя роль смысла к оперативной регуляции достиже­ния мотива, к взаимоотношению мотива и преграды или мотива и по­собника достижения.

90

связанные с ожиданием, верой в лучшее, чаще бывают радостными, нежели негативные, являющиеся по пре­имуществу горькими и разочаровывающими. Не следует думать, однако, что лишь первые хороши, а вторые все­гда дурны и должны подлежать искоренению. Отрица­тельные смысловые переживания столь же важны для развития человека, как и положительные: в них нередко заложены точки роста, они могут дать толчок к поискам нового взгляда на жизнь, могут быть источником нетер­пимости (не головной, а внутренней, душевной) к недо­статкам и порокам как в себе, так и в окружающем мире. Другое дело, когда они начинают исключительно прева­лировать, определяя весь тон и направление жизни, все формы отношения к миру и самому себе. Такая одно­сторонность — начало аномального, отклоняющегося развития, уводящего от общих сущностных задач, за­мыкающих человека в узкий круг негативных пережива­ний и в конце концов ненависти (чаще бессильной) к себе и другим. Личностные ценности такого человека, т. е. то, чем он поддерживает смысл своего существова­ния,— это ценности, точнее, придание ценности отталки­ванию, но, отталкивая все и вся, он остается один на один со своим озлоблением, которое уже оттолкнуть не может, ибо оно составило его суть, стало привычным и единственным способом видения и осмысления мира.

Именно общие смысловые образования (в случае их осознания—личностные ценности), являющиеся, на наш взгляд, основными конституирующими (образую­щими) единицами сознания личности, определяют глав­ные и относительно постоянные отношения человека к основным сферам жизни — к миру, к другим людям, к самому себе. Нельзя говорить о нормальном или ано­мальном развитии личности, не рассматривая эти отно­шения — как их динамическую сторону (характер их напряженности, способы осуществления, соотношение реальных и идеальных целей и т. п.), так и сторону со­держательную.

Надо заметить, что если задача изучения механиз­мов динамической стороны психической деятельности без оговорок принимается большинством психологов, то задача изучения содержательной стороны нередко вы­зывает резкие возражения, которые наиболее часто сво­дятся к тому, что это скорее предмет философии, этики, но не психологии. Однако с этим мнением нельзя согла­ситься, иначе будет упущена из виду важнейшая детер-

91

 минанта, определяющая черты как конкретных, так и общих свойств личности. Необходимость учета содержа­тельной стороны становится, пожалуй, особенно явной при встречах с трудным, аномальным, отклоняющимся развитием (как в подростковом, так и в более зрелом возрасте), которое, как показывают исследования, не­редко является прямым следствием эгоцентрической ориентации человека. Наиболее благоприятные условия для развития личности, что уже давно замечено опытны­ми психологами, создает противоположная эгоцентриче­ской — альтруистическая ориентация. Например, еще у русского психолога А. Ф. Лазурского мы находим, что духовное здоровье в наибольшей степени обеспечивает идеал альтруизма. «Альтруизм в том или ином виде представляется формой и средством, и показателем наи­лучшей гармонии между личностью и средой. Здесь из­вращенных нет» ³⁵. Современные экспериментально-психологические данные в целом подтверждают эти суждения.

Итак, совокупность основных отношений к миру, к людям и себе, задаваемых динамическими Смысловы­ми-системами, образует в своем единстве и главной своей сущности свойственную человеку нравственную позицию. Такая позиция особенно прочна, когда она становится сознательной, т. е. когда появляются лич­ностные ценности, рассматриваемые нами как осознан­ные общие смысловые образования. Исповедание этих ценностей закрепляет единство и самотождество лично­сти в значительных отрезках времени, надолго опреде­ляя главные характеристики личности, ее стержень, ее мораль.

Может возникнуть принципиальный вопрос: о какой морали, о какой нравственности может идти речь при грубых отклонениях в развитии личности, например у злостного пьяницы или правонарушителя? Здесь, скажут многие, налицо их отсутствие, хотя никто не бу­дет отрицать, что совершивший преступление — лич­ность.

Моральная шкала, в нашем понимании, включает в себя не только положительные, но и отрицательные с общепринятой точки зрения ценности (подобно тому как, скажем, условно выделенная шкала ума должна располагать сравнительными отметками не только для высот ума, но и для его, с точки зрения наблюдателя, ущерба, т. е. глупости). Даже в тех случаях, когда мы

92

говорим об аморальности, речь идет не просто об отри­цании морали, а о моральной позиции, нам чуждой, из­вращенной. Именно своя мораль, своя достаточно очер­ченная и жесткая система ценностей, характерна и для асоциальных групп, в частности для противоправного, преступного мира ³⁶. Исследование Е. Н. Голубевой, выполненное под нашим руководством на факультете психологии МГУ (1978), показало, что главные трудно­сти в перевоспитании даже малолетних правонарушите­лей состоят не в том, что подросток «не хочет» испра­виться или «не понимает», что надо жить честно, а в том, что он порой не может этого сделать из-за наличия уже сформировавшейся и ставшей достаточно инертной системы смысловых образований, которая, несмотря на «хотение» и «понимание», продолжает определять преж­нее, извращенное («преступное») отношение к миру.

Сказанное позволяет прийти к выводу, что сущность личности не совпадает ни с темпераментом, ни даже с характером. Разумеется, характер неотделим от лично­сти и в широком понимании входит в нее, поскольку реа­лизует прежде всего не случайные побуждения, а глав­ную, генеральную линию жизненных устремлений лич­ности. Плоскость характера — это плоскость действова-ния, способов осуществления основных смысловых ли­ний, и здесь мы обычно говорим о таких параметрах, как сила — слабость, мягкость — твердость, воля — безво­лие и т. п. Многие не без основания рассматривают силу воли как стержень характера, и это верно, ибо синоним безволия — бесхарактерность, т. е. неумение организо­вать свои намерения и побуждения, довести их до конца.

Иное дело — личность. Здесь основная плоскость движения — нравственно-ценностная. Личность в уз­ком понимании (ядро личности) — это не способ осуще­ствления позиции, а сама позиция человека в этом слож­ном мире, которая задается системой общих смысловых образований *. Лишь в более широком понимании (включая характер) — это динамическая система смыс­ловых образований, опосредствующих ее главных моти-

* В этом плане наиболее сжатой и яркой формулой личности (а не просто темперамента или характера) является, на наш взгляд, известное восклицание Лютера: «На том стою, и не могу иначе», фор-' мула эта отражает все три момента, которые мы обозначили в конце первой главы в качестве существенных для нашего понимания лично­сти: она подразумевает и определенную позицию, и ее достаточно ясное осознание, и, наконец, готовность постоять за нее как за нечто главное и неизменное.

93

 bob и способов их реализации. Не случайно поэтому лич­ность, ее ядро могут контрастировать с характером в уровне своего развития и качества; известно, что можно встретить «хорошего человека» (нередкое житейское определение личности) с плохим характером (скажем, вспыльчивым, недостаточно сдержанным) и, напротив, негодяя с прекрасным характером (уравновешенным, покладистым, сильным).

Сказанное ни в коей мере не умаляет роли и значения характера. Старая мудрость «Посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судь­бу» имеет глубокий психологический смысл, ибо привыч­ки ребенка, его характер — это реальные «кирпичи», из которых строятся затем такие важнейшие психологиче­ские образования, как стиль действия, манеры общения с другими, способы выражения и достижения целей и мотивов — словом, все то, что в конечном счете во мно­гом строит судьбу человека, определяет ее повороты и перипетии. Речь идет лишь о том, что все эти важнейшие образования сами по себе еще не отвечают на вопрос, ради чего они существуют, какие смысловые устремле­ния призваны осуществлять, иными словами, прямо и непосредственно не определяют нравственно-ценност­ных плоскостей развития человека, совпадение или не­совпадение этих плоскостей с общечеловеческими идеа­лами и устремлениями. Отсюда, в частности, вытекает один важный вывод. При оценке личности, полагании ее нормальной или аномальной, отклоняющейся, нако­нец, при ее воспитании, психокоррекции и психотерапии следует иметь в виду не только и даже не столько осо­бенности ее отдельных проявлений, их сочетания, корре­ляции и т. п., но и то, как общие смысловые устремления, общие мотивы и способы их достижения соотносятся с социальными и нравственными плоскостями общечело­веческого бытия.

Прежде чем перейти к обозначению некоторых из основных свойств и функций динамических смысловых систем, заметим, что они являются в известном плане сверхчувственными образованиями. Как пишет И. С. Кон, подобного рода образования не являются непосредст­венными данностями, но предполагают, разумеется, систему индикаторов, способы верификации гипотез и т. д. Качество сверхчувственности представляется некоторым авторам в отношении личности слишком отдаленным, чуть ли не идеалистическим ³⁸, на деле же

94

речь идет о хорошо известном феномене. «Со времени своего возникновения,— констатирует Б. С. Грязнов,— наука постоянно вынуждена решать, казалось бы, три­виальный вопрос: существуют ли объекты, знанием о ко­торых она является, а если существуют, то как они су­ществуют...» ³⁹ Что касается собственно психологии лич­ности, то, как справедливо замечает В. Г. Норакидзе, исследователи, работающие в этой области, «давно при­шли к общему мнению, что прямое наблюдение свойств личности невозможно (они непосредственно не даны). Считается, что свойство — это определенного рода ги­потеза, без которой невозможно понять характерные для деятельности индивида устойчивость, стабильность и последовательность» ⁴⁰.

В исследованиях Л. С. Выготского, С. Л. Рубинштей­на, А. Н. Леонтьева, А. В. Запорожца, в публикациях последних лет *, обозначены ряд свойств смысловых образований, их отличия от сферы значений, знаний и умений человека.

* В рамках развития общепсихологической теории деятельности история разработки гипотез и понятий, связанных с выявлением роли смысловых компонентов, достаточно коротка. Первый ее этап связан с исследованиями основателей теории деятельности (Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев и др.). Второй'— с созданием на факультете психоло­гии МГУ в 1976 г. по инициативе А. Н. Леонтьева Межкафедральной группы по изучению психологии личности (на общественных началах). Общие результаты работы группы были изложены в двух итоговых статьях ⁴', которые определили контуры нового направления в иссле­довании личности. В 1980 г. Межкафедральная группа, которая в це­лом выполнила к тому времени свою координирующую роль, была рас­пущена, и начался последний, современный уже этап развития. Ве­дущие участники группы продолжили и во многом, как при всяком творческом движении, видоизменили свои представления; появились новые имена, направления и творческие группы, которые строили исследования на других основаниях, во многом часто отталкиваясь и полемизируя с работами Межкафедральной группы. Укажем, напри­мер, на концепции А. Г. Асмолова, В. А. Петровского, Е. В. Суббот-ского, А. У. Хараша, на работы М. Кальвиньо и В. В. Столина, на психосемантические изыскания В. Ф. Петренко и А. Г. Шмелева, на яркое исследование смысловых переживаний, предпринятое Ф. Е. Ва-силюком, и на ряд других психологических работ, исходящих из прин­ципов теории деятельности. Разумеется, проблемы смысла затраги­ваются (правда, не столь интенсивно) и в иных психологических шко­лах, находят они отражение и в зарубежных исследованиях. Но мы не можем здесь обсуждать эти взгляды, поскольку это составляет особую и требующую подробного изложения задачу. Заметим лишь-, что во многих зарубежных исследованиях речь идет о смысле скорее как об обобщенной мировоззренческой категории, тогда как в отечественных работах делаются попытки изучения более конкретных механизмов смысловой динамики и структуры личности.

95

 К числу таких основных отличий можно отнести по крайней мере следующие четыре. Во-первых, смысловые образования существуют не только в осознаваемой, но часто и в неосознаваемой форме, образуя, по выраже­нию Л. С. Выготского, «утаенный» план сознания. Во-вторых, они не поддаются прямому произвольному конт­ролю и чисто словесным, вербальным воздействиям («личность не учат, личность воспитывают»,— подчер­кивал А. Н. Леонтьев). В-третьих, смыслы не имеют сво­его «надындивидуального», «непсихологического» су­ществования; они не бытуют сами по себе, как мир зна­чений, культуры, который может быть отторгнут от нас и представляет собой нечто объективное, заданное. На­конец, в-четвертых, смысловые образования не могут быть поняты и исследованы вне их деятельностного, жизненного контекста; заостряя это положение, можно сказать, что психологию личности должны интересовать не отдельные факты, а акты поведения, т. е. целостные ситуации и их взаимосвязи, в которых возникают и на­ходят свое проявление те или иные смысловые отноше­ния к действительности.

Перейдем теперь к специфическим функциям смыс­ловых образований как основных конституирующих единиц сознания личности. Обозначим здесь лишь две функции, являющиеся наиболее значимыми в контексте нашего изложения.

Во-первых, это создание образа, эскиза будущего, той перспективы развития личности, которая не выте­кает прямо из наличной, сегодняшней ситуации. Если в анализе реальной человеческой деятельности ограни­читься единицами мотивов как предметов потребностей, единицами целей как заранее предвидимых результатов, то будет непонятно, за счет чего человек способен пре­одолевать сложившиеся ситуации, сложившуюся логику бытия, что ведет его к выходу за грань устоявшейся сообразности, к тому будущему, которому он сам сего­дня не может дать точных описаний и отчета. Между тем это будущее есть главное опосредующее звено движения личности, без предположения которого нельзя объяс­нить ни реального хода развития человека, ни его бес­конечных потенциальных возможностей.

Смысловые образования и являются, на наш взгляд, основой этого возможного будущего, которое опосре-дует настоящее, сегодняшнюю деятельность человека, поскольку целостные системы смысловых образований

96

задают не сами по себе конкретные мотивы, а плоскость отношений между ними, т. е. как раз тот первоначаль­ный план, эскиз будущего, который должен предсущест-вовать его реальному воплощению.

Не надо думать при этом, что будущее, о котором идет речь, всегда локализовано где-то неопределенно впереди во времени. Когда мы говорим о смысловом поле сознания, следует иметь в виду, что будущее при­сутствует здесь постоянно как необходимое условие, как механизм развития, в каждый данный момент опосредуя собой настоящее.

Во-вторых, важнейшая функция смысловых образо­ваний заключена в следующем: любая деятельность че­ловека может оцениваться и регулироваться со стороны ее успешности в достижении тех или иных целей и со стороны ее нравственной оценки. Последняя не может быть произведена «изнутри» самой текущей деятельно­сти, исходя из наличных актуальных мотивов и потреб­ностей. Нравственные оценки и регуляция необходимо подразумевают иную, внеситуативную опору, особый, относительно самостоятельный психологический план, прямо не захваченный непосредственным ходом собы­тий. Этой опорой и становятся для человека смысловые образования, в особенности в форме их осознания — личностных ценностей, поскольку они задают не сами по себе конкретные мотивы и цели, а плоскость отношений между ними, самые общие принципы их соотнесения. Так, например, честность как смысловое образование — это не правило или свод правил, не конкретный мотив или совокупность мотивов, а определенный общий прин­цип соотнесения мотивов, целей и средств жизни, в том или ином виде реализуемый в каждой новой конкретной ситуации. В одном случае это будет оценка и отсеива­ние, селекция некоторых способов достижения целей, в другом — изменение, смещение целей, в третьем — прекращение самой деятельности, несмотря на ее успеш­ный ход, и т. п. Смысловой уровень регуляции не предпи­сывает, таким образом, готовых рецептов поступкам, но дает общие принципы, которые в разных ситуациях мо­гут быть реализованы разными внешними (но едиными по внутренней сути) действиями *. Лишь на основе этих

* «Человек нравственный,— писал А. И. Герцен,— должен носить в себе глубокое сознание, как следует поступать во всяком случае, и вовсе не как ряд сентенций, а как всеобщую идею, из которой всегда можно вывести данный случай; он импровизирует свое поведение» ⁴²

4   Б, С. Братусь

97

 принципов впервые появляется возможность оценки и регуляции деятельности не с ее целесообразной, праг­матической стороны — успешности или неуспешности течения, полноты достигнутых результатов и т. п., а со стороны нравственной, смысловой, т. е. со стороны того, насколько правомерны с точки зрения этих принципов реально сложившиеся в данной деятельности отношения между мотивами и целями, целями и средствами их до­стижения.

В самых общих словах специфика этой формы регу­ляции такова: если в плане достижения успеха цели определяют и диктуют подбор соответствующих средств и по сути все средства хороши, лишь бы вели к успеху, то в плане нравственном главными становятся не цели, а нравственная оценка этих целей, не успехи, а средства, которые были выбраны для их достижения. Говоря об­разно, если в первом случае победителей не судят, а побежденных не оправдывают, то во втором — побе­дителей могут судить, а побежденных оправдывать; если в первом случае цель оправдывает средства, то во вто­ром — средства полномочны оправдать или исказить цель, ее первоначальную суть. Речь идет о той плоскости общечеловеческого бытия, где люди выступают как рав­ные, вне зависимости от их социальных ролей и достиг­нутых на сегодня внешних успехов, равные в своих воз­можностях нравственного развития, в праве на свою, соотносимую с нравственными принципами оценку се­бя и других.

До сих пор мы говорили о динамических смысловых системах, по сути почти не затрагивая вопроса об их связи с конкретным строением деятельности. Если взять приведенную выше схему деятельности (1), то в ней, казалось бы, вообще нет места этим системам и все дви­жение может быть вполне объяснено в терминах мотива, цели, действия, операции. Однако помимо общего опре­деления личностного смысла как «значения значения» А. Н. Леонтьев дает и второе, более конкретное, опера­циональное определение через указание места (в извест­ной степени — механизма порождения) личностного смысла в структуре деятельности. Согласно этому опре­делению, личностный смысл есть отражение в сознании отношения мотива (деятельности) к цели (действия) ⁴³. Данное определение представляется чрезвычайно важ­ным и во многом не до конца оцененным и использован­ным, поскольку в отличие от других подходов выделяет

98

природу смысла не как непосредственно предмета, «ве­щи», а как сущность отношения между «вещами», в данном случае — между мотивами и целями деятель­ности.

Вместе с тем дальнейшее развитие этого подхода тре­бует предпринятая целого ряда шагов 43а. Наиболее существенным, на наш взгляд, должно явиться рассмот­рение смысловых систем не только в связи с протека­нием конкретной деятельности, но и как особых орудий, «органов» целостного психического организма, направ­ленных в конечном итоге на выполнение функций ориен­тации в присвоении родовой человеческой сущности. Иначе говоря, смысловые отношения, будучи порожден­ными в деятельности, не остаются к ней непосредственно приписанными, возникающими лишь тогда, когда вновь и вновь воспроизводится данная деятельность, но они, как мы уже писали, образуют особую сферу, особый, относительно самостоятельный план отражения — иной, нежели план конкретных взаимосвязей целей, действий и операций. Поэтому мы можем вслед за Г. В. Биренбаум и Б. В. Зейгарник говорить о смысловом поле и о действенном поле ⁴⁴. Или, если обратиться к со­временным изысканиям, первое .определить как смысло­вое строение, второе — как собственно бытийный слой сознания, проявляющийся в образах, представлениях, значениях, программах решений, действий и т. д.⁴ Именно смысловое строение, смысловое поле и состав­ляют особую психологическую субстанцию лично­сти, определяя собственно личностный слой отраже­ния.

Специально отметим, что в жизнедеятельности че­ловека возникает множество конкретных смысловых зависимостей и отношений, далеко не все из которых могут быть отнесены к личностному слою отражения. Ведь ни одна операция, ни одно действие человека не являются бессмысленными, они включены в некоторую цепь, в нечто большее, в свете чего они получают свою осмысленность, свой смысл. Операция получает свой смысл в зависимости от целей и масштабов действия, цель действия смыслообразуется мотивом и т. д., есть, наконец, биологический смысл в функционировании любого физиологического органа, любого физиологиче­ского отправления. Психология личности, не найдя сво­его стержня, своего взгляда, критерия, может легко по­теряться в этих многочисленных и взаимосвязанных

4*

99

 проявлениях смыслообразования, смыслового оправда­ния различных форм активности души и тела.

Рассмотрение личности как способа, орудия форми­рования отношений к родовой человеческой сущности, прежде всего к другому человеку (как самоценности на одном полюсе, как вещи — на другом), и является, на наш взгляд, тем самым общим критерием, водоразде­лом, отделяющим собственно личностное в смыслообра-зовании от неличностного, могущего быть отнесенным к иным слоям психического отражения. Воспользовав­шись этим критерием, наметим следующие уровни смыс­ловой сферы личности.

Нулевой уровень — это собственно прагматические, ситуационные смыслы, определяемые самой предметной логикой достижения цели в данных конкретных усло­виях. Так, зайдя в кинотеатр и увидя перед самым на­чалом сеанса большую очередь и объявление о том, что в кассе осталось мало билетов, мы можем сказать: «Нет никакого смысла стоять в этой очереди — билеты нам не достанутся». Понятно, что такой смысл вряд ли мож­но назвать личностным, настолько он привязан к ситуа­ции, выполняя служебную регулятивную роль в ее осо­знании.

Следующий, первый уровень личностно-смысловой сферы — это эгоцентрический уровень, в котором исход­ным моментом являются личная выгода, удобство, пре­стижность и т. п. При этом все остальные люди ставятся в зависимость от этих отношений, рассматриваются как помогающие (удобные, «хорошие») либо как препятст­вующие («плохие», враги) их осуществлению *.

* Этот уровень может представлять иногда по внешности весьма привлекательные и даже как бы возвышенные намерения, скажем самосовершенствование, но если последнее направлено лишь на благо себе, оно есть на поверку не более чем эгоцентризм. Поэтому, если судить по некоторым утверждениям А. Маслоу (например, что окружающие представляют собой не более чем средство достижения целей самоактуализации⁴⁶), предлагаемую им самоактуализацию можно в значительной мере отнести к эгоцентрическому уровню. За­метим также, что такой подход к задаче самоосуществления, самоак­туализации и т. п. является в конечном итоге тупиковым. По верном) замечанию В. Франкла, самоактуализация вообще невозможна, когда ее превращают в конечную цель, а все остальное — в средство ее достижения, ибо она есть не прямой, а побочный продукт направлен­ности человека «вовне себя на что-то, что не является им самим.. И лишь постольку, поскольку человек таким образом трансцендирует самого себя, он и осуществляет себя в служении делу или в любви к другому» .

100

Второй уровень — группоцентрический; определяю­щим смысловым моментом отношения к действительно­сти на этом уровне становится близкое окружение чело­века, группа, которую он либо отождествляет с собой, либо ставит ее выше себя в своих интересах и устремле­ниях. Отношение к другому человеку существенно за­висит при этом от того, является ли он «своим» или «чу­жим», «дальним». Третий уровень, который включает в себя коллективистскую, общественную и, как свою выс­шую ступень, общечеловеческую (собственно нравст­венную) смысловые ориентации, можно назвать, ис­пользуя принятый в психологии термин, просоциальным. В отличие от предыдущего, где смысловая, личностная направленность ограничена пользой, благосостоянием, укреплением позиций относительно замкнутой группы, подлинно просоциальный уровень, в особенности его высшие ступени, характеризуется внутренней смысло­вой устремленностью человека на создание таких ре­зультатов (продуктов труда, деятельности, общения, познания), которые принесут равное благо другим, даже лично ему незнакомым, «чужим», «дальним» людям, обществу, человечеству в целом. Если на первом уровне другой человек выступает как вещь, как подножие эго­центрических желаний, а на втором уровне другие де­лятся на круг «своих», обладающих самоценностью, и «чужих», ее лишенных, то на третьем уровне принцип самоценности становится всеобщим, определяя собой главное и, как мы знаем, единственно верное направле­ние приобщения к родовой человеческой сущности. По­жалуй, в литературе нет недостатка в описаниях, кото­рые могут служить иллюстрациями последнего уровня. Психологи же этих «вершинных» проблем касались крайне редко, вот почему так ценны следующие два вы­сказывания классиков отечественной психологии. Одно принадлежит А. Н. Леонтьеву и взято из его лекции, об­ращенной к молодежи: «Растите в себе чувство ответст­венности и беспокойства за общее дело, развивайте со­знание своего долга перед обществом, человечеством! Привыкайте быть соучастником всех событий окружаю­щего мира. Определяйте свое место в нем. Вершина со­творения себя — вырасти «в человека Человечества». Желаю вам достичь этой вершины!» ⁴⁸ Второе принадле­жит С. Л. Рубинштейну. Он заканчивает свою послед­нюю (посмертно опубликованную) работу «Человек и мир» такими замечательными словами: «Смысл челове-

101

 ческой жизни — быть источником света и тепла для других людей. Быть сознанием Вселенной и совестью человечества. Быть центром превращения стихийных сил в силы сознательные. Быть преобразователем жиз­ни, выкорчевывать из нее всякую скверну и непрерывно совершенствовать жизнь» ⁴⁹.

Различение смысловых уровней улавливается даже в самом языке описания человеческого поведения. Так, в плане действенного поля и соответствующего ситуа­ционного, прагматического смысла мы говорим о дейст­виях, и, если они неудачны,— об ошибках, промахах. Как только мы переходим в план смыслового поля, нрав­ственных смыслов, мы говорим о поступках, деяниях, ко­торые бывают низкими (т. е. определяемыми эгоцент­ризмом, себялюбием, как бы прижатыми к прагматиче­ским смыслам) и высокими (т. е. устремленными к обще­человеческим идеалам).

Судят также о падении или возвышении человека через его поступки и деяния, подразумевая тем самым как бы некоторую плоскость, относительно которой можно возвыситься или пасть. В применении к этому говорят уже не об ошибке, сбое, промахе, а о поступке, преступлении, грехе. Очень красиво различие действия и поступка выразил однажды в лекции профессор П. Я. Гальперин: «Действуем мы бесконечно: обуваем­ся, садимся в автобус, обедаем. Поступок — изменение судьбы; возвеличение или гибель наших ценностей, пе­реосмысление жизненно значимого...» Имея это в виду, мы уже не ошибемся в оценке личности, зная, что она проявляет себя не в действиях, а в поступках, т. е. дейст­виях, соотнесенных с ценностями и идеалами, с опреде­ленными уровнями нравственного сознания, действиях, требующих морального выбора.

Необходимо добавить, что поступок — это тот объект, в котором прямо пересекаются интересы и психологии, изучающей личность, и философии, прежде всего этики. Многие видные психологи говорили о важ­ности поступка для характеристики личности, рассмат­ривали поступок как «начало личности». Что касается философов, занимавшихся проблемами этики, то они всегда придавали поступку особое значение. Еще Гегель писал, что «действительное моральное сознание есть со­знание, совершающее поступки» ⁵⁰. Современные фило­софы-этики также отводят поступку центральное место, называя его первичной «клеточкой морали», «сердцеви-

102

пои морального выбора» и т. п. До сих пор, однако, пси­хология практически не доходила до уровня разверну­того анализа поступков, занимаясь в основном исследо­ванием закономерностей и механизмов психической деятельности безотносительно к проблемам нравствен­ного сознания и морального выбора. А. Н. Леонтьев с го­речью констатировал, что психология «вообще не рас­полагает понятиями, в которых этические категории могут быть психологически раскрыты...»⁵¹. Этики, на­против, сразу начинают с уровня поступков, минуя пути реального восхождения к нему, пути трансформации действий в поступки. Думается, что в будущем эти две линии познания должны сомкнуться при исследовании природы человеческих поступков в этически ориентиро­ванной психологии личности, с одной стороны, и в психо­логически обоснованной этике — с другой.

Итак, смыслы не являются однородными, а тем более одноуровневыми образованиями, но существенно раз­личаются в зависимости от отнесенности к тому или иному уровню. Помимо уровневой отнесенности для характеристики конкретного смыслового образования крайне важно ввести представление об его интенсивно­сти, степени присвоенности личностью. Е. 3. Басина предлагает говорить, например, о трех типах смысловых образований — смысловых содержаниях, частных смыс­ловых образованиях и общих смысловых ориентациях Под смысловыми содержаниями понимаются локальные личностные смыслы, под частными смысловыми обра­зованиями — более обобщенные психические образова­ния, лишенные непосредственной предметности, в кото­рых выражено некоторое частное отношение личности к тем или иным аспектам действительности. Смысловые ориентации рассматриваются как наиболее общие и основные «единицы» личности, которые формируются не в конкретной деятельности, а на протяжении всей жизни личности.

Эта классификация представляется ценной, хотя предлагаемые термины выглядят, на наш взгляд, не совсем удачными. Так, определенное «смысловое содер­жание» имеется, безусловно, во всех трех видах смысло­вых образований, поэтому не стоит выделять его в ка­честве отдельной характеристики. Речь должна идти лишь о разной степени присвоенности, генерализован-ности этого содержания. Поэтому мы в дальнейшем бу­дем говорить о неустойчивых, ситуативных смысловых

103

 содержаниях, характеризующихся эпизодичностью, за­висимостью от внешних обстоятельств; об устойчивых, личностно присвоенных смысловых содержаниях, во­шедших, вплетенных в общую структуру смысловой сферы и занявших в ней определенное место; и наконец, о личностных ценностях, которые мы уже определили выше как осознанные и принятые человеком наиболее общие, генерализованные смыслы его жизни.

Если уровни смысловой сферы (эгоцентрический, группоцентрический, просоциальный) составляют как бы вертикаль, ординату сетки смысловых отношений, то намеченные степени присвоенности их личностью (си­туативная, устойчивая, личностно-ценностная) состав­ляют горизонталь, абсциссу этой сетки. В каждом кон­кретном случае можно в принципе выделить ведущий для данной смысловой сферы уровень, характер его свя­зей со смысловыми образованиями, степень его внутрен­ней устойчивости и т. п. Понятно, что ход нормального в нашем понимании, т. е. направленного на присвоение ро­довой человеческой сущности, развития смысловой сфе­ры должен состоять в одновременном движении по вер­тикали и горизонтали — к общечеловеческим представ­лениям, смысловой идентификации с миром и по линии перехода от нестойких, эпизодически возникающих от­ношений к устойчивым и осознанным ценностно-смысло­вым ориентациям.

Разумеется, это движение идет отнюдь не линейным путем, а подразумевает и сложности, и отступления, и кризисы. Причем каждая ступень подъема по лестнице уровней смысловой сферы и каждое усиление степени присвоенности данного смыслового содержания не уничтожает вовсе предшествующие смыслы и пред­ставления, но включает их в новые системные отноше­ния, собирает в новый узор, отделяя главное от неглав­ного, качественно меняя «смысл их смысла» в жизни человека. В реальности смысловое обеспечение даже отдельно взятой, искусственно изолированной деятель­ности никогда нельзя полностью замкнуть, ограничить рамками только одного какого-либо уровня, напротив, полная характеристика определяется соотнесением, кон­фигурацией нескольких уровней с той или иной силой интенсивности, представленных в сознании. Скажем, для эгоцентриста вполне могут существовать и группо­вые, и коллективистские, и даже общечеловеческие мо­тивы и смысловые отношения, только последние так или

104

иначе, но постоянно уступают, «проигрывают», иска­жаются в угоду эгоцентрическому отношению, постепен­но теряя при этом реально переживаемое содержание и девальвируясь в конце концов до пустой деклара­ции.

Эта нередкая одновременная представленность в том или ином виде, с той или иной степенью присвоенности каждого из разобранных уровней не означает их «мир­ного сосуществования», напротив, они обычно сосуще­ствуют в обстановке более или менее выраженной внут­ренней оппозиции. Стойкий эгоцентрист, чтобы уважать и оправдать себя, свои действия и поступки, стремится рассматривать свое миропонимание отнюдь не как ло­кальное, лишь ему и ему подобным присущее, но как объективное, общее, пригодное для всех и, более того, так или иначе всеми разделяемое, но лишь у некоторых маскируемое громкими словами и фразами. Потому он охотно и часто с .изрядной долей агрессии дискредити­рует более высокие уровни, выискивая в них скрытые «корыстолюбие», «хитрость», «глупость», «ненуж­ность», «вредность» и т. п. Исповедание собственно нравственных, просоциальных уровней также подра­зумевает противостояние, но на этот раз побуждениям, идущим от нижележащих уровней. Ни один уровень, даже интенсивно присвоенный, ставший личностно-цен-ностным, не дается человеку как некий постоянный ка­питал, который можно раз заслужить, заработать, а за­тем уже безбедно существовать всю остальную жизнь на ренту, проценты от него. Смысловую сферу каждого че­ловека можно рассматривать как арену противоборства между ее основными векторами, направленностями:

с одной стороны, направленностью к коллективистскому, общему, всеобщему, а с другой стороны — к частному, ситуационному, прагматическому. (Легко усмотреть за этим противоборством то внутреннее движущее проти­воречие развития, о котором мы писали в гл. I,— между отношением к другому человеку как самоценности, трансцендирующему существу и отношением к нему как к конечной вещи.) Можно смело поэтому говорить о природе смысла как живой системы, т. е. системы, имею­щей противоречия, соединяющей в себе разнонаправ-ленные тенденции. Вспомним афоризм: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Если каждого чело­века строго «разобрать» на составляющие его желания, помыслы, потребности, то отдельные «детали» по своей

105

 внутренней структуре окажутся, во-первых, во многом сходными, а во-вторых, их набор, наименование — во многом одинаковыми. Важны не столько части, сколько их неповторимое соотнесение, сочетание, общая устрем­ленность, противоборство, которые и составляют захва­тывающую картину человеческого духа, его восхожде­ние или нисхождение, подвижничество или прозябание, подвиг или падение. Пристрастность человеческого со­знания, эмоциональная насыщенность смыслов реаль­ного бытия во многом определяются именно этим об­стоятельством.

В этом плане представляет интерес разработка по­нятия о конфликтных личностных смыслах. Выше мы уже приводили интерпретацию конфликтного смысла М. Кальвиньо — это смысл явления, которое способст­вует достижению одного мотива и препятствует дости­жению другого. Конфликтный смысл, по В. В. Столину, выявляется в трудности преодоления человеком той или иной преграды ради достижения чего-то для него важ­ного. Так, проведя многочисленные опросы и подвергнув результаты математической обработке, он пришел к вы­водам (в целом оказавшимся достаточно самоочевид­ными), что «ситуации, требующие активности в обще­нии, делаются преградными для того, кто обладает ро­бостью», «ситуации, требующие от личности безнравст­венного поведения (солгать, нарушить обещание), пред­полагают в качестве внутренней преграды совесть* и т. п.⁵²

Из этого в свою очередь выводится, что поступок — «это либо преодоление преграды, либо, под ее влия­нием, отказ от действий» ³.

Эти экспериментальные факты подтверждают слож­ный и во многом внутриконфликтный характер рассмат­риваемых явлений. Следует заметить, однако, что иссле­дуемые конфликты в основном относимы к действенному полю и рассматриваются как могущие возникать, а могущие и не возникать на пути достижения мотива в данных конкретных условиях. Мы же сейчас касаем­ся проблемы более общей — проблемы движущих, т. е. постоянных, неустранимых противоречий собствен­но смыслового, в нашем понимании, поля. Если, по В. В. Столину, «пока поступок не свершен — смыслы «я» не находятся в противоречии» ⁵⁴, то, по нашему мне­нию, смысловая система «я», если таковая наличест­вует, есть внутренне напряженная, живая, т. е., повто-

106

ряем, содержащая противоречия, система *, которая конечно же проявляет, формирует, изменяет себя через действенный, бытийный план своей активности, но не может быть вся без остатка сведена к этому, не являет­ся в своем развитом состоянии лишь отражением конк­ретных коллизий — преодоления или непреодоления преград на пути к цели. Иначе говоря, закономерности действенного плана (поведение индивида в лабиринте преград) вряд ли следует прямо переносить на функцио­нирование смыслового поля. Преодоление преград (т. е. по сути отголоски старого понимания проблемы воли как выбора наиболее сильного желания из ряда конку­рирующих и подавление, преодоление остальных) пред­ставляется весьма удобной моделью для построения формальных исследовательских процедур и дальнейшей математической обработки результатов их применения, но все же далеко не отвечающей сложности порождения и функционирования смысловой сферы человека.

Смысловые системы, по крайней мере высшие, нрав­ственно-ценностные их уровни, несут в себе функцию не столько отражения, сколько преображения действи­тельности, связывания разнородных и частных интере­сов, нижележащих смыслов («преградных» и «кон­фликтных» в том числе) в единый, определяющий суть и назначение человека взгляд на самого себя и на окру­жающую жизнь. Ценностное восприятие, по верному замечанию Ф. Е. Василюка, дает возможность человеку преодолевать неудачи и преграды действенного поля . Это не значит, что при этом человек вовсе не испытывает конфликтных состояний и переживаний, что в его смы­словой системе нет и не может быть конфликтных смыс­лов. Их может быть сколько угодно. Но конфликты нижележащие (чаще в ходе специальной деятельности смыслопонимания) снимаются, точнее, преображаются ценностным уровнем, рассматриваются и получают свою истинную цену в зависимости от того или иного ре­шения исходного движущего родовидового противоре-

* Гегель писал: «Таким образом, нечто жизненно, только если оно содержит в себе противоречие и есть именно та сила, которая в состоянии вмещать в себе это противоречие и выдерживать его» ⁵⁵. Что касается конфликтов, то они не более чем внешний слой (конста­тируемый и обыденным, донаучным сознанием) лежащего более глу­боко противоречия. Конфликты возникают и исчезают; движущее противоречие может исчезнуть лишь с прекращением жизнедеятель­ности той системы, которая была способна его «вмещать и выдержи­вать».

107

 чия. Поэтому, в частности, обилие конфликтных смы­слов, неудачи в их «расконфличивании» могут не менять ни общего уровня самоуважения личности, ни ее устой­чивости, ни уверенности в себе, и, напротив, перемены ценностной ориентации всегда сопровождаются глубо­ким кризисом личности, даже в том случае, если нет видимых конфликтов на других уровнях смыслового сознания *. В этом плане очень верно следующее опре­деление смысла, которое мы находим у А. А. Брудного:

смысл — это такое отражение действительности в со­знании, которое может изменить действительность⁵⁸. Надо лишь добавить и уточнить: не только может из­менить, но обязательно изменяет, преобразует, преобра­жает в акте смыслового восприятия действительность, делая ее в своем внутреннем видении вовсе не той, чем она является номинально, но придавая ей особый, прямо не усматриваемый «объективным зрением» других и прямо не вытекающий из самой этой действительности смысл, связь событий.

Распадение же этой связи равносильно утере общего смысла, кризису смысловой сферы. При этом действи­тельность, ее отражение, даже «объективность» этого отражения остаются, но теряется то, ради чего стоит ее

* В возвеличивании конфликтов как главных единиц личности кроется и еще одна опасность. О ней хорошо сказал современный латышский философ А. А. Милтс: «Людям нередко не хватает легко­сти... Чуть ли не на каждом шагу нам мерещатся враги... Мы «борем­ся» там, где проще было бы снисходительно улыбнуться. Жена борется с мужем, покупатель с продавцом, учитель с учеником, под­чиненный с начальником, лентяй с наставником, пьяница с водкой. Сколько в этой борьбе ничтожных побед и поражений! Но самое пе­чальное состоит в том, что после этого у нас уже не остается ни сил, ни времени на истинно принципиальную борьбу, на настоящий ге­роизм... Мелкие победы при более широком взгляде на вещи порой оказываются лишь составными частями крупного поражения. Это вовлекает личность в неразбериху беспрерывных конфликтов, вихрь мелких удач и неудач, которые никак не способствуют совершенство­ванию ни личности, ни семьи, ни общества»". Напомним в связи с этим и известное высказывание Б. Паскаля: «Кто преуспевает в ма­лом, тот не способен достичь большого». Таким образом, конфликтный смысл есть скорее единица анализа личности особого типа (к сожале­нию, ныне весьма распространенного) — личности конфликтной, за­дерганной, потерявшей общие ориентиры и на место их поставившей сиюминутные запросы. Повышение же уровня смыслового восприя­тия действительности ведет к интегрированию личности, пониманию происходящего (в том числе и затруднений — больших и малых) в свете борьбы за общие цели и идеалы, за человеческое достоинство и совершенство — как высокую трагедию, а не мелкотравчатую склоку человеческой жизни.

108

отражать,— общий взгляд, общая, связующая жизнь воедино идея. Клинический опыт убедительно показы­вает, что так называемые неврозы потери смысла (нусо генные, экзистенциальные неврозы и др.) связаны преж­де всего не с преодолением преград, не с трудностями выбора поведения в пользу того или иного мотива, а с отсутствием, потерей нравственно-ценностного взгляда на жизнь как главного условия ее осмысленности, из которого как частность вытекает и стремление к дости­жению тех или иных мотивов со всеми связанными с за­дачами этого достижения текущими переживаниями. Понятно, что в каждодневном бытии человека в боль­шей степени отражаются именно эти, здесь-и-теперь одолевающие заботы, что и создает порой иллюзию их главности, их реальности и зримости в противовес отда­ленным и расплывчатым общим идеям. Но достаточно резкой смены обстоятельств, кризиса, поворота внешних событий, чтобы увидеть стержневую для всей судьбы личности роль последних.

Что касается конкретной деятельности, то она может существенно по-разному осмысливаться в зависимости не только от ее места в иерархии иных деятельностей, ее взаимоотношений, пересечений с другими деятельностя-ми, но и от того, в какой стадии своего движения, раз­вития она находится. Сейчас мы и перейдем к анализу закономерностей этого движения.

 

 

5. ЦИКЛЫ РАЗВИТИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Центральным для понимания природы деятельности является вопрос о соотношении развернутой человеком целенаправленной активности (собственно деятельно­сти в узком смысле слова) и потребности, связанной с этой активностью. Л. Сэв, специально исследовавший эту проблему, говорит о двух принципиальных форму­лах такого соотношения. Согласно первой, потребность порождает деятельность, направленную на удовлетво­рение данной потребности (сокращенно П — Д — П). Согласно второй, деятельность порождает потребность (Д — П — Д). Л. Сэв отдает предпочтение второй фор­муле как формуле «расширенного воспроизводства» потребности, в то время как первая формула, по его мне­нию, есть формула «простого воспроизводства» потреб­ности ⁵⁹. К этим выводам полностью присоединялся А. Н. Леонтьев в своей последней книге

ЙО

109

 Между тем, на наш взгляд, по крайней мере в конк­ретно-психологическом плане, с такого рода резким про­тивопоставлением двух формул согласиться трудно. Бо­лее того, любую из этих формул можно представить фигурой следующего замкнутого цикла:

(^п) W

Тогда первая формула будет исходить из потребности и через соответствующую деятельность вновь приходить к той же потребности, а вторая будет исходить из деятельности и через возникшую в ней потребность вновь приходить к деятельности.

Совершенно понятно, что подобные замкнутые цик­лы возможны, и то с очень большими оговорками, толь­ко для простых органических потребностей. Что же ка­сается развитых, высших потребностей человека, то здесь циклы становятся разомкнутыми: потребность в ходе деятельности всякий раз изменяется, равно как изменяется и деятельность, побуждаемая этой изменив­шейся потребностью.

Схематически это можно представить в следующем виде:

Перед нами, таким образом, некоторая спираль раз­вития, в которой преобразуются как потребности (т. е. По:т^ ni=^ Па...), так и соответствующие деятельности (До^ Д|=т^ Да...). Следует сделать еще одно добавле­ние, точнее, примечание к нашей схеме. Согласно тради­ционным формулам П — Д — П и Д — П — Д, по­лучается так, что деятельность и потребность отделены друг от друга по времени. Сначала возникает потреб­ность, а затем деятельность или, наоборот, сначала дея­тельность, а затем потребность. На деле, в функциони­ровании собственно человеческих потребностей, нет та­кого временного разрыва, поскольку потребность слита здесь с реализующей ее деятельностью, равно как дея­тельность является непосредственным проявлением, формой жизни соответствующей потребности. Поэтому

ПО

для полноты мы добавим в схему ось психологического времени (t^,), чтобы показать одновременность, психо­логическую синхронность протекающих здесь процес­сов, которые, что также значимо, можно разделить на две основные сферы — сферу потребностно-мотива-ционную (А) и сферу, в узком смысле, деятельностную, производственную, операционально-техническую (Б).

Данная схема дает возможность достаточно нагляд­но представить те движущие отношения и противоречия, которые заложены в системе предметной деятельности. Противоречия эти являются частным случаем, проявле­нием более общего, основного противоречия между лич­ной (индивидной) ограниченностью каждого отдельного человека и универсальностью, безграничными возмож­ностями, предполагаемыми всеобщей родовой человече­ской сущностью. На уровне индивидуального сознания это противоречие обычно отражается как противоречие, несоответствие между «я» реальным и «я» идеальным, между «я» сегодняшним и «я» будущим, между бытием и долженствованием. На уровне индивидуальной дея­тельности оно предстает в виде противоречия между по-требностной (в более широком понимании — потреб-ностно-мотивационно-смысловой) и операционально-технической сферами.

На особую значимость последнего отношения при­менительно к детскому развитию неоднократно указыва­ли многие отечественные психологи, но наиболее после­довательно и развернуто его роль была прослежена в работах Д. Б. Эльконина, посвященных проблеме перио­дизации в детском возрасте. Д. Б. Эльконин выделял две группы ведущих деятельностей *. К первой группе он

* Напомним, что понятие «ведущая деятельность», или «ведущий тип деятельности», было применительно к детскому возрасту введено А. Н. Леонтьевым в работе, опубликованной впервые в 1945 г. Он вы­делял три главных признака такого вида деятельности: «Во-первых, это такая деятельность, в форме которой возникают и внутри которой дифференцируются другие, новые виды деятельности. Так, например, обучение в более тесном значении этого слова, впервые появляющееся уже в дошкольном детстве, возникает впервые в игре, т. е. именно в ведущей на данной стадии развития деятельности. Ребенок начинает учиться играя. Во-вторых, ведущая деятельность — это такая дея­тельность, в которой формируются или перестраиваются частные психические процессы. Так, например, в игре впервые формируются процессы активного воображения ребенка, в учении — процессы от­влеченного мышления... В-третьих, ведущая деятельность — это та­кая деятельность, от которой ближайшим образом зависят наблюдае­мые в данный период развития основные психологические изменения

til

 относил деятельности, при осуществлении которых про­исходит развитие мотивационно-потребностной сферы, ко второй группе — те деятельности, при осуществлении которых происходит «формирование интеллектуально-познавательных сил детей, их операционально-техниче­ских возможностей». В детском возрасте, по мнению Д. Б. Эльконина, происходит постоянное чередование этих групп деятельности, что и определяет ход психоло­гического развития ребенка. Что же касается зрелого возраста, то на него, считал Д. Б. Эльконин, нельзя пе­реносить эти закономерности, поскольку и социальная ситуация развития, и ведущая деятельность остаются у взрослого постоянными в течение всей трудовой жиз­ни, а не сменяются, как в детстве, одна другой ⁶².

Тем самым выделенные закономерности фактически рассматриваются как «детскопсихологические», но не «общепсихологические», с чем вряд ли можно согласить­ся, поскольку, как мы уже говорили, несоответствие по-требностно-мотивационной и операционально-техниче­ской сторон есть прямое выражение более общего, дви­жущего (т. е. неустранимого) противоречия развития личности, а не следствие лишь какого-либо одного (в данном случае начального) периода жизни человека.

Вместе с тем признание общей внутренней законо­мерности не означает, что формы ее конкретной реали­зации во взрослой и детской жизни будут идентичными. Коренным отличием здесь является то, что в детском возрасте смена одного типа деятельности другим во мно­гом непосредственно диктуется социально-культурными условиями, а в зрелом возрасте нормальная личность (о чем мы подробно писали в гл. I) способна сама выби­рать объекты и формы своей активности. Не случайно поэтому набор ведущих деятельностей взрослого (и в этом, конечно, прав Эльконин) может длительно оста­ваться постоянным (семья, работа и т. п.), не меняя, как в детском возрасте (единообразно, достаточно рег­ламентирование в рамках нашей культуры), свою после­довательность, однако внутри каждой такой деятельно­сти могут возникать самые различные перипетии, изме­няющие как характер самих этих деятельностей, так и соотношение между ними. Что касается социальной

личности ребенка. Так, например, ребенок-дошкольник именно в игре осваивает общественные функции и соответствующие нормы поведе­ния людей...» "Ниже мы коснемся-современной критики положения о ведущей деятельности и нашего отношения к этой критике.

112

ситуации развития, то хотя и не столь резко и внешне заметно, но она сменяется и в зрелом возрасте. Действи­тельно, на тридцатилетнего смотрят по-иному, нежели на сорокалетнего: первый может еще ходить в подаю­щих надежды, от второго ждут реального подтвержде­ния этих надежд. Тем самым, для того чтобы понять малоизученные кризисы взрослой жизни, необходимо обратиться к анализу движения самих личностно-зна-чимых деятельностей и возникающих здесь внутренних противоречий, а не искать эти противоречия только в оппозиции одних деятельностей к другим. Поэтому тезис о строгом различении ведущих деятельностей, одни из которых по преимуществу направлены на мотивацион-ную сферу, а другие — на операционально-техническую, не следует абсолютизировать, особенно в применении к зрелому возрасту. Обе эти стороны не существуют порознь, а обретают особого рода единство в любой кон­кретной деятельности человека — от простой до слож­ной и разветвленной. Ведь любая деятельность под­разумевает для своего осуществления как производст­венную, операционально-техническую, так и мотива-ционную стороны.

Причем видимость исключительно «мотивационных» или «операционально-технических» деятельностей воз­никает нередко как акцентация различных моментов. Например, возникающее серьезное несоответствие пред­метной стороны деятельности ее прежнему мотиву часто обращает человека к пристальному анализу своих моти­вационных ориентиров. Напротив, при мелких поломках операционально-технического аппарата деятельности внимание сосредоточивается на их исправлении, что в свою очередь может представляться как особая деятель­ность. Между тем и в том и в другом случае перед нами нередко одна общая деятельность на разных этапах сво­его движения, с разной представленностью в нем двух основных сторон — мотивационной и операционально-технической. Так, невозможность осуществления преж­ними, привычными средствами важной для человека деятельности, например, профессиональной (вследствие болезни, серьезного нарушения трудоспособности) или интимно-личной (потеря близкого), обычно ведет к пе­ресмотру, порой глубоко драматическому и мучительно­му, мотивационной, ценностной стороны жизни, тогда как обычные неприятности на работе или препятствия в любви заставляют лишь больше напрягать силы в из-

113

 бранном направлении. (Старая мудрость говорит, что мелкие неприятности выводят нас из себя, большие — возвращают нас себе.)

И наконец, последним моментом, который отмечал и Д. Б. Эльконин, является слабая разработка проблемы переходов от одного периода развития деятельностей к другому. О явной недостаточности изучения «стыков» между этапами развития говорят и другие ученые ⁶³. В особенности это касается, на наш взгляд, тех случаев, где встречаются серьезные препятствия в реализации деятельностей, т. е. случаев, представляющих особый интерес в плане поиска истоков и мер коррекции откло­няющегося поведения.

Все эти моменты требуют более пристального и спе­циального обращения к внутренним психологическим закономерностям движения деятельности, возникаю­щим здесь преобразованиям, и прежде всего тем зонам этого движения, которые соответствуют переломам, качественным сдвигам, кризисам развития.

Для этого вернемся к нашей схеме (1), представив ее теперь для удобства дальнейшего изложения в следующем линейном виде:

При этом вновь обратим внимание на то, что формулы Д — П — Д и П — Д — П являются лишь разными фрагментами, звеньями живой цепи: если мы возьмем отрезок, начинающийся с деятельности (на схеме он обозначен цифрой «I»), то получим первую формулу, если возьмем отрезок, начинающийся с потребности (цифра «2»), то получим вторую формулу*.

* Справедливости ради надо отметить, что, отдав предпочтение формуле Д — П — Д, Л. Сэв в конце своей книги тем не менее при­знает правомерность и важность в анализе человека другой формулы, а именно формулы П — Д — П. Это признание вполне объяснимо, и в нем не следует видеть противоречия, ведь для Сэва, так же как для Леонтьева, было важно показать, что нет исходно заложенного в человеке перводвигателя, предшествующего развертыванию самой деятельности. Но когда мы переходим к анализу реального плана психологического движения деятельности, его актуальных форм, то становится уже невозможным не признать взаимосвязь, взаимо-

114

Возможность кризисов, сбоев в развитии деятельно­сти, в том числе деятельности, которая нас наиболее интересует, т. е. личностно-значимой, занимающей важ­ное или даже ведущее место в жизни человека, является не одиозным случаем, а психологической закономер­ностью; эта возможность заложена по сути в самой при­роде рассматриваемой цепи преобразований. Назовем несколько механизмов таких кризисов, но прежде выде­лим два основных направления, два вида развития цепи преобразований. Один условно назовем восходящим (он обычно характерен для нормального, продуктивного формирования), другой—нисходящим (он свойствен в большей степени аномальным случаям).

Теперь о механизмах восходящего пути. Их в свою очередь два. Первый связан с тем, что изменяющаяся потребность требует для своего удовлетворения все но­вых и новых средств, операционально-технических воз­можностей деятельности. Наконец, может настать такой момент, когда возможности эти исчерпываются, когда в наличии, в сфере реально доступного, для человека не оказывается необходимых для осуществления деятель­ности средств, что субъективно иногда очень остро пере­живается как состояние неудовлетворенности, расте­рянности, остановки, кризиса. Второй тип кризисных состояний связан с тем, что деятельность, напротив, постоянно усложняется, разветвляется, приобретает та­кие новые средства осуществления, операционально-технические возможности, что она как бы перерастает лежащую в ее основе потребность. Подобная логика возникновения кризисов нормального развития (глав­ным образом в плане расширения связей и отношений) была впервые выявлена в рамках теории деятельности применительно к детскому возрасту в фундаментальных трудах А. Н. Леонтьева, А. В. Запорожца, Д. Б. Элько-нина, Л. И. Божович.и др.

Обратимся теперь к тому направлению изменений деятельности, которое названо нисходящим. Здесь так­же можно обозначить два варианта. В основе первого

обусловленность рассматриваемых формул этого движения, посколь­ку, говоря словами самого же Л. Сэва, если рассматривать как уже данный процесс удовлетворения развитых человеческих потребностей, то здесь «каждый момент может быть взят за отправной по отношению к другому, и тогда схема потребность — деятельность — потребность, П — Д — П, не менее законна, чем обратная схема,— деятельность — потребность — деятельность, Д — П — Д, так как одна из них непре­рывно соединяется с другой» ⁶⁴.

115

 лежат происходящие вследствие тех или иных причин искажение потребностей, возрастание их принудитель­ной силы и т. п., что ведет к перестройке — часто далеко не автоматической и не бескризисной — соответствую­щих деятельностей по удовлетворению данных потреб­ностей. Причинами кризисов другого типа становятся обеднение деятельности, искажение ее структуры, что приводит к перестройке потребностей и мотивов. (Ниже мы увидим, что примером первого типа кризисов могут служить изменения деятельности при хроническом алко­голизме, примером второго — изменения деятельности при эпилепсии *.)

Таким образом, в любой отдельно взятой деятельно­сти возможно усмотрение действия противоречий меж­ду ее операционально-технической и мотивационно-по-требностной сторонами, что позволяет подойти как к по­ниманию внутренних закономерностей, затруднений, кризисов взрослой жизни, где не происходит видимой смены одной деятельности другой, так и к случаям фру-страций, разного рода отклонений в реализации лич-ностно-значимых деятельностей детского и подростково­го возраста, когда кризисные явления трудно объяснить лишь взаимоотношениями между двумя ведущими типа­ми деятельности. Вместе с тем для построения разверну­той схемы преобразования деятельности не хватает од­ного важного звена, которое отражало бы структуру самого кризисного состояния.

В самом деле, обобщая представленные выше ва­рианты кризисов **, нетрудно увидеть, что сбой в выде-

* Можно искать и иные пути изучения природы кризисов. Так, согласно выдвинутой В. Г. Асеевым системно-уровневой концепции детерминации развития психики, возможны двоякого рода противо­речия: между субъектом и внешними условиями протекания деятель­ности, с одной стороны, и между отдельными внутриличностными об­разованиями — с другой⁶⁵. Интересным является и описанный В. С. Ротенбергом и В. В. Аршавским «синдром Мартина Идена», ко­торый проявляется тогда, когда, казалось бы, все заветные цели до­стигнуты и человек находится на гребне успеха ⁶⁶. Целевая сторона оказывается исчерпанной, а вместе с тем постепенно гаснут и мотивы, освещавшие и направлявшие все силы на их достижение.

** Следует, видимо, специально подчеркнуть, что мы не вносим в понятие «кризис» оценочную, только негативную окраску и не рас­сматриваем это явление как по преимуществу признак аномального развития, отклонения, болезненности. Кризисы, переломы, скачки — обязательные спутники всякого живого развития. Разумеется, в зави­симости от обстоятельств эти периоды могут проходить по-разному — сглаженно или резко, легко или обостренно, краткосрочно или долго­временно, наконец, они могут иметь разный исход с точки зрения нрав-

116

ленной цепи преобразований возможен либо в звене П — Д, когда потребность не может удовлетвориться прежним набором средств деятельности, либо в звене Д — П, когда, напротив, изменившиеся операциональ­но-технические возможности перестают соответствовать (перерастая в восходящем и обедняясь в нисходящем пути) прежним потребностям. Что же в психологиче­ском плане происходит при этих сбоях, какого рода со­стояния образуются?

Если обратиться к внешним проявлениям кризисных состояний, к их феноменологии, то они, в особенности начиная где-то с подросткового возраста, могут быть описаны как особые психические состояния, состояния неопределенности, как бы неопредмеченности, неструк­турированности желаний субъекта, невыраженности намерений и планов, их размытости, легкой смены одно­го другим и т. п. Часто об этом состоянии можно сказать, что человек, находящийся в нем, жаждет (порой очень страстно) того, чегв сам толком не знает, чему не может дать однозначного описания. Подобное состояние, взя­тое как фрагмент развития деятельности, может быть обозначено как переходное мотивационно-потребност-ное состояние.

Следует, однако, сразу заметить, что наше понима­ние потребностного состояния отличается от его понима­ния А. Н. Леонтьевым. Согласно последнему, уровень собственно психологического анализа начинается с по­требности, которая рассматривается как нужда, обрет­шая свой предмет или мотив. «Подобное понимание мо­тивов,— пишет А. Н. Леонтьев,— кажется по меньшей мере односторонним, а потребности — исчезающими из психологии. Но это не так. Из психологии исчезают не потребности, а лишь их абстракты — «голые», предмет­но не наполненные потребностные состояния субъек­та» ⁶⁷. Тем самым потребностные состояния фактически выводятся из сферы психологического анализа. На наш же взгляд, психологический анализ переходных потреб-ностных состояний является важнейшим условием пони-

ственно-ценностного развития, борьбы просоциальных и эгоцентриче­ских тенденций. Задача воспитания и психологической помощи — способствовать созданию, с учетом возрастной специфики и индиви­дуальных отличий человека, таких условий, которые обеспечивали бы наилучшие формы прохождения кризисных периодов как со стороны общей нравственной направленности, так и со стороны внешних про­явлений и реакций.

117

 мания реального движения деятельности. Эти состояния, в особенности возникающие по ходу развития сложных общественно обусловленных видов деятельности, не яв­ляются лишь «голыми» негативными состояниями субъекта. Они имеют внутреннюю структуру и динами­ку, которые во многом определяют выбор конкретного предмета — мотива деятельности. Наконец, психология не вправе упускать эти состояния из сферы своего вни­мания, поскольку именно они (что мы, в частности, уви­дим ниже, при анализе раннего алкоголизма) очень часто являются наиболее опасными, ломкими момента­ми, в которых значительно возрастает вероятность воз­никновения больших и малых отклонений в развитии личности.

Достаточно схематично суть потребностного состоя­ния (Спотр) можно определить как состояние, которому отвечают не жестко закрепленные предметы, а веер, ва­риация, целый круг достаточно разнообразных потен­циальных объектов, предметов (Пр1, Пр2, Прз, .... Прп) или:

Потребности же соответствует более или менее опреде­ленный предмет или мотив, т. е. потребность — предмет (мотив), или П—Пр (М).

Лишь учитывая потребностное состояние, мы можем построить полную цепь движения деятельности и отра­зить в этой цепи периоды кризисных явлений. Начнем построение с переходного потребностно-мотивационного состояния, хотя понятно, что и до него могла существо­вать некая цепь развития деятельности, которая, одна­ко, нарушилась вследствие действия одного из указан­ных выше механизмов кризиса.

Потребностное состояние по самой своей сути не может длиться долго *, и через некоторое время обычно

* Хотя встречаются в практике случаи, когда потребностное состояние затягивается, что может переходить в особую личностную аномалию, требующую тогда применения специальных психокоррек-ционных приемов.

118

происходит обнаружение, опробование действием того или иного предмета, который представляется, видится субъекту в наибольшей степени отвечающим данному моменту. Так осуществляется переход потребностного состояния в качественно иной психологический ранг — ранг опредмеченной потребности, т. е. потребности, на­шедшей свой предмет — мотив *. Вслед за этим по­требность через найденный мотив побуждает к деятель­ности, в ходе которой она воспроизводится и, как уже говорилось, несколько видоизменяется, толкая на но­вый, в свою очередь измененный по сравнению с преж­ним цикл деятельности и т. д.; т. е. речь идет уже о цепи преобразований, рассмотренной нами выше. В то же время внутренняя логика трансформации потребности и деятельности может по одному из представленных механизмов кризиса привести к фактическому разрыву данной цепи, к возникновению нового потребностного состояния, ждущего своего разрешения ⁶⁸.

Изобразим сказанное в виде итоговой схемы:

* Ожидание первой любви, грёзы о ней, пожалуй, наиболее яркий пример потребностного состояния, переходящего затем в осознанную потребность. Стендаль сравнивал это ожидание с солевым раствором, насыщенным до такой степени, что на предмете, помещае­мом в его среду, могут образовываться кристаллы — чувства (мы ведь порой и говорим: «кристаллизация чувств»). То же и в известных пушкинских строках:

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала... кого-нибудь,

И дождалась... Открылись очи;

Она сказала: это он!

119

 В схеме этого движения можно условно выделить три основные стадии, или зоны: 1 — зона переходного потребностно-мотивационного состояния, или зона вы­бора предмета; 2 — зона первичного освоения и закреп­ления предмета в качестве мотива, или зона мотивооб-разования; 3 — зона преобразования потребности и деятельности.

Из сказанного следует ряд выводов. Так, если рас­сматривать человека как существо деятельное, постоян­но осуществляющее какую-либо деятельность, то необ­ходимо учитывать этапы, зоны движения этой деятель­ности. Состояние смысловой сферы также существенно зависит от того, в какой стадии находится деятельность. Можно говорить поэтому, например, о смысловой струк­туре потребностного состояния или смысловой структу­ре первичного мотивообразования, т. е. о достаточно типичных для тех или иных периодов становления дея­тельности смысловых структурах. Разумеется, степень «затронутое™» смысловой сферы, входящих в нее смы­словых образований будет существенно разной (в за­висимости от отнесенности этих образований к тому или иному уровню): действенные поля оказываются вовле­ченными в перестройки куда более непосредственно, чем высшие ценностные смысловые уровни. Это в свою очередь порождает вопрос об изменяющихся соотноше­ниях между высшими и низшими уровнями смысловой сферы, между отражающимися в сознании структу­рами идеальных (общих) и реальных (конкретных) целей. Приведенная схема хорошо согласуется и с пред­ставлениями А. Г. Асмолова и В. А. Петровского о чере­довании в развитии деятельности этапов, где главен­ствуют установочные, инерционные моменты и моменты ломки инерции, так называемой «надситуативной ак­тивности» . Исходя из представленного легко увидеть, что побуждения к «надситуативной активности» воз­никают не сами по себе, а как следствия определенной логики развития деятельности, лежащих внутри ее дви­жущих противоречий. Ниже мы еще вернемся к этим и другим общепсихологическим выводам и постараемся показать их значение для исследования аномалий лич­ности и психокоррекционной работы, а сейчас попытаем­ся увязать вместе, в единую систему те основные поня­тия, которые рассматривались в этой главе.

120

6. КООРДИНАТЫ

«ПРОСТРАНСТВА ЛИЧНОСТИ»

Чтобы соотнести между собой введенные выше ос­новные понятия, воспользуемся следующей аналогией. Представим себе некоторое трехмерное пространств&г-Если считать плоскостями этого пространства, во-пер­вых, деятельность, или, более обобщенно, бытие чело­века, определяемое как система сменяющих друг друга деятельностей; во-вторых, значение, или, обобщенно, культуру как систему значений, программ, образцов, норм, правил и т. п. и, наконец, в-третьих, смыслы как «значения значений», как динамические системы созна­ния, несущие пристрастные отношения человека к дей­ствительности, преображающие в сознании саму эту действительность, то личность можно представить как некий предмет, идеальное «тело», существующее в этих плоскостях и особым образом связанное, отражающееся в каждой из них *.

Очевидна условность такой аналогии, однако, при­няв ее, мы сможем наглядно показать соотношение рас­смотренных в главе основных понятий, каждое из кото­рых освещает разные аспекты развития личности. Деятельность, бытие отвечает в основном на вопрос, как и почему происходит это развитие; обращение к плоскости культуры — на вопрос, для чего, для каких целей, задач, для достижения каких норм и образцов происходит развитие; наконец, плоскость смыслов соот­носится с вопросом, ради чего человек живет, ради чего осуществляются все эти «как», «почему», «для чего».

Каждая из этих плоскостей имеет и свои собствен­ные параметры: говоря о деятельности, необходимо иметь в виду меру ее внутренней сложности, опосред-ствованности, стадии развития, широту связей и т. п.;

говоря о культуре — качество, развитие и взаимосвязи

• В. В. Давыдов считает, что исследования, связанные с изуче­нием смысловых образований, динамических смысловых систем от­носятся к сфере сознания, а не к области личности ⁷⁰. С этим заме­чанием согласимся лишь отчасти. Действительно, если брать системы смыслов сами по себе, то они суть составляющие сознания, опреде­ляющие пристрастность отношений. Иное дело, однако, если рас­сматривать эти системы во взаимосвязи с жизнедеятельностью че­ловека в мире: тогда они, точнее, сама эта взаимосвязь есть харак­теристика личности. Об этом единстве и взаимосвязи и идет речь в нашей схеме, хотя понятна вся ее приблизительность в отношении столь сложного предмета, каким является личность.

121

 значений, программ, образцов поведения, движение рассматриваемых значений от житейских и разрознен­ных до научных и системных. Что касается смысловой плоскости, то выше уже шла речь об ее уровнях, о борь­бе двух основных векторов, один из которых направлен к коллективному, общему, всеобщему, а другой, проти­воборствующий — к частному, прагматическому, эго­центрическому.

Исходя из представленного становится более понят­ной суть некоторых распространенных в психологии подходов, их возможности и ограничения. Так, если рас­сматривать личность как образование, целиком произ­водное от культуры (культурологические теории), то личность предстанет как некий слепок, сколок культуры (проекция на плоскость значений), и тогда каждый че­ловек, каждая личность может быть в конечном итоге охарактеризована ходячей фразой заголовка школьных сочинении: такой-то как типичный представитель своей эпохи, места, окружения. Подход, разумеется, важный и правомерный. С этой позиции можно объяснить фак­тически все многообразие личностных проявлений, не исключая таких, как творчество и мораль, ведь и то и другое так же имеют объективно существующие в об­ществе (т. е. предшествующие по отношению к конкрет­ному человеку) предпосылки, свое разработанное века­ми быгие и пути достижения, зафиксированные, крис­таллизованные, свернутые в знаках, значениях, по­нятиях, символах, поучениях, правилах, представлен­ных в той или иной форме, будь то книга, писаный или неписаный закон, народный обычай, предрассудок дан­ного времени и т. п.

Но этот подход имеет и свои ограничения, ибо остав­ляет в тени по крайней мере два важнейших момента. Во-первых, активность человека по усвоению всех этих знаков, навыков, норм и правил культуры и, во-вторых, возможность нравственной свободы человека в его дей­ствиях, в способах, формах и уровнях осмысления про­исходящего, без чего нельзя, в частности, понять, поче­му и как при одних и тех же обстоятельствах, в одина­ковых эпохах, «культурных нишах» вырастают столь разные по своему личностному достоинству люди *.

^v Кроме того, следует помнить, что со знаками, установлениями, схемами кулыуры связаны не одни высоты человеческого духа. Нали­цо также и сковывающая роль культуры. «Бюрократизм культуры,— писал, например, М. А. Лифшиц,— начиная с иероглифической

122

Другой весьма распространенный подход может быть уподоблен (в рамках нашей условной модели) проекции личности на деятельностную, бытийную плос­кость, и тогда личность начинает рассматриваться как субъект или даже как только «момент деятельности». Это также чрезвычайно важный и плодотворный ас­пект, подчеркивающий деятельностную природу челове­ка, значение труда, продуктивной деятельности для фор­мирования и проявления личности.

Однако принятие лишь такого взгляда Ъпять-таки обнаруживает известную недостаточность. Да, личность проявляет и формирует себя через деятельность, у нее нет по сути других путей формирования и реализации себя. Но она не сводится, не растворяется без остатка в любой из форм этой реализации, не сливается пол­ностью и безраздельно с субъектом деятельности *, а составляет особое, системное, прямо не сводимое к дея­тельности и прямо не выводимое из деятельности об­разование, существенной характеристикой которого яв­ляется нравственно-ценностное (или ценностно-смысло­вое) отношение к происходящему. Образно говоря, че­ловек лишь как субъект каких-то отдельных видов дея­тельности не всегда подлинный «хозяин» собственной личности в целом, а часто лишь ее исполнитель, наня­тый хозяином работник, которого нельзя полностью

письменности Египта и канцелярской мудрости шумерских писцов и кончая «чернильной культурой», на которую жаловался Гердер, и омертвевшими штампами средств информации более поздних вре­мен,— страшная вещь... Нельзя забывать, что общественное мышле­ние воплощается не только в телевизионных башнях, клубах, храмах и статуях или книгах. Оно воплощается и в «церебральных структу­рах» людей особого типа, грамотеев, служителей культуры, «мозго-виков», образующих в каждой области мысли свою ничтожную моно­полию, свою кастовую мафию». Поэтому «мы вовсе не обязаны всегда, без дальнейшего анализа, без distingio, «я различаю», становиться на сторону общественных воплощений» ⁷¹. Но это distingio, это разли­чение (иначе оно и немыслимо вовсе), может быть лишь функцией чего-то, с самой культурой прямо не совпадающего, но подразумеваю­щего свободный и нравственный выбор, т. е. в нашем понимании — функцией позиции личности.

* Б. Г. Ананьев писал по этому поводу, что в единой структуре человека характеристика субъекта деятельности так или иначе вза­имосвязана с характеристиками человека как личности Однако сов­падение личности и субъекта относительно даже при максимальном сближении их свойств ⁷². Другой психолог, В. Г. Норакидзе, справед­ливо подчеркивает, что утверждения «личность есть субъект деятель­ности» и «личность проявляет себя в каждый данный момент как субъект деятельности» вовсе не равнозначны, не эквивалентны между собой ⁷³.

123

 отождествлять с тем, кто будет (сейчас или, быть может, через много лет) принимать и оценивать произведен­ную работу. Можно согласиться поэтому с Н. И. Сардж-веладзе, который пишет, что «субъект деятельности в каждый конкретный момент — преходящее явление;

фактически сколько деятельностей, столько и субъектов деятельности. Но за -этим преходящим субъектом стоит относительно устойчивое и перманентное образование, именуемое личностью. Личность, как относительно устойчивая и перманентная система, имеет множество своих преходящих проявлений в виде субъекта деятель­ности» .

Даже совершение одних и тех же действий, точнее, поступков (или проступков), движимых сходными моти­вами, не уравнивает пути и шансы личностного разви­тия, определяемого внутренним отношением к происхо­дящему (а чаще — к происшедшему), тем, как отразит­ся поступок в ценностно-смысловой плоскости сознания, с какими уровнями этой плоскости будет соотнесен, ка­кой урок сам человек (а не персонифицированная в его лице культура или преходящий субъект деятельности) извлечет сейчас или по происшествии времени из слу­чившегося.  «Каждому,— свидетельствует  писатель М. Ибрагимбеков,— если он захочет вспомнить, будет за что краснеть, просыпаясь по утрам, будет за что испытывать чувство стыда, но для одного эти плохие поступки в сумме составляют опыт, благодаря которому он становится еще хуже, для другого — это раскален­ная решетка, на которой он корчится, но очищается и становится лучше... Но разница между подлецом и до­стойным человеком в том, что они сделали разные вы­воды из своих прегрешений» ⁷⁵.

Теперь о понимании личности как проекции на смысловую плоскость. Если рассмотрение личности со стороны деятельности или усвоения значений, культуры достаточно широко представлено в научной психологии, то психологическое рассмотрение ее со стороны смысло­вой, нравственно-ценностной плоскости разработано по­ка крайне недостаточно. Этим отчасти и объясняется то, что мы уделили этой стороне особое внимание. Нами двигало при этом не только желание в какой-то степени по мере сил способствовать заполнению некоторого пробела общей психологии личности, но и сознание дей­ствительно особой значимости этой плоскости для пони­мания сути человеческой личности, путей ее нормально-

124

го и аномального развития. Как мы пытались показать выше, главным в этой плоскости (плоскости, по нашей классификации, собственно личностного здоровья) ста­новятся не успехи человека и его социальные роли, не сама по себе его продуктивная деятельность, не харак­тер, не темперамент (т. е. то, что можно по преимущест­ву отнести к показателям индивидуально-психологи­ческого здоровья и здоровья психофизиологического), а мера участия, заинтересованности, пристрастности, проникновения его в нужды другого человека, общества, человечества в целом. Если рассматривать человека лишь как индивидуальность, то люди предстанут как бесконечно разные миры, становящиеся все более обо­собленными, особыми, неповторимыми по мере их раз­вития. Через восходящее движение в нравственно-цен­ностной плоскости происходит реальное единение лю­дей, приобщение к той, по словам А. Н. Леонтьева, не всегда видимой индивидом подлинной человеческой действительности, которая не обосабливает человека, а сливает его жизнь с жизнью других людей, их бла­гом ⁷⁶. Сжато и точно сказано у М. М. Пришвина:

«В знании общего дела есть сущность личности, потому что просто индивидуум знает только себя» ⁷⁷. Психоло­гия личности, не приобщенная к этому знанию, зако­нам нравственного мира, будет по своей сути оставать­ся психологией «знающих только себя» человеческих индивидов.

Однако и эта взятая сама по себе точка зрения не является исчерпывающей. Проекция исключительно на данную плоскость может породить представление о лич­ности лишь как решающей и оценивающей те или иные нравственные проблемы и коллизии; при этом бытие начинает рассматриваться только как сценическая пло­щадка, на которой вновь и вновь, на разной обществен­но-исторической основе разыгрывается репертуар че­ловеческих судеб.

Известны слова Л. Н. Толстого о том, что люди де­лают только вид, что воюют, торгуют, строят, главное же, что они делают всю жизнь,— это решают нравствен­ные проблемы. В противовес этому мнению .современ­ная научная психология чаще всего, напротив, либо старается вовсе игнорировать в своих исследованиях нравственную сферу, либо рассматривает ее как некий довесок, добавок к продуктивной деятельности и воз­никающим вокруг нее производственным отношениям.

125

 И тот и другой подход следует признать односторонним, высвечивающим важную, 'но только одну сторону про­блемы, поскольку, если воспользоваться нашей моделью, в первом случае личность целиком и полностью проеци­руется на смысловую, нравственно-ценностную плос­кость, а во втором — на плоскость бытийную, деятель-ностную.

Итак, понятно, что личность в целом не проекция на одну какую-нибудь из представленных плоскостей, но системное образование, по-своему отражающееся в каждой из них *. Если же попытаться все же обозначить принцип, который является сквозным, связывающим всю систему, то для процесса формирования личности таким принципом будет принцип деятельностного опос-редствования ⁷⁸. Суть его заключается в производности личностных образований от реального бытия субъекта и, следовательно, в необходимости при исследовании, воспитании, коррекции личности выхода за рамки са­мих этих образований в мир реальной жизни, в мир деятельностей, их опосредующих. Именно через сово­купность деятельностей, через бытие человека происхо­дит присвоение культуры, происходит удвоение значе­ний (появление субъективного значения данного объек­тивного значения), которое и порождает личностные смыслы человеческого существования. Вне целенаправ­ленной активности, не будучи освоенной деятельностью, культура выступает для человека лишь разрозненным и отчужденным набором значений, правил, норм и т. п. Проходя через деятельность, опосредствуясь деятель­ностью **, эти значения приобретают смысл, порождают особый внутренний план — нравственное сознание с присущими ему уровнями и функциями.

* Отсюда, в частности, ход к типологии личностей: ведь, к при­меру, на одной и той же бытийной, деятельностной основе могут воз­никнуть существенно разные нравственно-ценностные построения и развитая система значений может сочетаться с низким смысловым уровнем (эгоцентризм, группоцентризм).

** Надо сказать, что именно понятие «опосредствование» было первоначально центральной характеристикой деятельности у Л. С. Вы­готского и А. Н. Леонтьева ⁷⁹. В дальнейшем этот момент был несколь­ко затушеван, а деятельность в ряде трактовок стала представляться как самодовлеющая психическая реальность. Видимо, как реакцию на такого рода перегиб можно рассматривать некоторые недавние выступления в научной печати по поводу понятия «ведущая дея­тельность». А. В. Петровский, например, считает, что это понятие вообще лишено достаточных оснований, поскольку определяющим для развития является не какая-либо ведущая деятельность, а тип

126

Итак, мир человеческой культуры предшествует лич­ности и являет собой неисчерпаемый источник возмож­ностей, депо смысловыражения. Однако, прежде чем стать смысловой, внутриличностной реальностью, зна­чения должны быть опосредствованы деятельностью, пройти через жизнь, бытие человека *, которое пред­ставляет собой бесконечное в своих возможностях депо смыслопорождения. Если же попытаться коротко опре­делить взаимосвязь всех трех плоскостей, то это будет следующая формула: смысл есть прошедшее через жизнь (систему деятельностей) человека значение.

Что касается практических, в частности воспита­тельных, психопрофилактических выводов, то эта фор­мула лишний раз свидетельствует о том, что ни значе­ния, ни слова, ни сама по себе активная предметная деятельность не являются гарантами воспитания полно­ценной, нравственной личности. Только слова, значения, соотнесенные, сопряженные с жизнью, пропущенные через нее, через нелегкий труд бытия, через сложную

взаимоотношений личности, которые складываются у нее с референт­ными группами и лицами ⁸ . Такое противопоставление кажется, од­нако, излишне категорическим. Два понятия — «смежличностное об­щение» и «деятельность» (что показано в самих работах А. В. Пет­ровского и его сотрудников) — не только не противополагаются, но прямо подразумевают друг друга, поэтому ведущая (т. е. наиболее соответствующая, лидирующая для данного возраста) деятельность во многом задает круг референтного общения, равно как этот круг видоизменяет характер данной деятельности.

Другое дело, что нельзя сводить все многообразие и взаимозави­симость форм активности -только к одной ведущей деятельности «Ве­дущая» не должна пониматься как «подавляющая». Именно забве­ние этого момента, считает К. А. Абульханова-Славская, привело к тому, что в некоторых психологических исследованиях личностная активность оказалась сведенной к ведущей деятельности ⁸'. Но, на наш взгляд, с водой выплескивается и ребенок — ценнейшая идея стержневого вида, типа деятельности, с которым связывается, ассо­циируется соответствующий возрастной этап и отнятие, отсутствие которого было бы фактическим лишением человека детства или зрело­сти. И разве в последних случаях это не будет игра и труд, т. е. дея­тельности не рядовые, а именно ведущие для соответствующих этапов жизни? Ну а то, что в «производстве» этих деятельностей важнейшую роль играют общение, социальные институты, референтные группы, другие формы активности и т. п., разумеется, безусловно, верно. Ины­ми словами, то, что ведущая деятельность формируема и зависима, пусть даже производив от многих обстоятельств, не умаляет ее значе­ния и не устраняет необходимости ее учета и рассмотрения

* Надо ли говорить, что «проход» этот практически никогда не напоминал собой легкой, увеселительной прогулки. «Жизнь про­жить — не поле перейти»,— говорит пословица, подчеркивая слож­ность и тяжесть реальных путей человеческой жизни.

127

 совокупность и многообразие деятельностей, могут стать подлинной основой нравственного сознания. Сле­довательно, при воспитании необходимо так строить и направлять деятельности воспитанника, чтобы в ходе этих деятельностей, в ходе их развития, их последо­вательных этапов объективные и поначалу как бы вне человека существующие значения и идеалы, прежде всего значения и идеалы нравственные, приобретали личностный смысл, становились собственным, пережи­тым, активным отношением воспитанника к миру *.

Роль воспитателя при этом чрезвычайна, поскольку он выступает как реальное, живое олицетворение, так сказать, держатель тех смысловых уровней, которыми пока не обладает и которые чаще всего и не предугады­вает воспитанник. Но на эти уровни — через общение с прямым или даже косвенным воспитателем, через сов­местные переживания, через совместную деятель­ность — он может со временем подняться **. Всякая высшая психическая функция, писал Л. С. Выготский, обнаруживает себя дважды: сначала как форма взаимо­действия и сотрудничества между людьми, как катего­рия интерпсихологическая, затем уже как функция субъекта, как категория интрапсихологическая. Сход­ным путем возникают, завязываются и смысловые отно­шения к действительности — сначала как бы разделен­ные между ребенком и взрослым, ребенком и его окру­жением, а затем становясь внутренними, собственными отношениями ребенка к действительности. Когда ребе­нок подрастает, роль взрослого, т. е. второго члена на­чального интерпсихологического отношения, может вы­полняться другим человеком, группой, коллективом, обществом, теми или иными событиями и идеями, но путь в целом остается прежним: через деятельность, через жизнь и труд бытия завязываются, осваиваются

* Этот принцип хорошо иллюстрируется следующей американ­ской пословицей: «Расскажи мне, и я забуду, покажи мне, и я запом­ню, вовлеки меня, и я пойму».

" * Когда мы говорим о воспитателе, то невольно подразумеваем нравственное, облагораживающее начало, но нелишне заметить в контексте данной книги, что помимо воспитания позитивного, поло­жительного существует и воспитание негативное. Так, мы увидим ни­же, что в случаях аномального развития человек, например, не просто привыкает к алкоголю, регулярному пьянству, но часто ак­тивно к нему кем-то приобщается (в данном случае — «негативными воспитателями»), вовлекаясь в так называемую алкогольную ком­панию, усваивая через ее лидеров ценностные установки и особое, «алкогольное» смысловое видение мира.

128

все новые и новые аспекты и уровни смысловых отноше­ний к действительности.

Причем, разумеется, жизнь не есть лишь сплошное формирование все новых и новых качеств и образова­ний. Будучи раз сформированными, войдя в целостную структуру смысловой сферы, они начинают свою само­стоятельную жизнь, приобретают собственную инерцию (смысловую установку, по А. Г. Асмолову), порождают собственные требования, т. е. становятся полноценными чертами личности, нравственного сознания, не просто отражающими действительность, но и творящими ее. Поэтому необходимо различать и стимулировать не только активность присвоения, формирования, завоевы-вания тех или иных позиций и смысловых содержаний, но и активность отдачи, активность проникновения, влияния на ценностно-смысловые уровни другого чело­века, других людей. Важные аспекты активности пос­леднего рода были разработаны в «концепции вкладов». Центральным для этой концепции является введенное В. А. Петровским понятие отраженной субъектности, которое «воплощает в себе представление о личностном аспекте бытия человека в мире как формы активного «идеального» присутствия человека в жизни других лю­дей, «продолженности человека в человеке»»⁸². Эта концепция справедливо останавливает внимание на том постоянно действующем личностном, смысловом влия­нии, которое оказывается всяким человеком на окру­жающий его мир. Отсюда личность выступает как иде­альная представленность индивида в других людях, как его «инобытие» в них. Для пояснения этого хода мыслей А. В. Петровский приводит метафорическое сравнение подлинной личности с источником некоего мощного из­лучения, радиации, способной изменять, преобразовы­вать других людей (радиация, как известно, может быть полезной и вредоносной, может лечить и калечить, уско­рять и замедлять развитие, становиться причиной раз­личных мутаций и т. д.). Тогда индивида, обделенного личностными характеристиками, можно уподобить нейт­рино — гипотетической частице, которая пронизывает любую, сколько угодно плотную среду, не производя в ней никаких — ни полезных, ни вредных — изменений. ««Безличность»,— продолжает автор,— это характери­стика индивида, безразличного для других людей, чело­века, от которого «не жарко.и не холодно», чье присут­ствие или отсутствие ничего не меняет в их жизни, не

5   Б С Братусь

129

 преобразует их поведение, не обогащает и не обездоли­вает их и тем самым лишает его самого личности» ⁸³.

Таким образом, человеческую активность можно подразделить на активность присвоения и активность отдачи. Причем их несомненная и тесная связь не оз­начает, однако, их идентичности. Если первая своей энергетикой, мобилизующим действием способствует образованию, структурированию определенной позиции, присвоению и завоевыванию новых свойств и рубежей, то накал, энергетический потенциал второй обнаружи­вает себя через проникающее, «радиационное» влияние на других. Соотношения этих двух видов личностной энергии, личностной активности могут быть существен­но разными. В известной мере их можно уподобить двум каналам, двум руслам, по которым способна распреде­ляться энергия активности. Личность может выявлять себя в какие-то моменты как той, так и другой формой активности, поэтому, в частности, вряд ли стоит гово­рить о «лишении» личности того, кто на рассматривае­мый период «не обогащает и не обездоливает» других, поскольку личностная активность может быть устремле­на просто по другому каналу — каналу присвоения. Несомненна связь активности и с содержательным на­полнением мотивационных устремлений: эгоцентри­ческие ориентации в большей степени переключают, ориентируют активность человека на приобретение, на использование, на превращение окружающего в средст­во достижения своих целей, тогда как алоцентрические, просоциальные устремления по самой сути своей пере­ключают активность на процессы отдачи себя, преобра­зования мира в пользу других. Мир и люди становятся не средствами, но целью. Понятно отсюда, что актив­ность такого рода есть несомненный признак личностно­го здоровья.

Сказанное не означает, конечно, что человек эгоцен­трической ориентации, будучи занят собой, мало влияет на окружающих, не проявляет вовне направленную активность. Напротив, он, как мы упоминали, часто рас­сматривает свои ценности как достойные и должные быть присущими всем и порой не просто в активной, но даже в агрессивной форме пытается навязать, привить их другим. В этом плане следует говорить как бы о смы­словом силовом поле, возникающем вокруг каждого человека, его деятельности и миропонимания. Всякий случай нормального, в нашем понимании, полноценного,

130

ведущего к приобщению к родовой сущности развития создает мощное силовое поле благотворного влияния на других людей, благотворных «вкладов» и возвышающих смысловых преобразований, тогда как всякий случай извращенного, аномального развития создает свое сило­вое поле, на этот раз отрицательного по отношению к задачам достижения человеческой сущности свойства, направленного на низведение помыслов, задач и смы­словых устремлений других до уровня эгоцентризма, а следовательно, в конце концов межлюдской разобщен­ности, психологической войны всех против всех и внут­реннего одиночества каждого из участников этой войны. Вот почему всякая удача воспитания, всякая удача психокоррекции аномального развития есть не просто удача индивидуальной судьбы отдельного человека, счастливое преобразование свойств и структуры его личности, но реальный фактор оздоровления, облагора­живания среды.

Разумеется, речь идет не просто о прямом и беспре­пятственном радиировании смысловых влияний. Чело­век не пассивный восприниматель, экран проекции «ино­бытия», бытия-другого-в-нем, но если продолжить ана­логию с радиацией, может быть либо в разной степени открыт ее проникающим влияниям, либо, напротив, на­глухо закрыт, иметь труднопробиваемую психологи­ческую защиту, подчас капсулирующую его в себе са­мом, отторгающую внешнее влияние как чуждое, заве­домо инородное. Поэтому всякое влияние, чтобы быть действенным, усвоенным, требует в качестве необходи­мого условия ответное усилие, ответную активность принятия, присвоения *. В этом акте должны соединить­ся два вида активности, направленные, настроенные на одну смысловую волну, чтобы в дальнейшем образо­вать, замкнуть, генерировать собой единое смысловое поле. Даже искусство, призванное, казалось бы, прямо, непосредственно транслировать личностные смыслы другим людям, на деле лишено этой способности. Оно до­стигает своих результатов лишь тогда, когда активно

* Отметим, что периоды преимущественного принятия или от­торжения тесно связаны с вышеобозначенными циклами деятель­ности: в переходных потребностно-мотивационных, поисковых состоя-ниях проницаемость для влияния других быстро возрастает, в перио­ды же стабильного развития деятельности, относительного равнове­сия операционально-технической и мотивационно-смысловой сфер сте­пень этой проницаемости всегда заметно меньше.

^*                                                      131

 вовлекает воспринимающего его человека в свою сферу и образует не просто вербальное или чисто эмоциональ­ное воздействие, но особую, всегда совместную, друг к другу идущую деятельностную активность, призван­ную соединить в общем смысловом поле исполнителя и слушателя, актера и зрителя. Недаром говорят не толь­ко о хорошем или плохом исполнителе и актере, но и о хорошем или плохом зрителе, о хорошей или плохой ау­дитории, которая может зажечь и поддержать или пога­сить и затормозить творчество артиста: в первом слу­чае — чутким реагированием, точнее, сопереживанием, а во втором — отчуждением и равнодушием, т. е. раз­общенностью с исполнителем, отсутствием единой сов­местной деятельности *.

Таким образом, мы вновь приходим к утверждению важности идеи деятельностного опосредствования: для того чтобы сформировать устойчивые смысловые струк­туры, необходимо вовлечение человека в такого рода деятельности, в такого рода жизненные проблемы, где бы он мог реально осуществить, отстоять, испытать свои принципы и устремления, где бы они срослись, сплавились с его поступками и деяниями, стали личност­ными ценностями, т. е. осознанными смысловыми обра­зованиями, направляющими и оправдывающими весь конкретный ход его жизни. Такое деятельностное опос-редствование важно и для воспитания, и для коррекции отклонений личности, с той, однако, существенной раз­ницей, что в первом случае мы исходим из представле­ния о еще не сформированной личности, достаточно от-

* Заметим, однако, что и в случае образования такой сов­местной деятельности, возникшего общего смыслового поля воспи­тательное, преобразующее личность воздействие искусства имеет из­вестные пределы и ограничения. Пределы эти обнаруживаются уже за дверью театра, когда зритель возвращается в привычный ему мир жизни, в мир его субъективных деятельностей, их иерархии, накатанных смысловых отношений и установок. И тот, кто только что сочувствовал Гамлету (а в театре это делают практически все), ведет себя как Полоний или даже Розенкранц. Искусство растормо­зило, всколыхнуло, показало возможность нового видения мира, пусть даже — по Аристотелю — очистило (катарсис) человека, но если все это не будет подкреплено его дальнейшей конкретной дея­тельностью, его жизнью, трудом и подвигом его бытия, эффект окажется временным, собственные смысловые образования останут­ся почти не затронутыми. Еще В. Джеймс приводил в пример ба-рыньку, которая проливает в театре слезы над страданиями просто­людина, в то время как ее кучер стынет на морозе у театрального подъезда.

крытой нашим влияниям, а во втором — о личности уже сформировавшейся, и, следовательно, если в первом случае мы готовимся личность строить, то во втором — нам предстоит ее перестраивать. В обоих случаях про­движение возможно лишь тогда, когда работа и воспи­тателя, и коррекциониста основана на знании внутренних законов развития личности, знании того, что есть норма этого развития, к чему в итоге следует направлять стре­мления человеческой личности. В этой и предыдущей главах мы пытались обосновать некоторые ответы на эти вопросы и наметить ряд самых общих положений, гипо­тез о нормальном и аномальном развитии личности. Ра­зумеется, за рамками раздела осталось значительно больше проблем, нежели вошло в него, что объясняется не только нежеланием говорить скороговоркой о важ­ных вещах, но и тем, что в нашу задачу входило не отыс­кание как можно большего количества детерминант, частей, свойств личности, а попытка определить неко­торые стержневые, главные проблемы и ракурсы, ис­ходя из которых возможно в дальнейшем проникнове­ние и в более частные области.

...Однако любые теоретические рассуждения, сколь бы полны, искусны, изощренны они ни были, не в силах до конца разрешить ими же вскрываемые проблемы и противоречия. Для разрешения теоретических споров о личности необходимо вернуться на землю, к предме­ту, их порождающему,— самой реальной жизни. Но как психологу подойти к объективному исследованию жизни личности и возможно ли это в принципе?